Книга «Жизнь на пути правды (Митрополит Филарет из рода Вахроме­евых)» icon

Книга «Жизнь на пути правды (Митрополит Филарет из рода Вахроме­евых)»


Смотрите также:
Вахромеев К. В....
Составители: Филарет, Митрополит Минский и Слуцкий, Патриарший Экзарх всея Беларуси (Вахромеев К...
Составители: Филарет, Митрополит Минский и Слуцкий, Патриарший Экзарх всея Беларуси (Вахромеев К...
В сербии и России отметили 620-ю годовщину Косовской битвы...
Жизненный путь...
Перевод с английского Юрия Фридштейна...
Вопросы: Укажите название иконы...
Книга третья
Сценарий литературной композиции «доля шутки доля правды»....
Книга полна юмора. Вней нет неправды. Вней не приукрашивается собственная жизнь и жизнь вообще...
Интегрированный урок-исследование "Экологические проблемы и пути их разрешения" Экологическая...
Источники и редакции Русской Правды...



Загрузка...
страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11
вернуться в начало
скачать
Война

В очередной летний отпуск в 1941 году я собирался пойти в конце июня. В музыкальной школе Советского района этот срок я согласовал с директором школы Яковом Ефимовичем Гальпериным, а в училище Московской государственной консерватории — с его руководством,
о чем у меня даже сохранились справки. В справке музыкальной школы Советского района от 14 июня говорилось: «...находится в отпуске с
16 июня 1941 г. по 10 августа 1941 г.», а в справке училища консерватории от
19 июня 1941 года говорилось: «...разрешается очередной отпуск с 21 июня по 15 августа включительно». Итак, отпуск в 1941 году я получил накануне войны!

В это лето мы собирались с Александрой Фёдоровной поехать опять в наше любимое Коренёво, но в то же время колебались. Было много симптомов, которые заставляли быть начеку: всю весну шли учебные светомаскировки; разноречивые газетные сообщения об обстановке на западе; оккупация немцами Польши; поездка Молотова в Берлин, когда на город уже совершались налеты английской авиации в ответ на варварские бомбардировки немцами Ковентри, важного промышленного центра Англии, в ноябре 1940 и апреле 1941 годов.

В воскресение 22 июня утром я пошел с детьми в магазин на Добрынинскую площадь с намерением купить Кирюше большой мяч, и вдруг слышу на улице трансляцию выступления В.М. Молотова с сообщением о нападении немецких войск на нашу западную границу по всему ее фронту и о бомбардировке ими многих населенных пунктов.

Мы сейчас же вернулись домой, Шура попросила меня пойти в продуктовые магазины и купить кое-что из товаров первой необходимости, с тем чтобы не выходить лишний раз на улицу. В магазинах на Полянке в толпах покупателей уже чувствовалось нервозное состояние.

Все наши планы рухнули! Через день, 24 июня в Москве была объявлена первая воздушная тревога (к счастью, как потом мы узнали, учебная). В тот момент Шура очень волновалась и решила пойти в бомбоубежище, как это было в свое время объявлено правилами противовоздушной обороны.

Убежище находилось в нашем переулке, в доме, где жила семья скрипача профессора Б.О. Сибора. Шурой заранее были заготовлены для каждого из нас аварийные заплечные мешки с соответствующим содержимым. Даже для Киры она сшила маленький мешочек. Мы надели на себя эту амуницию и пошли в убежище. Туда уже набилось много народа из прилегавших домов. Пришлось все время стоять, присесть было негде. Из семьи Сибора в бомбоубежище никого не было. Это наводило на мысль, что тревога, наверное, учебная и они, видимо, знали об этом от кого-либо из ответственных по убежищу лиц.

Вообще же порядка там было мало. Спустя некоторое время был дан отбой. Вот так «весело» мы провели день моих именин! Обдумав создавшееся положение, посоветовавшись с Шуриной мамой и Марией Фёдоровной, мы решили поехать в Белые Столбы к нашим прежним хозяевам. Сперва поехала с детьми налегке Шура. Я их проводил на поезд, и мы условились, что на следующий день я соберу все самое необходимое и привезу на дачу. Так я курсировал несколько раз.

В тот день, когда я провожал Шуру с детьми, на перроне Павелецкого вокзала встретил Елену Наумовну Каценеленбоген — преподавателя музыкальной литературы музыкальной школы Советского района. Она только что проводила свою малолетнюю племянницу, эвакуировавшуюся с какой-то детской организацией, а сама не решила, что предпримет в дальнейшем. Я сказал ей, что отправил свою семью на дачу.

Когда мы на даче более или менее устроились, то к нам приехали Анна Павловна и Мария Фёдоровна; квартиру они поручили оставшимся в доме родственникам. Первый месяц войны для Москвы прошел относительно спокойно. Налеты на Москву начались в ночь на 20 июля. Мария Фёдоровна поехала накануне в Москву с намерением там переночевать, а утром вернуться обратно. Получилось так, что на ее долю выпало пережить эту трудную первую ночь. Мы почти всю эту ночь не спали, наблюдая за возникавшим над Москвой заревом пожаров. Заснули мы лишь на рассвете, когда уже был дан отбой.

