Книга «Жизнь на пути правды (Митрополит Филарет из рода Вахроме­евых)» icon

Книга «Жизнь на пути правды (Митрополит Филарет из рода Вахроме­евых)»


Смотрите также:
Вахромеев К. В....
Составители: Филарет, Митрополит Минский и Слуцкий, Патриарший Экзарх всея Беларуси (Вахромеев К...
Составители: Филарет, Митрополит Минский и Слуцкий, Патриарший Экзарх всея Беларуси (Вахромеев К...
В сербии и России отметили 620-ю годовщину Косовской битвы...
Жизненный путь...
Перевод с английского Юрия Фридштейна...
Вопросы: Укажите название иконы...
Книга третья
Сценарий литературной композиции «доля шутки доля правды»....
Книга полна юмора. Вней нет неправды. Вней не приукрашивается собственная жизнь и жизнь вообще...
Интегрированный урок-исследование "Экологические проблемы и пути их разрешения" Экологическая...
Источники и редакции Русской Правды...



Загрузка...
страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11
вернуться в начало
скачать
Царская семья в Ярославле

Весной 1913 года Ярославль готовился встретить царскую семью, которая совершала путешествие по Волге в связи с празднованием 300-летия Дома Романовых.

Поскольку мой отец состоял гласным городской думы, то ему пришлось принимать участие в организационных мероприятиях по подготовке встречи высочайших гостей. Город украсился государственными флагами и иллюминацией. У нас на балконе также был помещен иллюминированный вензель.

Упомянутое путешествие совершалось по строго установленной программе. Посещение Ярославля приходилось на 21–23 мая 1913 года. Утром 21 мая в Ярославль с низовья Волги прибыла целая флотилия пароходов. Гости ехали на небольшом пароходе «Межень».

Первоначально, после встречи на берегу Волги в специально выстроенном павильоне, они должны были проследовать в Успенский собор. Маршрут шел по Семёновскому спуску, Пробойной улице, через Ильинскую площадь мимо реального училища и далее вдоль плаца (соборной площади). Поэтому отец договорился с директором реального училища, что мама с Мусей и со мной будет наблюдать процессию с балкона училища. Старшие же находились в шеренгах своих учебных заведений, стоявших вдоль пути следования процессии.

Отец как староста прихода должен был присутствовать в Спасо-Пробоинском храме, так как предполагалось, что Николай II пожелает посетить храм, где хранится чудотворный образ Нерукотворного Спаса, которым, по преданию, был обнесен город, когда в нем стояло войско Минина и Пожарского, собравшееся в 1612 году в Ярославле для похода на Москву, занятую поляками.

Так и произошло. При возвращении из собора Николай II с дочерьми посетил Спасо-Пробоинский храм. Отец и настоятель, о. Константин Соловьёв, встречали Высочайших гостей. При встрече хор исполнил тропарь «Пречистому Твоему Образу». Настоятель дал пояснения о храме и вручил гостям его краткое описание. Отец преподнес всем княжнам образки храмовой иконы Спасителя (копии подлинника).

Выходя из храма, Николай II заметил, что храм производит прекрасное впечатление. Прощаясь, он поздравил отца с присвоением ему звания потомственного дворянина13. Причт Государь «удостоил поклоном»14.

При посещении храма Илии Пророка всем членам царской семьи были вручены книги «Церковь Святого Пророка Илии», автором и издателем которой был И.А. Вахромеев, мой дед. Вечером в дворянском собрании состоялся раут; на нем присутствовали мои родители и дядя Серёжа с тетей Ксеней. В концерте принимал участие Собинов, который был приглашен дворянским собранием как уроженец Ярославля. Выступали также певицы Е.И. Збруева, Н.В. Плевицкая, певец Чупрынников, артисты братья Кедровы, В.И. Сафонов и Трояновский.

В связи с этим визитом царской семьи вспоминается любопытный эпизод.

У нас служил старый кучер, белорус Андрей; он возил еще дедушку, а потом, после его смерти, — папу. По характеру он был спокойный и, как раньше говорили, рассудительный человек. Однажды, обмениваясь впечатлениями о происходившем событии, он вполне серьезно говорит: «Вот если бы жив был дедушка, то он бы Государя у дом пригласил»...

