Книга «Жизнь на пути правды (Митрополит Филарет из рода Вахроме­евых)» icon

Книга «Жизнь на пути правды (Митрополит Филарет из рода Вахроме­евых)»


Смотрите также:
Вахромеев К. В....
Составители: Филарет, Митрополит Минский и Слуцкий, Патриарший Экзарх всея Беларуси (Вахромеев К...
Составители: Филарет, Митрополит Минский и Слуцкий, Патриарший Экзарх всея Беларуси (Вахромеев К...
В сербии и России отметили 620-ю годовщину Косовской битвы...
Жизненный путь...
Перевод с английского Юрия Фридштейна...
Вопросы: Укажите название иконы...
Книга третья
Сценарий литературной композиции «доля шутки доля правды»....
Книга полна юмора. Вней нет неправды. Вней не приукрашивается собственная жизнь и жизнь вообще...
Интегрированный урок-исследование "Экологические проблемы и пути их разрешения" Экологическая...
Источники и редакции Русской Правды...



Загрузка...
страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11
вернуться в начало
скачать
«Борьба за выживание»

После того, как острота обстановки в городе стала снижаться, мама отправилась туда, чтобы выяснить, какова возможность нашего возвращения. С этого началась полоса ее буквально героических усилий, направленных на то, чтобы создать хотя бы минимальные условия для нашей дальнейшей жизни. На ее руках осталось четверо нас — буквально без всяких средств для существования.

Какой силой характера надо было обладать, чтобы не пасть духом и выйти из создавшегося положения?!

Я остановлюсь на этом несколько подробнее, так как это весьма поучительно и безусловно выявляет поразительную стойкость маминого характера.

Советоваться в то время ей было не с кем. Она действовала по своему разумению и по вполне справедливым мотивам. На Ильинскую площадь она не пошла, это было бесполезно. В городском совете была комиссия, которая занималась расселением тех, кто остался вследствие пожара и разрушений без жилья. Туда она и решила обратиться.

Но предварительно ей нужно было подыскать что-либо подходящее для нас. В Ярославле у нас были еще небольшие жилые дома, где преимущественно размещались наши служащие. Один из таких домов находился на Которосльной набережной поблизости от мельницы. Это был одноэтажный дом на высоком каменном фундаменте, подвал которого служил складским помещением. Верх его был деревянный, состоявший из двух квартир с отдельными входами. Здесь ранее жили наши доверенные. Во время мятежа все уехали в пригород.

Весь верхний этаж был сильно разбит артиллерийским обстрелом, но, к счастью, не сгорел. Между прочим, главный корпус мельницы (крупчатое отделение) во время мятежа сгорел. А близлежащие деревянные помещения чудом уцелели... Мама осмотрела этот брошенный дом, выбрала ту квартиру, которая была менее повреждена, и, явившись в жилищное управление, попросила выдать ей ордер на эту квартиру при ее обязательстве произвести ремонт на собственные средства.

Она объяснила, что при сложившихся обстоятельствах осталась одна с детьми и без жилья. Учитывая то, что она взялась сама произвести все восстановительные работы, ей выдали ордер.

Теперь надо было найти материал и мастеров. Она рискнула пойти в мельничную контору. Там нашлись люди, которые сочувственно отнеслись к ее положению и помогли постепенно к осени произвести самый необходимый ремонт: заделать пробоины, исправить оконные рамы, застеклить их, исправить печи, починить крышу, покрасить изуродованный фасад дома и прочее.

В квартире было четыре комнаты; пятая, отгороженная от прихожей, —
темная; кухня, туалет, две лестницы — парадная и черная.

Следующим этапом маминого наступления на невзгоды было добывание обстановки. Пока Катя с мужем еще жила в Исадах, мама съездила туда и выяснила, какова там ситуация. Оказалось, что дом в имении еще не занят, и ей удалось привезти оттуда самое необходимое: дачные железные кровати, кое-какую мебель и прочее. Когда все это она осуществила, начался третий этап ее «борьбы за выживание». Он требовал еще большей смелости и упорства.

После подавления мятежа в наш дом был назначен комендант, которому было поручено произвести учет национализированного имущества. Как я уже говорил, все служащие были распущены; им было указано забрать свои вещи и освободить помещение. Наша гувернантка София Адольфовна, узнав об этом, поехала в город выручать свое имущество. Видимо, она или кто-то другой сообщил маме, что некоторые из прислуги прихватывают под видом своих вещей и наше имущество из числа тех предметов, к которым они по службе имели непосредственное отношение. Это делалось не с целью вынести их для передачи нам, а с тем чтобы поживиться на чужом несчастье!