Мы очень волновались за наш дом, и я решился поехать утром в Москву. Когда поезд проходил окраины города, то уже были видны поврежденные здания и обгоревшие постройки.

Недалеко от нашего дома на Пятницкой улице бомба большого калибра разрушила медицинский институт. Я шел с вокзала пешком. Выйдя переулком на Пятницкую, я оказался прямо перед этим зданием, которое еще тлело. Первое впечатление было гнетущее. Прекрасное старой постройки здание лежало в руинах. Подойдя к нашему дому, я убедился, что он невредим.

В этот период тревоги объявлялись почти ежедневно. Некоторое время спустя я поехал узнать, в каком положении находится музыкальная школа Советского района. Несмотря на то, что я формально находился в отпуске, меня беспокоил этот вопрос, и морально я считал себя обязанным явиться туда. Что же я застал там?

Школа и все прилегающие к ней здания в этом квартале и районе были целы. В этот день в школе дежурила наша сотрудница, сейчас не могу вспомнить, кто именно. От нее я узнал, что Я.Е. Гальперин уехал с семьей из Москвы в эвакуацию. Видимо, его отпустили официально, по согласованию с Управлением по делам искусств Мосгорисполкома. Я выразил удивление, почему же меня об этом не поставили в известность. Мне ответили, что Яков Ефимович сказал: «Варфоломея Александровича не надо сейчас беспокоить, у него призывной возраст, и он, наверное, будет вскоре мобилизован в армию».

Откровенно говоря, в тот момент я обиделся на него. Зная, что я в Москве, он должен был бы вызвать меня и передать школу мне как его заместителю, независимо от того, какое решение примет управление в дальнейшем. Яков Ефимович знал о статье, освобождавшей меня от военной службы, но, думаю, что ему в тот момент было просто неудобно перед окружавшими его близкими людьми, в том числе и передо мной, что он бросает свое детище на произвол судьбы...

На его место для охраны имущества и других административных дел по консервации школы был назначен по совместительству Асриев — инспектор музыкальных учебных заведений Мосгорисполкома. От той же сотрудницы я узнал, что в школе установлено ночное дежурство работников нашего коллектива, добровольно изъявивших желание участвовать в этом. Я просил включить меня в список дежурных и назначить мне день. В ту ночь, когда я дежурил, тревога была объявлена, но в целом ночь прошла относительно спокойно.

10 сентября я опять заходил в школу к Асриеву за справкой, аналогичной той форме, по которой выдавались справки всем преподавателям, в том, что с 11 августа (день явки на работу после отпуска) я нахожусь
«в отпуске без сохранения содержания ввиду временного закрытия детских музыкальных школ до особого распоряжения». Спустя месяц я еще раз приходил в школу за справкой, удостоверявшей весь срок моей работы в музыкальной школе Советского района с сентября 1935 по 10 октября 1941 годов (шесть лет). Обе упомянутые здесь справки у меня сохра­нились.

Скажу, чтобы более не возвращаться к этому вопросу, что 16 июня 1942 года, к моему удивлению, я получил письмо от Я.Е. Гальперина, который, делая наивный вид, год спустя после своего отъезда, собрался со мной беседовать, пытаясь прощупать обстановку, с намерением возвратиться. Я ответил ему подробным письмом: высказал все начистоту, что чувствовал и думал о его отношении к нашему общему делу и людям, с которыми он работал бок о бок в течение шести лет...

И все же, несмотря на мои огорчения, причиненные им, скажу, что ценил его как музыканта, испытывал к нему уважение как к авторитету в вопросах музыкального исполнительства. Он, в свою очередь, ценил мои посильные организаторские способности, знания в теоретической области, а также мой педагогический опыт, хотя еще и не продолжительный.

После возвращения из эвакуации Яков Ефимович был однажды у нас в Щетининском переулке, бегло рассказал, что работал музыкальным руководителем в одной из военных частей за Уралом. Разговор о совместной работе не возникал.

В тот период я уже вновь работал в музыкальной школе училища консерватории и в музыкальной школе Бауманского района, а он стал возрождать свое детище — музыкальную школу Советского района. Спустя некоторое время он отпраздновал свое 60-летие, официальная часть которого прошла в Доме архитекторов. Товарищи из числа руководителей музыкальных школ просили меня, по старой памяти, провести это собрание и обратиться к нему с приветственным словом от их и моего лица. Что я и выполнил.

Яков Ефимович был человек больной, у него когда-то была язва желудка, ему сделали удачную операцию; было это еще задолго до войны. По возвращении из эвакуации он почувствовал себя хуже. В результате вновь серьезно заболел и умер в 1952 году.

Из дальнейшего будет видно, что после разгрома немецких войск под Москвой можно было, даже и в трудных военных условиях, возобновить работу музыкальных школ там, где администрация зорко охраняла государственное имущество. Так оно и получилось. Уже в феврале 1942 года я был назначен заведующим учебной частью курсов общего музыкального образования Ленинградского района в «Соколе».

По рекомендации заведующего Отделом музыкальных учебных заведений Мосгорисполкома Н.Н. Каретникова я направился на курсы. Там меня приветливо встретил директор Михаил Аронович Консисторум и предложил возглавить учебную часть, теоретический отдел и взять нагрузку учебных часов по любой из дисциплин, которые я обычно вел. Указанная встреча состоялась 23 февраля 1942 года, в день Советской Армии.

Прежде чем продолжить рассказ о моей учебной работе в 1941/42 учебном году, надо опять на время вернуться к домашним делам.

За городом мы пробыли до октября. Стало холодно и неуютно, к тому же налеты вражеской авиации уже не были столь систематичны, как в первые месяцы. Кроме того, надо было позаботиться о какой-либо работе и о хлебе насущном. В Москву мы вернулись 2 октября. Прежде всего я установил контакты с моими учениками по фортепиано — школьными и частными, которые находились в городе. Ими оказались Валерий Миронов, Лев Ливанов, Глеб Савельев, Валерий Николаев, Дина Котляр, остальных сейчас не припомню. С указанными учащимися я начал более или менее регулярно заниматься, насколько это позволяла обстановка.

Как известно, наиболее напряженным периодом в Москве были вторая половина октября и первая половина ноября. Когда же в начале декабря немцев отбросили от Москвы на всех направлениях, у жителей города было такое состояние, словно гора с плеч упала.

Руководители временно закрытых музыкальных школ, находившиеся в Москве, стали проявлять инициативу по подготовке их к открытию; помогали им в этом и родители. Каким-то путем до меня дошли слухи, что в Глазуновской музыкальной школе идет интенсивная работа в этом направлении. Небольшой особняк в укромном Еропкинском переулке на Остоженке (ул. Метростроевская), был мне знаком, я в нем работал до войны. В доме был хороший подвальный этаж, туда были свезены инструменты из некоторых музыкальных учебных заведений. Охраняла все это имущество бывшая бухгалтер и завхоз этой школы, и я был с ней знаком.

Когда я туда пришел, то она, что называется, ухватилась за меня и просила, чтобы я согласился работать в школе в качестве заведующего учебной частью и помог бы ей наладить учебный процесс, провести испытания желающих вновь поступить в школу. У нее была связь с прежним родительским активом, который она уже частично привлекла к работе.

С Отделом учебных заведений этот вопрос был согласован, поэтому она уже принимала плату за обучение от старых учащихся по существовавшему ранее тарифу, а также заявления от вновь поступающих.

Я стал там изредка бывать, чтобы находиться в курсе дел; знакомился с преподавателями, которые заходили в школу. Наступал новый год, после которого предполагалось открыть школу. Однако когда бухгалтер пошла в банк, чтобы сдать деньги на текущий счет, то там потребовали от нее представить отношение от Управления по делам искусств. Когда же она обратилась по этому вопросу в управление, то ей сказали, что Моссовет решил временно воздержаться от открытия школ, мотивируя это тем, что детей в Москве нет, большинство их эвакуировано.

Таким образом, вопрос этот остался открытым до весны. Мне пришлось некоторое время туда заходить в часы приема и помогать бухгалтеру отвечать на запросы родителей.

Однажды при мне пришла одна гражданка и очень просила рекомендовать ей до открытия школы кого-либо из преподавателей, чтобы позаниматься с ее сыном. Заведующая хозяйством попросила меня поговорить с просительницей по этому вопросу. Я вышел в приемную и спросил, в чем состоит ее просьба. Она повторила свою просьбу указать ей педагога, который бы мог проверить данные ее сына и позаниматься с ним. Не дожидаясь моего ответа, она добавила: «Может, Вы согласились бы прослушать мальчика и позаниматься с ним?». Она так просила меня, что мое родительское сердце дрогнуло, и я согласился... Алик Леонов22 оказался музыкальным. Я начал с ним заниматься, и он стал делать успехи.

В то время ему было 13–14 лет, следовало спешить. В общеобразовательной школе у него тоже был перерыв, и Александра Филимоновна опасалась, что его могут мобилизовать на трудовой фронт. Примерно через год, весной 1943 года, я устроил его в музыкальную школу при училище консерватории, в класс контрабаса. На приемных испытаниях его слушал профессор Цейтлин и положительно отозвался о его слуховых и физических данных. По окончании музыкальной школы он был принят в училище, а затем в консерваторию. Таков результат той памятной встречи на рубеже 1941–42 годов.

После Нового года я продолжал занятия с моими учениками по фортепиано. Несмотря на мою скромную работу в этой области, я должен все же здесь признаться, что мне казалось тогда, да и теперь кажется, что, прилагая все усилия для продолжения этих занятий с оставшимися в Москве моими учениками, я выполнял полезное дело. Вот несколько записей из моего дневника того времени, рисующих ту обстановку, в которой приходилось жить и работать в первый год войны:

«6 апреля 1942 г. А ночь опять была неспокойная, стрельба в 2 часа и около 4 часов. Сбросили бомбу совсем близко — в Ленинский Совет; наш дом основательно тряхнуло, стекла целы. Но опять это вселяет беспокойство за будущее.