Мама, посоветовавшись с кем-то из юристов и выждав некоторое время, пока вся прислуга разъедется по своим домам, отправилась в губрозыск. Там она сообщила, что во время мятежа часть прислуги, воспользовавшись ее отсутствием, похитила из дома некоторое принадлежащее ей имущество. И здесь, в этом случае, отнеслись к ней с пониманием и предложили такой план. Она сообщает адрес подозреваемого, ей дают агента, и они едут вместе. Представитель губрозыска производит обыск при маме и понятых, она узнает свои вещи, их описывают, составляют акт и забирают. Преступник оставляется на свободе, если он признается в совершенном, мягко выражаясь, проступке. Мама обязывается заплатить губрозыску
N-ный процент за оказанную услугу, исходя из стоимости обнаруженных предметов. Все ее вещи доставляются в губрозыск для оценки согласно составленной на месте описи.

На первых порах самым необходимым было обнаружить что-либо из зимней одежды, так как все мы остались без теплых вещей. Я не буду перечислять здесь лиц, которые были в уличены в хищении, а также всего найденного. Скажу лишь, что среди значительного числа предметов были обнаружены и ценные вещи, например мамино каракулевое манто, новая Колина шуба (не форменная) и другое. Но об одном курьезном факте все же расскажу. Известно, что в последние годы войны ощущался острый недостаток не только продовольствия, но и хозяйственных товаров. Незадолго до революции мама приобрела в магазине Комаровых18 большую глыбу хозяйственного «мраморного» мыла. Она стояла у них на витрине. Когда ее привезли, то разрезали на обычные ровные куски и сложили в ящики... И что же? К кому бы из подозреваемых ни приходили, при обыске обнаруживали это мыло в разном количестве. Даже агент, производивший обыски, не без юмора говорил маме: «Екатерина Алексеевна, смотрите, опять ваше мыло!» Просто смех сквозь слезы...

Перед нашим возвращением в город мама съездила к папе попрощаться. Отец уезжал на юг. С ним поехали братья Иван и Николай и Катя с мужем.

Колю я видел в последний раз, когда мы уже переехали в город. Он приезжал к нам за своей шубой, которую мама обнаружила у прислуги. Была поздняя осень, и он надел шубу на себя. Я смотрел ему вслед из окна, на его стройную фигуру, удалявшуюся по берегу Которосли в сторону «Американского» моста...

В нашей новой квартире было чисто и тепло, топились печи. На дворе было много сложенных в поленницы дров. Они были заготовлены, видимо, уже давно и оставлены здесь прежними постояльцами. Это обстоятельство не осталось незамеченным мамой, когда она осматривала помещение перед ремонтом. С нами возвратились повар и Ульяна. Гувернантка сняла комнату за Которослью и поступила работать в школу преподавателем немецкого языка. Вот когда познаются люди! Прожив у нас в доме много лет в исключительных условиях, она после ухода от нас, зная, в каком положении мы оказались, ни разу не пришла нас навестить!

Всю первую половину зимы мы устраивались на новом местожительстве, привыкали к сложившейся обстановке. Для меня было счастливой неожиданностью то, что у нас в квартире оказался хороший рояль фирмы «Ратке». Случилось так, что в соседней квартире, которую занимал наш доверенный Чеканов, остался его рояль, который в спешке не смогли вывезти. Квартира была, как я уже говорил, сильно повреждена, и если бы рояль был там оставлен на осень и зиму, то от холода и сырости мог бы пропасть. Мама предложила Чеканову взять рояль к нам, с тем чтобы я мог заниматься музыкой, и он согласился. Таким образом, мои занятия с этой стороны были обеспечены.

^ В новых условиях

Вскоре по приезде в город я поступил в музыкальную школу к Анне Васильевне Саренко-Кучеренко. В это время их школа числилась еще частным учебным заведением, но постепенно переходила в ведение отдела народного образования. Об общеобразовательной школе пока и не думали; мне помнится, что в центре города они к тому времени только-только оживали.

С приходом весны в городе начались работы по разборке пожарищ и разрушенных зданий, очистка опустевших участков. Мама устроила меня табельщиком в какую-то строительную контору, которая ведала этими работами. Моей обязанностью было являться на участок, где производились работы, к моменту прихода рабочих, отмечать их явку и следить за ними. Указания о том, что и как делать, давал им бригадир. По окончании смены я вновь делал перекличку и подавал сведения в контору. Так прошла весна.

Летом я перешел на работу в качестве делопроизводителя в Реставрационную комиссию, прибывшую из Москвы для производства работ по учету и реставрации художественно-исторических зданий. Разместилась она в полуразрушенных помещениях Спасского монастыря. Об этом вакантном месте мне сообщил наш бывший повар Орехов, который поступил туда работать сторожем. У нас теперь находилась только неизменная Ульяна. Для меня переход в Реставрационную комиссию оказался удобен в том отношении, что мы жили рядом. Моей обязанностью было ведение переписки, счетоводство, хранение строительного инвентаря.