14 апреля. Всю осень и зиму, в «тревоги», под обстрелом и бомбежкой я не прерывал этой работы. Помню, как однажды в октябре 1941 года я занимался с Валей Николаевым во время «тревоги», и где-то по соседству была сброшена бомба. У них в квартире все пошло ходуном...

В начале марта при выходе с урока от Леоновых на Пироговской улице меня застала сильная стрельба (это было в марте 1942 г.) Небо было ясное, звездное. Трассирующие пули перерезали небо в разных направлениях и рассыпались грудами огней, словно искры из паровозной трубы. Так я и шел домой: постоишь немного в парадной какого-нибудь дома и опять скорее спешишь домой. Если переживем, то воспоминаний будет много и, пожалуй, на всю жизнь.

^ 16 апреля 1942 г. В пять часов дня состоялся вечер учащихся моего класса у Валентины Александровны Ильиной. Играли также и ее ученики. В   основном все прошло довольно удачно. Глеб и Дина получили отличные оценки. Валерик и Валя были сегодня несколько бледнее. Алик Леонов находился на высоте своего положения, играл хорошо, сделал все, что ему было сказано, и не смутился новой для него обстановкой. Интересно, что можно будет с ним сделать в дальнейшем?

18 апреля 1942 г. С утра, вернее, с ночи чувствую себя очень скверно, болит голова и всё тело; очевидно, грипп. Сегодня педагогический совет на курсах. Мой доклад, — и я не мог из-за этого оставаться дома. Сейчас же после доклада вернулся домой и лег в постель. Температура — 37,7. На Моск­ве-реке ледоход в разгаре.

19 апреля. Лежал полдня, потом сел за стол и занялся корреспонденцией... Сейчас чувствую себя лучше, думаю завтра сходить на уроки... Сегодня написал И.П. Мусину, с которым с осени потерял связь, так как телефоны у него на квартире и в школе выключены... Мне очень хотелось бы с ним работать. Я люблю четкую организацию, а он мастер этого дела.
В нашей области, когда имеешь дело с большим коллективом преподавателей, педантичность бывает куда как полезна! До сих пор руководство, с которым мне приходилось и приходится работать, меня не удовлетворяло в этом отношении.


27 апреля. Все эти дни протекли однообразно. С четверга я уже работал... Кирюша тоже заболел вскоре после меня (21 апреля). Сейчас стало лучше, — поправляется. Температура нормальная, но надо выдержать, чтобы избежать осложнений, памятуя его слабые ушки, которые при любом заболевании у него дают себя знать.

^ 29 апреля. Утром работал на своем импровизированном огороде.
Теперь понемногу ежедневно надо им заниматься.


На курсах состоялась хоровая репетиция, пришло довольно мало учащихся, но работали продуктивно.

13 мая, среда. Давно я не открывал страниц моего дневника, чему была своя причина. Болела правая рука (растяжение сухожилия) от работы на огороде. И сейчас еще боль не совсем прошла. Четыре дня держал руку в шине... Делаю горячие ванны, которые имеют целительное свойство... 10 мая на курсах состоялся концерт учащихся, посвященный первому мая. Пел мой так называемый хор, буквально слепленный в несколько занятий, но вышло довольно прилично. Сравнить с прежними моими работами, конечно, совершенно невозможно: как говорят — «небо и земля».

8 июня, понедельник. Недели полторы, как совершенно здорова рука. Это время по утрам и вечерам работал у себя на огороде... Кое-что посадил и посеял, есть уже всходы. Очень уставал, но хотелось использовать каждый свободный кусочек земли... На работе все течет нормально, по-старому. Михаил Аронович 6-го в субботу давал второй концерт в пользу строительства танков (первый состоялся 17 мая). Он играет хорошо, в техническом отношении вполне совершенно. Видимо, очень способный человек, но не работает так, как это следовало бы при его данных. Он мог бы быть блестящим пианистом...

Сегодня первый день работала на курсах В.А. Ильина, ее пригласил Михаил Аронович, она случайно зашла ко мне по одному делу, а он с ней разговорился и предложил закрепиться со своими учениками сейчас, а не с осени, с тем чтобы если откроются с сентября школы, то она была бы уже в штате. Я давно ей предлагал, но она все колебалась, а теперь решила, так как по состоянию здоровья не может больше быть донором.

23 июня. ...На курсах была Татьяна Ивановна Мушенко. Вел с ней переговоры о работе. Я решил ее пригласить, чтобы обеспечить ей работу с осени, а сейчас поручу две группы. Она, видимо, довольна. Шитье ей на­доело.

24 июня. Сегодня день моих именин. Всегда, бывало, в этот день мы уже на даче. Приятно вспомнить прошлые годы... Утром поехал с Кирюшей в садоводство на Воробьевы горы за рассадой, купили капусты и помидоров. Высадил в своем огороде при доме».

Был у меня еще огород в Покровском-Стрешневе. В.А. Ильина предложила мне взять на ее участке часть свободной земли. Трамвай не доходил до этого района, приходилось добираться пешком около двух километров. Вообще же, за это время я очень устал от огородных дел, не хватало сил, делал все, что только мог. Но было это необходимо, надо было думать о зиме, которая явно обещала быть очень тяжелой.

21 марта Кирюше исполнилось семь лет, и мы решили начать учить его игре на фортепиано. Первый урок с ним у меня состоялся 7 апреля — это был третий день Пасхи. Сперва он очень смущался, но потом постепенно все вошло в норму.

Ввиду того, что общеобразовательные школы в Москве были закрыты, Оля осталась не у дел. Лишь в апреле ей удалось поступить в авиационный техникум им. Орджоникидзе. 10 апреля она начала занятия. Занимались они всю весну и часть лета.

2 августа у них закончились все экзамены, и их группу направили на сельскохозяйственные работы в колхоз. Оля проработала там только одиннадцать дней и заболела фурункулезом. Ее отпустили домой. 26 августа она с трудом вернулась, были помехи в пути из-за неорганизованности администрации. Потребовалось время для того, чтобы приостановить процесс заболевания.

В конце лета в нашем доме произошло печальное событие. Муж Елизаветы Фёдоровны Михаил Васильевич Евстифеев серьезно заболел. 16   июля ему сделали операцию желудка в связи с раковой опухолью. 12   августа его привезли из больницы домой, но улучшение его состояния не наступало, и 10 сентября он скончался...

На курсах к этому времени у меня началась довольно напряженная работа: окончание первого военного учебного года (каникул не было), а с 10 сентября уже начало нового 1942/43 учебного года. Я был занят подведением итогов за прошедшее время, одновременно размещением учащихся нового приема по классам и составлением расписания занятий наступающего учебного года.

6 сентября состоялся отчетный концерт курсов общего музыкального образования Ленинградского района в зале Московского авиационного института. В акустическом отношении зал был очень хороший. Концерт, разумеется, оставлял желать лучшего, но, учитывая условия, в которых протекала работа, с достигнутыми результатами можно было мириться. Этим я закончу воспоминания о первом военном годе.

^ Второй год войны

В середине сентября 1942 года начались занятия на курсах в «Соколе» (это был второй учебный год военного периода). В музыкальной школе училища консерватории уроки с детьми тоже начали возрождаться, по мере возвращения прежних учащихся, а также и с поступающими вновь. В   училище сделать это было легче, так как оно официально не эвакуировалось; занятия в нем продолжались и в первый год войны с оставшимися в Москве студентами.

13 сентября я провел на курсах первое занятие в теоретических группах, а в школе училища начал уроки 14 сентября. Там организовалась пока одна группа, вследствие этого возрастной состав в ней оказался неравномерным — от 7 до 13 лет...

26 сентября исполнилось 16 лет со дня нашей свадьбы — почти половина жизни. «Все эти годы мы работали, порой терпели лишения, надеясь, что наши труды приведут к более обеспеченной и спокойной жизни... вот и привели!..» — такая «минорная» нотка нет-нет, да и проглядывает в записях моего дневника того времени. Это, разумеется, понятно, если принять во внимание, что нервы находились тогда в постоянном напряжении.

Заботы о завтрашнем дне неотступно держали людей в тисках... Хотя мои огородные труды дали к осени ощутимые результаты, однако этого было недостаточно, чтобы растянуть запасы овощей и картофеля на осень и зиму.

Поэтому в декабре я предпринял поездку в колхоз «Сенницы» за продуктами, причитавшимися Оле в счет ее трудодней, которые она провела там на работах минувшим летом.

Предварительно я запросил об этом правление колхоза. Получив от них подтверждение и справку с расчетом полагавшихся ей продуктов за одиннадцать трудодней, я обратился в органы милиции за пропуском на выезд из Москвы. 15 декабря я тронулся в путь.

Поездка в основном удалась, но одному, разумеется, было трудно пускаться в такую дорогу. От станции Озёры до Сенниц надо было идти пешком в неизвестном для меня направлении, а это примерно километров десять. Поезд пришел в Озёры около двенадцати часов ночи. Согласно комендантскому часу, с вокзала можно было выйти только в 5 часов утра. Было еще совершенно темно. Ориентироваться мне помогли редко встречавшиеся люди.

Предварительно надо было пересечь наискось плохо замерзшую Оку. Перед этим несколько дней была оттепель. Единственным «транспортным средством» у меня были легкие детские саночки, которые я захватил для предназначавшегося по трудодням «фуража». К счастью, к утру погода прояснилась, начало довольно сильно подмораживать, и идти стало легче.