Всеми работами руководил известный архитектор Пётр Дмитриевич Барановский. Научно-технический персонал был небольшим и состоял из довольно симпатичных людей. Среди них был художник Пётр Александрович Алякринский, талантливый, но, как и многие в то время, подверженный влиянию футуризма. Ходил он в какой-то женской кофте с пелеринкой и кружевами на рукавах. На голове носил ремешок, перехватывавший волосы, как в прошлом у иконописцев. Позднее он некоторое время преподавал в художественной школе, в которой учился мой брат Александр; там он с ним встречался.

Муся поступила работать в канцелярию спичечной фабрики, бывшей Дунаевской. Она находилась на окраине города в сторону Всполья. Сотрудники канцелярии хорошо ее приняли, и она скоро подружилась там с некоторыми сослуживицами. Со второго полугодия 1919/20 учебного года я поступил в вечернюю школу для продолжения общего образования и даже ездил летом от этой школы в экскурсию по Волге до Нижнего Новгорода и обратно. Однако совместить учебу с работой и занятиями в музыкальной школе было почти невозможно, и я ушел из нее.

В Реставрационной комиссии я прослужил до осени 1920 года и перешел на работу в Ярославский исторический музей в качестве секретаря. Директором музея в то время был Михаил Васильевич Бабенчиков. Он довольно ревностно собирал различные исторические материалы для экспозиций, но ближе ему были картины, живопись, поэтому он настойчиво стремился организовать и открыть выставку картин, находившихся в запасниках музея, которая вскоре переросла в художественную галерею. Помещением для нее послужил старый дом консистории на Которосльной набережной. Этот дом занимал очень выгодное местоположение и был отчетливо обозрим с противоположного берега при въезде в город через мост из-за Которосли, а также со стороны Спасского монастыря. Тыловая часть этого дома обращена к церкви Богоявления, находящейся в центре площади Подбельского.

М.В. Бабенчиков жил в нижнем этаже этого дома, там у него была квартира. Надо заметить, что он не ярославец. Назначение сюда он получил от Отдела по делам музеев и охраны памятников старины и природы, находившегося в системе Народного комиссариата просвещения. Михаил Васильевич имел большой круг знакомых из числа художественной интеллигенции Петрограда и Москвы. Он часто отлучался из Ярославля по служебным делам в Отдел.

В одну из поездок в начале лета 1921 года он встретился с К.Н. Игумновым и пригласил его поехать с ним в Ярославль. Константин Николаевич согласился. Его привлекала эта поездка возможностью отдохнуть и побывать на Волге. Незадолго до этого он дал в Москве впервые после революции два клавирабенда и был значительно утомлен. Несмотря на это, М.В. Бабенчиков уговорил его поиграть в Ярославле, если к тому окажется возможность.

По приезде Михаил Васильевич пригласил меня прийти к нему, чтобы познакомиться с Константином Николаевичем и устроить ему встречу с Дмитрием Митрофановичем Кучеренко для обсуждения возможности устройства концерта. Мое знакомство с Игумновым состоялось у Бабенчикова за обедом.

...Заговорили о продовольственном вопросе; К.Н. заметил по этому поводу, что последнее время по академическому пайку он получает главным образом пшено, и в шутку добавил: «Пшенная каша мне так надоела, что я не только кашу, но и людей, которые ее едят, ненавижу». На это мама М.В. Вера Александровна, смутившись, сказала: «У нас на второе сегодня тоже пшенная каша». К.Н., засмеявшись, ответил: «Ну, вашу-то я буду есть с удовольствием, она, наверное, очень вкусно приготовлена». После этого некоторая неловкость и смущение миновали, и все долго смеялись...

Я содействовал встрече Игумнова с Дмитрием Митрофановичем, на которой они условились о концерте. Константин Николаевич сказал, что будет играть программу, исполнявшуюся им на концертах в Москве. Он просил лишь проследить за настройкой рояля и выразил пожелание предварительно поиграть на нем. Концерт состоялся в небольшом зале какого-то учреждения; помню лишь, что он был довольно вместительный.

Публика принимала Игумнова овацией. В программе были произведения Бетховена и Шопена. За несколько дней до концерта Михаил Васильевич и Константин Николаевич приходили к нам домой с тем, чтобы послушать мою игру. Я был очень обязан Бабенчикову за то, что он по­просил об этом Константина Николаевича. У меня не хватило бы смелости
самому обратиться с этой просьбой к Игумнову. Я сыграл несколько пьес из репертуара, приготовленного мной для весенних экзаменов.

Константин Николаевич отозвался довольно доброжелательно о моей игре, но, разумеется, моя подготовка в то время была еще недостаточной для консерватории. Однако я все же мечтал об учебе в Москве. Игумнов был в то время деканом кафедры фортепиано и сказал, что все будет зависеть от контингента поступающих.

После моего прослушивания К.Н. взглянул на рояль и обратил внимание на лежавший на нем сборник нот в переплете. Издали он прочел на корешке его неправильное название и говорит: «Что это за «Липа»?» Я показываю ему ноты и говорю, что это сборник пьес под названием «Лира». Он взял ноты, полистал, сел за рояль и стал играть. Двое слушателей затаили дыхание... Игумнов играл листовское переложение какого-то отрывка из вагнеровской оперы, не могу сейчас вспомнить.

Через несколько дней после концерта К.Н. Игумнов возвратился в Москву.

Здесь следует сказать подробнее о моих музыкальных занятиях с Анной Васильевной Саренко-Кучеренко.

В эти два с небольшим учебных года я занимался, разумеется, не очень систематично, если учесть, что мне приходилось работать. Иногда случались и непредвиденные обстоятельства, которые выбивали из ритма, или по службе, или по домашним делам, например поездки с ночевкой в деревню за продуктами.

Помню, что в конце первого года весной у нас был открытый ученический концерт. Он проходил в здании бывшего коммерческого училища на Пробойной улице. Я играл тогда пьесу Грига «Весной». Она мне очень нравилась, и выступление мое прошло успешно. В следующем году был ученический концерт в зале бывшего реального училища. Я играл в четыре руки со старшим сыном Анны Васильевны увертюру Бетховена «Эгмонт». Эту программу концерта мы повторили в клубе железнодорожной станции Урочь за Волгой. В наших концертах выступал также и общий хор учащихся, которым руководил Дмитрий Митрофанович. Я в хоре не пел, так как к этому времени мой голос уже прошел период мутации.

Вообще Дмитрий Митрофанович был предприимчив и старался заинтересовать учащихся занятиями хорового класса. Помню, что весной 1922 года он сумел даже поставить силами учащихся школы детскую оперу Ц.А. Кюи «Кот в сапогах». Как сейчас вижу большой щит при входе на Казанский бульвар с красочным анонсом: «Ребята, айда в “Болковский”, там сегодня “Кот в сапогах”!».

Прежде чем перейти к описанию нового периода моей жизни, связанного с поездками в Москву с целью поступления в консерваторию, я хочу рассказать еще о некоторых встречах в Ярославле с лицами, с которыми в первое время моего пребывания в Москве мне, по воле судеб, пришлось общаться.

После революции в Ярославле был открыт университет на базе существовавшего до этого юридического лицея. Как известно, во время мятежа здание лицея полностью сгорело со всем имуществом и ценнейшей библиотекой, насчитывавшей 40 000 томов. Однако университет возобновил свою деятельность в другом помещении на Духовской улице. Часть профессоров приезжала читать лекции из Москвы. В их числе были историк Бочкарёв, искусствовед А.И. Анисимов, экономист Н.Г. Петухов и другие. Приезжавшим профессорам был предоставлен специальный «профессор­ский» вагон, курсировавший в составе пассажирского поезда Москва­—Ярославль по установленному графику туда и обратно. Профессор Анисимов был знаком с директором нашего музея и в периоды пребывания в Ярославле приходил к нам в музей. Таким путем и у меня с ним установилось знакомство.

Он был человеком довольно общительным, энтузиастом в своей области. Однажды я был на его лекции в университете. Темой ее была история византийского искусства. Лекция иллюстрировалась проекцией диапозитивов на экран. Летом, когда занятия в университете подходили к концу, Александр Иванович Анисимов организовал для студентов концерт артистки Большого театра певицы Елизаветы Григорьевны Азерской (меццо-сопрано). С ней приехала в Ярославль также ее концертмейстер пианистка Вера Александровна Фидлер.

Концерт состоялся днем в зале губсовнархоза. Азерская была в ударе и пела много популярных оперных арий и романсов русских композиторов. В ближайший день после концерта была предпринята экскурсия в Толгский монастырь. А.И. Анисимов хотел показать гостям подлинный Толгский образ Богоматери, который незадолго до этого был реставрирован под его руководством и продолжал находиться в иконостасе собора в монастыре.