Когда я спустился с берега к реке, то увидел, что с противоположной стороны мне навстречу едут розвальни, которые трусцой тянет деревенская лошадка. Это обстоятельство придало мне смелости, и я уверенно пошел по проторенной дороге через Оку. На противоположном берегу дорога углублялась в довольно густой лес. Было еще темно, и я старался держаться дороги, чтобы не сбиться с пути.

Выйдя в поле, я увидел вдалеке селенье. Им оказалась небольшая деревня, стоявшая на пути в Сенницы. Пройдя еще некоторое расстояние, я увидел очертания села, располагавшегося в излучине Оки. Добравшись до цели, я сразу направился в правление колхоза.

Председатель встретил меня довольно приветливо, сделал расчет, написал направление кладовщику и дал указание одной одинокой крестьянке приютить меня для отдыха. В Сенницах я провел два дня. На следующий день по приезде я походил по прилегавшим селениям с целью кое-что обменять на муку или зерно в дополнение к полученному в колхозе. Из районного почтового отделения я телеграфировал домой, сообщив о моем благополучном прибытии и о дне моего возвращения.

В Москву я вернулся утром 19 декабря. На вокзале меня встретил Владимир Фёдорович (брат Александры Фёдоровны) и помог мне добраться с поклажей домой. По приезде я сразу лег в постель и отдыхал почти целые сутки.

В начале зимы 1942 года произошел решающий перелом в военных действиях на Украинском фронте. 19 ноября началось генеральное наступление наших войск под Сталинградом. Эта операция была тщательно подготовлена Верховным главнокомандованием и завершилась 2 февраля 1943 года сокрушительным разгромом немецких войск, сосредоточившихся как под Сталинградом, так и на подступах к этому району. Там были окружены 22 дивизии, в среднем 300 000 человек, из которых 91 000 была взята в плен, а большее число — уничтожено. В числе пленных было 24 генерала, 2000 с лишним офицеров во главе с генерал-фельдмаршалом Паулюсом. Победа под Сталинградом имела историческое значение! Этой зимой исполнится 40 лет со дня славной героической эпопеи...

После зимних каникул в училище у меня стало уже 4 группы сольфеджио. С учениками по фортепиано я занимался у себя дома или же у них на квартирах, так как на курсах стоял холод и запустение. В этот период Консисторум почти забросил руководство курсами, находясь в постоянных концертных поездках. Это, разумеется, ему было выгодно, и он заботился о своем благополучии больше, чем о служебных обязанностях. Со второго полугодия я отказался от заведования учебной частью на курсах, оставив лишь педагогическую нагрузку. Устал и потерял всякий интерес к тому, чтобы бесплодно тянуть эту лямку. Приятно работать, когда сознаешь, что твой труд приносит пользу, а здесь надо было затыкать прорехи за теми, кто бездумно наносил вред всему учебному процессу...

В то время я предполагал, что, когда обстановка прояснится, то для меня будет целесообразнее вернуться на основную работу в училище консерватории, а совместительство взять в более удобном районе и в более благоприятных для работы обстоятельствах.

По инициативе Валентины Александровны Ильиной в марте 1943   года у меня состоялись переговоры с директором музыкальной школы Бауманского района Лидией Михайловной Фёдоровой, которая предложила мне заведование учебной частью школы и педагогическую работу по моему усмотрению. Я поставил перед ней ряд своих условий, с которыми она согласилась. Но мне казалось тогда, что все это закончится опять одними разговорами, как это было осенью и зимой в прошлом учебном году.

16 марта я вновь встретился с Фёдоровой. Консисторум оказался все-таки непорядочным человеком: наговорил Каретникову, что я якобы не справился с работой на курсах и поэтому ушел в отставку! Он сам палец о палец не ударил для дела, но свалил вину за развал работы с больной головы на здоровую. Многое я бы мог привести здесь в свидетельство правдивости моих слов, но — дело прошлое...

Чтобы закончить рассказ о переходе на работу в детскую музыкальную школу Бауманского района, скажу, что 21 марта Валентина Александровна сообщила мне, что приказ по школе уже есть, и Фёдорова просит меня срочно к ней зайти. На другой день утром я был у Фёдоровой; она сказала мне, что все наши условия остаются в силе и что она ждет от меня окончательного «да».

Отдел учебных заведений в лице Каретникова обещал не вмешиваться в дела школ и дал директорам полную власть действовать по их усмотрению. Я условился с Лидией Михайловной, что 24 марта мы встретимся уже в школе на Ново-Басманной улице в 5.30 дня. Я предполагал более конкретно согласовать все вопросы на месте. С одной стороны, думал я, может быть, сейчас и не время браться за это дело, а с другой — надо было закрепиться здесь, так как с осени я решил уйти с курсов в «Соколе».

25 марта исполнилось два года с тех пор, как в зале Дома ученых был мой хоровой концерт. Я всегда вспоминаю этот день с особым, теплым чувством удовлетворения и грусти. Это была «лебединая песня» моей работы в музыкальной школе Советского района. Я очень любил эту школу. В свою работу там я вложил много посильного труда, опыта и знаний. Теперь надо будет привыкать к новой обстановке, новым людям, налаживать с ними товарищеские отношения и в то же время устанавливать привычный для меня порядок учебной работы.