Анисимов пригласил Бабенчикова и меня сопутствовать в этой поездке. Мы переехали Волгу на пароходе и ради прогулки пошли пешком в монастырь. Таким же путем возвратились обратно. Погода в этот день была на редкость устойчивой и благоприятствовала нашему путешествию. Как будет видно из дальнейшего, люди, с которыми я общался в эти дни и совершил упомянутую прогулку, в меру своих возможностей приняли участие в моей судьбе в начальный период моего пребывания в Москве.

«Пробный камень» в Москве

В первый раз я ездил в Москву с директором музея по служебным делам летом 1921 года. При содействии профессора Анисимова мы остановились в квартире его бывшего ученика, который в то время находился в отъезде. Жил он в Лаврушинском переулке на Пречистенке (ныне ул. Кропоткина). Большую часть времени нам пришлось провести в Отделе по делам музеев, который размещался тогда в Мёртвом переулке, тоже на Пречистенке.

Между прочим, в те годы этим учреждением руководила Троцкая, которую мне довелось там увидеть.

Нам удалось побывать в музее новой русской живописи в бывшем Морозовском особняке, благодаря тому, что он тоже находится на улице Кропоткина близ тогдашнего нашего пристанища. Кроме того, в нижнем этаже этого дома была квартира, в которой жил профессор Анисимов.
У него мы тоже побывали в гостях и пили чай.

В этот же приезд я успел сходить в консерваторию и навести справки по части условий и срока приемных испытаний. По возвращении в Ярославль Бабенчиков передал руководство Историческим музеем Нилу Григорьевичу Первухину, бывшему инспектору реального училища, с которым судьба опять меня свела. Откровенно говоря, я был этому рад, хотя и не рассчитывал долго здесь работать.

Бабенчиков оставил за собой только заведование организованным им художественным музеем.

Вернувшись домой и приступив к своей работе, я мыслями был уже в Москве. Оставшееся до осени время я старался использовать для более регулярных занятий. В музыкальной школе были каникулы, но Дмитрий Митрофанович по своей инициативе занимался со мной теорией и слуховыми упражнениями. Однажды я встретил у него Владимира Васильевича Соколова, будущего профессора Московской консерватории, который тогда брал у Дмитрия Митрофановича уроки сольфеджио. В то время он был уже не юноша и имел практику хорового дирижера. Как-то однажды я слышал в концерте выступление хора под его управлением.

Дмитрий Митрофанович познакомил нас и посоветовал диктовать друг другу музыкальные диктанты. Но встречи с Владимиром Васильевичем на этой почве не состоялись. Спустя много лет, мы встретились с ним в консерватории, уже будучи преподавателями, но об этом ниже.

Во второй раз я приехал в Москву осенью 1921 года с намерением поступить в консерваторию. Я остановился опять в Лаврушинском переулке. При содействии Александра Ивановича Анисимова я имел возможность до экзамена заниматься у его соседа по квартире, но это было кратковременно и всего лишь несколько раз.

К.Н. Игумнов устроил для меня предварительную консультацию с профессором Аргамаковым. С этой целью он пригласил его к себе и просил меня прийти к нему. Константин Николаевич жил на Сивцевом Вражке в районе Арбата. В назначенный час я пришел. Игумнов занимался с кем-то из студентов консерватории, я подождал в соседней комнате. Пришел Аргамаков и прошел к нему в кабинет, потом пригласили меня. Я сыграл свою программу. Аргамаков сказал, что у меня хорошее чувство ритма. С этим я ретировался, а про себя подумал: «И на этом спасибо».

Придя в день экзамена в Малый зал консерватории, я был поражен количеством поступающих: зал был полон. Ранее, когда я подавал заявление, то обратил внимание на большое число желающих поступить в консерваторию, но не мог представить себе, что по классу фортепиано будет такой большой наплыв.

Экзаменаторы сидели за большим столом в середине зала между рядами кресел. Насколько я сейчас помню, игравшие до меня имели различную степень подготовки: были почти начинающие, но были и хорошо подготовленные, с довольно сложным репертуаром.

Меня вызвали скоро. Я сыграл то, что мне предложили из моей программы: прелюдия Баха и «Свадебный день» Грига. Слышу голос Константина Николаевича, обращающегося к членам комиссии: «Хотите еще этюд Черни?» Но экзаменаторы отказались от этого предложения. На этом мое выступление закончилось. Послушав еще некоторое время игру поступающих, я ушел с уверенностью, что меня не примут.

В этом я не ошибся.

Но Константин Николаевич, видимо, считал, что мне следует оставаться в Москве, чтобы здесь заниматься музыкой. Он попросил Валентину Юрьевну Зограф-Плаксину прослушать меня и, если будет возможность, принять к себе в техникум.

В четвертом музыкальном техникуме, где Валентина Юрьевна была директором, последний день прослушивания для желающих поступить по классу фортепиано был назначен, помнится, на 19 сентября. Константин Николаевич сообщил мне, что я могу прийти туда без подачи документов, и меня допустят на прослушивание. Я пришел, меня записали. Поступающих было много, среди них и начинающие — дети, и с подготовкой — более взрослые. На общем фоне мое исполнение, как мне тогда показалось, произвело некоторое впечатление. Меня приняли и зачислили в класс фортепиано Александра Фёдоровича Гедике, который вел здесь класс специального фортепиано по совместительству с консерваторией.

Мои занятия с ним происходили в его квартире в здании консерватории. Он жил в правом крыле, которое в то время предназначалось для преподавателей и профессоров консерватории. Александр Фёдорович был замечательным человеком, очень добрым, а как педагог он был в меру требователен. Впечатления от общения с таким большим художником и обаятельным человеком у меня сохранились на всю жизнь.

Александр Фёдорович «посадил» меня на очень легкий репертуар, с тем чтобы привести в порядок мою постановку. Это было не очень приятно, но я терпел и старался следовать его указаниям. Основное внимание он обращал на пальцевую технику. По его системе, пальцы не должны делать взмаха перед ударом (вздергиваться), а должны быть постоянно приготовлены для удара, то есть находиться всегда в позиции; иными словами, не лежать на клавиатуре, а быть приподнятыми, образуя вместе с ладонью округленную форму кисти руки.

Я довольно скоро освоил это ощущение, вырабатывая его на гаммообразных упражнениях. Помню, что через некоторое время я почувствовал большую свободу в пальцевой технике и беглость стала постепенно более совершенной.

Я забежал здесь несколько вперед, однако вернусь к вопросам моего тогдашнего благоустройства. Начались трудные, полуголодные студенческие дни, полные забот и умственного напряжения. В ту квартиру, где я остановился в Лаврушинском переулке, вернулся хозяин со своей семьей, и мне пришлось искать себе пристанище.

В это время ко мне приехал из Тутаева (Романово-Борисоглебска) юноша, с которым я познакомился у Бабенчикова в художественной галерее; звали его Юра Кириллов. Он приехал поступать в архитектурный вуз.

Комната, которую мы занимали в Лаврушинском переулке, пока оставалась за нами, но ее надо было спешно освобождать. И тут нам на помощь опять пришел Александр Иванович Анисимов. Он знал, что в квартире пианистки Веры Александровны Фидлер была свободная комната. Она жила одна. Согласно тогдашним порядкам, домоуправление могло сдать эту комнату незнакомым ей людям, и поэтому она согласилась на просьбу Александра Ивановича предоставить нам возможность поселиться у нее, основываясь на том, что мы зачислены в качестве учащихся в московские учебные заведения.

Дом, в котором жила Фидлер, был совсем рядом с нашей квартирой: это угловой дом на перекрестке Лаврушинского и Денежного переулков. Как только вопрос в домоуправлении был улажен, мы перебрались туда.

Вера Александровна была так любезна! Она дала нам кое-что из обстановки, и мы были рады, что имеем теперь свой угол. Встал вопрос и о том, где мне заниматься.

Оказывается, что и об этом у Александра Ивановича было с ней согласовано следующее: свой рояль она не могла мне предоставить, так как у нее бывали дома ученики, и сама она играла; кроме того, приходили иногда вокалисты, которым она аккомпанировала. Выбрать же точное время, когда она уходила на работу, было трудно; а главное, и это вполне понятно, — она берегла свой хороший рояль. Поэтому Вера Александровна обещала устроить мне возможность заниматься у своих знакомых на Зубовском бульваре. Это было близко от дома, где мы поселились. Таким образом, все вопросы быта были для начала улажены. Следовало приступать к занятиям.

В то время в техникуме были две ступени; меня приняли на старший курс первой ступени (3-й год обучения). Во второй ступени были два концерна по два курса. Из теоретических предметов я посещал только класс сольфеджио, который назывался тогда «подготовительным сольфеджио». На первое время для меня этого было достаточно, следовало уделить больше времени специальности.

По утрам я регулярно ходил играть к знакомым Веры Александровны. Хозяев квартиры я почти никогда не видел, они уходили на работу; оставалась лишь одна пожилая женщина, занимавшаяся хозяйством. Плохонький старый рояль стоял у них в мезонине в отдельной комнате, вернее — на большой лестничной площадке...