Здесь я отклонюсь ненадолго в сторону семейных дел.

21 марта Кирюше исполнилось 6 лет. Как жаль, что нельзя было отметить этот день по-настоящему! Последнее время он стал заниматься на фортепиано лучше, многое стал понимать, и я надеялся, что в дальнейшем он будет продвигаться хорошо.

В начале апреля заболела воспалением легких мама Александры Фёдоровны — Анна Павловна. Первое время болезнь протекала нормально, но 11 апреля наступило резкое ослабление сердечной деятельности и легкий паралич. Снизить температуру не удавалось, организм ослаб за эти годы и не мог бороться. 14 апреля врачи констатировали безнадежность ее состояния. Больная пищи принимать не могла и в сознание почти не приходила. 16 апреля в 3 часа 10 минут она скончалась. Я стоял у ее постели с врачем Фёдоровой, которая пришла за несколько минут до смерти.

19 апреля состоялись похороны Анны Павловны. Отпевали ее в храме на Якиманке, а похоронили на Даниловском кладбище, там, где был похоронен наш сын Шурик. На поминки собрались все родные. Из посторонних были только Алексеевы и Павловы.

29 апреля Шура «дебютировала» в хоре у Константина Селивестровича Алексеева. Я радовался этому обстоятельству. До сих пор она не могла работать по той причине, что хозяйственные заботы военного времени и домашние условия нашей семьи не давали ей этой возможности. Теперь она могла хоть немного отвлечься от постоянной суеты, и к тому же не без пользы.

Весна в 1943 году была ранняя. 25 апреля, в первый день Пасхи, на улице было тепло, как летом. Лопнули почки на тополях, пробивалась зелень. Накануне мы с Олечкой были за заутреней на Якиманке, храм был полон народу. Простояли четыре часа. Я получил большое удовлетворение. Дома хорошо и спокойно. Не столе было чем отметить праздник: хотя и скудно, но все же не как обычно.

После праздника начал свою «огородную кампанию». Получил разрешение вскопать небольшой участок на прилегающем с тыла к нашему дому дворе (во время налетов было дано указание разобрать все деревянные заборы внутри дворов). Вскопанный участок я огородил железными брусьями и проволокой. Земля здесь оказалась плодородной, благодаря тому что в свое время, когда был забор, сюда сваливали мусор и выливали помои. Вот все это и перепрело.

Свой прошлогодний огород на нашем дворе я тоже возобновил и этим в городе ограничился. В пригородах же оставил за собой участок в Соколе и в Домодедове — участок Анастасии Фёдоровны площадью в 290   квадратных метров, который надо было обработать. Я ездил туда несколько раз: с Василием Степановичем, Татой и два раза с Олей и Кирюшей, который замечательно помог мне убрать дерн, а последний раз сам сажал картофель...

24 мая, в день его именин, было очень прискорбно, что нельзя было отметить эту дату, как бывало прежде, но он стойко переносил все лишения.

По окончании учебного года, 8 июля, Оля уехала по направлению техникума работать в совхоз в Барыбино, который находился в 20 километрах от станции. Она писала нам несколько раз и звала меня приехать. Но по прошествии некоторого времени известила, что больна, и просила вызвать ее телеграммой. А через день приехала сама. Условия для работы там оказались плохими. К этому времени Шура начала работать в Бауманской музыкальной школе в должности секретаря учебной части. В мае я прошел очередное обследование во ВТЭКе: подтвердили II группу инвалидности, а в июле прошел военную перерегистрацию в Краснопресненском военкомате. Оставили ту же статью, которую дали в последний раз, по новому приказу расписания болезней, и выдали новый билет.

* * *

22 июня 1943 года исполнилось два года войны. В этот день в Елохове совершался торжественный молебен о победе. Присутствовали представители дипломатического корпуса, служило все духовенство Москвы. Провозглашалось «многолетие» победоносному воинству и Верховному главнокомандующему. Вот как оборачивались события!

В сообщении Информбюро по итогам войны за два года говорилось, что победа над Германией возможна лишь при условии открытия второго фронта. А союзники пока только бомбят Сицилию, Сардинию и юг Италии. Достается главным образом портам и аэродромам. Хотя города тоже были под угрозой.

Теперь я вернусь к моей работе за прошедшее время. В этом учебном году занятия проходили, как и в прошлом году, почти все лето с небольшим перерывом в августе. 28 апреля Дзержинские курсы (где директором была Ахманова) давали концерт в госпитале МОКИ. Явка детей в мой хор была хорошая — всего 70 человек. Пели вполне удовлетворительно. К сожалению, у меня не сохранились программы этого периода.

Таким образом, одно дело я сбросил с плеч. Ахманова дала мне отпуск с 15 мая. 4 мая вечером было прослушивание программы к майскому концерту на курсах в «Соколе». На нем играли мои ученики Тверская и Савельев; они прошли во 2-й тур.