Наступили морозные дни, в доме у нас было холодно, центральное отопление едва теплилось. В комнате стояла маленькая чугунная печка — «буржуйка», на которой мы кипятили чай, а я готовил обед, если так можно назвать наше меню: пустой суп или пшенную кашу-размазню. Этим мы и довольствовались... С хлебом было трудновато. Позднее к нам присоединился еще один жилец — Юрин земляк по Тутаеву, некто Полуэктов, поступивший учиться в какой-то экономический вуз. Он был значительно старше нас, спокойный, нетребовательный и вполне довольствовавшийся нашей обстановкой.

Расскажу об одном типичном эпизоде, характерном для того времени.

Однажды в обычный час я пошел на урок к Александру Фёдоровичу Гедике. Подойдя к его подъезду, я увидел стоящий воз крупно распиленных сырых дров. Разгружал их возчик, а помогал ему Александр Фёдорович. Увидев меня, он, несколько смутившись, говорит: «Вот! Надо обязательно убрать их, на дворе оставлять нельзя...» Дрова следовало поднять на второй этаж к нему в квартиру. Не раздумывая, я включился в работу.

Через некоторое время приходит на урок следующий за мной по расписанию Иосиф Рыжкин. Он был тогда еще совсем юным подростком.
И ему волей-неволей пришлось нам помогать.

Когда все дрова внесли и сложили в поленницу в кабинете Александра Фёдоровича, где мы занимались, он говорит нам: «Заниматься сегодня мы уже не будем, а вот чай пить мы сейчас будем и отогреемся с вами». На улице в этот день было довольно холодно.

В кабинете стояла железная печка, труба от нее шла в дымоход голландской печи, которой не пользовались (к ней мы и сложили дрова). Разведя огонь, Александр Фёдорович поставил чайник, сам принес из соседней комнаты посуду и прочее. Мы с удовольствием выпили по стакану чая с сахаром и хлебом и, не задерживаясь, ушли.

Придя на следующий урок, я заметил, что Александр Фёдорович чем-то озабочен. Я сел за инструмент, а он, как бы извиняясь, говорит: «Вы знаете, рояль-то мой охрип». Когда я начал играть, то сразу сообразил, что испарение от сырых дров при таком неравномерном отоплении возымело пагубное действие. Рояль сипел, расстроился, некоторые струны просто не отвечали на удар, так как молоточки размякли от сырости. Но все же кое-как мы позанимались. Пришлось некоторое время выждать, пока рояль не просох. Потом Александр Фёдорович сам настроил его. Вот такая любопытная картина той поры.

Жизненные условия были таковы, что свободного времени почти не оставалось. Все оно уходило на хозяйственные заботы. Так прошло первое полугодие. На зимние каникулы я поехал домой. Там отогрелся в прямом и переносном смысле, отдохнул от забот, которые отягчали меня в Москве, и, взвесив перспективу, ожидавшую меня во втором полугодии, посоветовавшись с мамой, решил остаться в Ярославле. В техникум я послал извещение, что по семейным обстоятельствамя вынужден прервать занятия.

Вопрос заключался, разумеется, в материальной стороне. Я не мог рассчитывать на то, что мама сможет обеспечить меня на второе полугодие. С ней были еще двое детей, которых надо было ставить на ноги. Уезжая в Москву, я имел некоторое сбережение из заработанных средств. Надеяться же на то, что я смогу в Москве учиться и работать, было бесполезно, принимая во внимание условия, в которых я там находился...

^ Вновь в Ярославле

После каникул я пошел в музей. Там меня встретили весьма дружелюбно, и я снова стал работать на своем старом месте. Так обернулся ничем мой «пробный камень». Но я не унывал. Во-первых, я получил много полезного от занятий с Александром Фёдоровичем Гедике, хотя они и были кратковременны. Во-вторых, я имел в резерве возможность вернуться в техникум.

Устроившись вновь на работу, я отправился в музыкальную школу к Анне Васильевне, объяснил ей причину моего возвращения, и она охотно согласилась возобновить со мной занятия. Начался второй этап моего музицирования в уютном домике на бывшей Дворянской улице, у доброжелательных супругов Саренко-Кучеренко, которым я симпатизировал и был многим обязан.

Примерно к этому периоду относится и возвращение из Крыма сестры Кати с мужем. Мама устроила их временно в соседней квартире, бывшей Чеканова, которую к тому времени понемногу привели в порядок. От них мы узнали подробнее о пребывании всех наших в Крыму в период оккупации его Деникиным и в последующее время после освобождения. Скажу об этом кратко, чтобы не бередить старых ран.

В последнее время отец пел в церковном хоре, но из-за голода и обострения его старого кишечного заболевания он сильно ослаб и в 1921 году умер в больнице.