9 мая там же была репетиция хора, а 21 мая — зачет моего класса фортепиано. В теоретических группах училища я провел зачеты в середине июня. Впечатление от успехов было среднее из-за того, что группы были смешаны в возрастном отношении. Занятия здесь продолжались до 1 августа.

В Бауманской музыкальной школе экзамены проходили в течение недели, начиная с 19 июля. Говорил с Фёдоровой о хоровых отделениях; она поддержала меня в этом вопросе. В то время у меня возникала мысль об объединении всех хоров, которыми я занимался, для того, чтобы подготовить программу открытого концерта на тему «Русская дет­ская хоровая литература». Я считал, что это было бы созвучно переживаемому моменту, отвечало бы патриотическому чувству исполнителей и слушателей.

Поэтому я колебался, оставлять ли мне совсем работу в «Соколе» или сохранить только хор? 4 августа в Бауманской школе состоялся педагогический совет, на котором мы подвели итоги проделанной работы за прошедший период с момента ее открытия (апрель–июль 1943 года). После совета был товарищеский чай. Мы с Шурой принесли овощей с нашего огорода для винегрета. Было очень скромно, но в то же время приятно, Шура совсем вошла в свою новую роль. Многие преподаватели выражали ей свою симпатию...

5 августа я записал Кирюшу в школу, а 16 августа ему привили оспу для представления справки в школу. Он поступил учиться в 1 класс школы № 557 для мальчиков в Спасоналивковском переулке. 1 сентября Кирюша переступил порог школы и принял «боевое крещение».

В тот год занятия начались с 1 сентября только в 1–4 классах, а в старших классах — позднее. В музыкальных школах занятия начались с 15   сентября.

В описываемый период времени я был занят составлением программы по сольфеджио для семи классов музыкальной школы. Параллельно со мной Владимир Вениаминович Хвостенко составлял программу по элементарной теории музыки.

16 августа состоялась конференция педагогов Московских музыкальных школ; доклад делал Каретников. Я, к моему удивлению, получил благодарность от Комитета по делам искусств за работу. Это постаралась Ахманова (директор Дзержинских курсов общего музыкального образования).

«Теперь надо взяться за работу в Бауманской музыкальной школе» — так записал я в своем дневнике, размышляя об этом факте. И в этой части моих воспоминаний я приведу несколько характерных отрывков из моих записей в дневнике. Как и всегда, они касаются разных сторон жизни, но последние соседствуют по времени:

«5 сентября 1943 года Кирюша уже школьник, Шура познакомилась с их классным руководителем, провожает Киру в школу, бывает на переменах, наблюдает за завтраками и дисциплиной.

12 сентября. Наступление наших войск по всему фронту развивается весьма успешно. А самое эффектное — это то, что Италия безоговорочно капитулировала на предложенных ей условиях. Итальянский флот пришел в порты, занятые союзниками. Итальянским войскам приказано сопротивляться немцам. Иран объявил войну Германии...

17 сентября. Начались занятия в Бауманской школе. Пока все идет довольно благополучно, хотя мы поставлены в трудные условия из-за того, что не знаем смен старых учащихся, которые начнут занятия в общеобразовательной школе с 1 октября.

^ 20 сентября. У Кирюши в школе дела идут как будто хорошо, а завтра у него первый урок по фортепиано с Екатериной Григорьевной Ивановой: он поступил к нам в школу.

25 сентября. Салют о взятии Смоленска и Рославля застал меня в дунайской школе. Я вернулся оттуда поздно.

13 октября, среда. За прошедшие две недели наши войска подошли к Днепру, взяв Кременчуг и все мелкие города на пути к Киеву. После некоторой паузы началось форсирование Днепра в трех местах. Сейчас идет расширение предмостных территорий на правом берегу реки...».

6 ноября был взят штурмом Киев. Известие об этом я услышал по радио в тот момент, когда навещал в госпитале раненого племянника — Ваню Афанасьева. До этого я получил от сестры Муси две телеграммы и письма, в которых она сообщала мне о гибели ее старшего сына Госи (Георгия), скончавшегося от тяжелого ранения в прифронтовом госпитале, и о ранении Вани, находящегося у нас в Москве.

7 ноября утром Муся приехала из Ярославля, и мы отправились с ней в госпиталь. Там мы хлопотали о вывозе раненого в Ярославль на излечение. Получили согласие начальника госпиталя и управления, ведающего эвакуацией раненых из Москвы.

11 ноября я их проводил на поезд в Ярославль. Ваня имел тяжелое ранение правого предплечья с повреждением лучевой кости и поражением связок и нервной системы. Врачи обещали медленное выздоровление, но не до полного восстановления двигательных способностей руки.

В декабре мы все болели гриппом. У Кирочки было осложнение на дыхательные пути и носоглотку, он долго лежал в постели. Новый год встретили более чем скромно. А Рождество прошло удачно, как и всегда — неожиданно повезло!





оставить комментарий
страница6/11
Дата09.04.2012
Размер3,14 Mb.
ТипКнига, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11
отлично
  1
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

наверх