В то время с ним находился в Алупке дядя Серёжа (Сергей Иванович), который и похоронил его на местном кладбище. Брат Иван уехал с эвакуировавшимися войсками, опасаясь репрессий. Основанием для этого было то, что его приезд в свое время в Ярославль из Москвы после выпускных экзаменов случайно совпал с первым днем мятежа, что могло привлечь внимание. А может быть, у него были и какие-либо другие соображения.

Николай остался с отцом в Алупке. Он играл в любительском драматическом кружке. В результате любовной интриги по ложному доносу он был репрессирован и погиб.

Единственным основанием для подозрений в его адрес было то, что в спектаклях он выступал под псевдонимом, как это было принято в среде артистов. В сложившейся в Крыму в то время ситуации это, разумеется, стало его оплошностью. Вот и вся вина!

Таковы печальные факты издержек революционных лет. Для мамы и всех нас это было вторым тяжелым ударом...

Но надо было жить, надо было работать и учиться, что я и пытался делать.

Как я уже заметил выше, отдыхом от работы и учебы для меня служил театр. При первой возможности я старался там бывать. Сестра Муся тоже любила драматический театр. В этом, видимо, по наследству сказалась давнишняя мамина привязанность к театру. В молодости и она принимала участие в любительских спектаклях. В частности, она участвовала в драматическом кружке, организованном тезкой моего отца — Александром Ивановичем Вахрамеевым («Чёрненьким»). Мама рассказывала нам, что они ставили в кружке «Дядю Ваню» Чехова, где она играла роль няни.

В клубе спичечной фабрики, где работала Муся, организовался драматический кружок под руководством Н.И. Афанасьева — любителя театра, проживавшего вблизи фабрики. Муся приняла участие в этом кружке и предложила мне присоединиться к ним. У меня был уже небольшой опыт в этой области, так как в школе еще в первые годы после революции я участвовал в инсценировках некоторых драматических отрывков.

Таким образом, у меня появилась еще одна сфера деятельности, послужившая своего рода активным отдыхом после работы и музыкальных занятий.

Для спектаклей клуба было приспособлено отапливаемое деревянное помещение, в котором был устроен зрительный зал и небольшая сцена. Наш руководитель сразу взялся за Островского.

В репертуаре появились такие ответственные пьесы, как «Лес», «Гроза», «Без вины виноватые». Сейчас, разумеется, это может показаться несерьезным, но в то время людям нужна была разрядка и углубление именно в классику, чтобы отвлечься на время от тягот быта тех лет. Хотя наши спектакли были далеки от совершенства, зрителям они нравились, и рабочие посещали их с интересом.

В «Грозе» я играл Бориса, в «Лесе» — Буланова, а в «Без вины виноватых» — Незнамова. Играли мы еще одну комедию — «Темное пятно» и по моей рекомендации — пьесу «Цепи» Сумбатова-Южина (она мне нравилась).

К моему удивлению, моя игра, видимо, производила некоторое впечатление; одна из зрительниц даже спросила меня, почему я не учусь в театральном училище. В итоге я так увлекся этим делом, что оно пошло в ущерб моим музыкальным занятиям. Но я нашел в себе силы восстановить положение: летом 1922 года я много играл на фортепиано и наверстал упущенное.

С осени 1922 года я продолжал занятия с Анной Васильевной и по-прежнему работал в музее.

В течение второй половины 1922 года у меня возобновилась переписка с Михаилом Васильевичем Бабенчиковым.

Он написал мне, что продолжает работать в Московском историче­ском музее в должности научного сотрудника, получил в жилом доме музея квартиру и может предоставить мне возможность поселиться у него, чтобы продолжить мои музыкальные занятия в Москве.

Я долго раздумывал, как мне поступить. С материальной стороны наше положение несколько улучшилось, в семье теперь работали трое: брат Александр одновременно с учебой начал тоже подрабатывать рисованием. С осени Вера Владимировна рекомендовала меня своим знакомым для занятий музыкой с двумя девочками-близнецами.

Это был мой первый опыт преподавания игры на фортепиано. Девочки были понятливы и охотно занимались, а их родители были довольны моими уроками...

Мне казалось, что если я буду жить в Москве в семье, где имеется уже налаженное хозяйство, квартира с отоплением и прочими удобствами, то это позволит рассчитывать, что я буду иметь больше свободного времени и смогу найти работу, подобно упомянутому уроку, и таким образом не зависеть в полной мере от людей, с которыми мне придется совместно жить, хотя Михаил Васильевич и убеждал меня, что это его нисколько не стеснит.

Желание получить музыкальное образование в Москве возобладало. Посоветовавшись с мамой, я все же решился поехать в Москву ко второму полугодию 1922/23 учебного года.





оставить комментарий
страница4/11
Дата09.04.2012
Размер3,14 Mb.
ТипКнига, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11
отлично
  1
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

наверх