Прежде чем перейти к описанию периода моего учения в реальном училище и последующих дореволюционных лет, я хочу сказать о храме Спасо-Пробоинского прихода, в котором мой отец, а до него дед, были ктиторами, т.е. церковными старостами.

^ Спасский храм Ярославля

Спасо-Пробоинский храм был основан в 1612 году в память, как я уже замечал, избавления от моровой язвы жителей города и ополчения Минина и князя Пожарского Чудотворным образом Нерукотворного Спаса, которым город был обнесен во время крестного хода.

Внутреннее убранство храма, порядок в нем и ведение службы отличались благолепием. Мой отец очень любил церковное пение и строго следил за соблюдением церковного устава. В храме был большой образцовый хор численностью до 40 человек. Управлял им священник Александр Великорецкий.

Он был строгим, требовательным и музыкальным регентом. Хор звучал у него стройно, собранно и слитно в отношении тембров в голосовых партиях. Многие горожане приходили в наш храм послушать пение.

Отец Великорецкий имел свой приход за Которослью. В воскресные дни он служил у себя раннюю обедню, а в Спасов храм приезжал к поздней обедне, но иногда не к самому ее началу. На этот случай он имел помощника, который его заменял. На пасхальных службах хор делился на два клироса. Когда же хор соединялся в середине храма для пения стихир «Да воскреснет Бог» — это было чудно!

В хоре пел известный в то время в городе тенор Барщевский. Иногда он солировал. Но регент не злоупотреблял таким репертуаром и допускал его лишь в исключительных случаях. Например: «Разбойника благоразумнаго» в Великий четверг, в трио «Да исправится» и «Воскресни Боже», по большим праздникам — «Ныне отпущаеши» и другие более известные и хорошо зарекомендовавшие себя песнопения.

На Рождество и на Пасху, по традиции, хор в полном составе приходил к нам и пел праздничные песнопения. После «Славы» отец Великорецкий всегда оставался у нас «на чашку чая».

В 1912 году праздновалось 300-летие храма и вышеупомянутого события, в честь которого он был воздвигнут. К этой дате была произведена тщательная реставрация храма и его частичная перестройка. Подробно об этом писал в своей брошюре настоятель храма отец Константин Соловьев. Я скажу кратко: все работы начались в 1903 году и закончились к
1912 году. С южной стороны была осуществлена пристройка двух приделов, которые следовали один за другим: первый — во имя Павла Фивей­ского и Иоанна Кущника; второй — во имя Серафима Саровского и Александра Ошевенского. В алтаре находился придел во имя апостола Андрея Первозванного. Была восстановлена старая роспись в бывшем холодном храме, а в новых пристройках роспись была выполнена в стиле обнаруженной росписи в передней части храма.

В памятный день указанного события — 24 мая 1912 года состоялось торжественное богослужение, а после него крестный ход вокруг города в пределах тогдашних его границ. В нем участвовало большое число приглашенных священнослужителей. Все они были облачены в одинаковые новые ризы, специально заказанные отцом к этому дню.

Я помню, как сейчас, это торжественное шествие: мы, младшие, наблюдали его из окон нашей классной комнаты. Окна выходили в переулок, а крестный ход, обогнув сквер, проследовал нашим переулком к набережной и далее вдоль бульваров, по границам старого земляного города, как триста лет тому назад.

^ Годы учебы в реальном училище

Как я уже упоминал, мое поступление в реальное училище состоялось в 1913 году в приготовительный класс после вступительного экзамена, так как в этот класс принимали учащихся, уже имеющих некоторую подготовку. К тому времени я приобрел достаточные знания по русскому языку и арифметике.

В марте мне исполнилось девять лет.

Ярославское реальное училище открылось в 1907 году. Ему предоставили старое большое здание екатерининских времен на Ильинской площади против памятника Демидову, наискосок от нашего дома, находящегося на другой стороне сквера. Еще раньше, в 1880 году, это здание было отремонтировано и передано городской управе и гимназии. Позднее, в
1900 году, для гимназии было построено собственное помещение на Семёновской площади, а городская дума перешла в 1907 году в специально приобретенный для нее дом.

Ярославское земство предоставило реальному училищу субсидию в 50 000 рублей на внутреннюю реконструкцию екатерининского строения и, кроме того, в течение десяти лет выдавало по 500 рублей в год на приобретение оборудования15.

Вначале в реальное училище поступил мой старший брат Иван, за ним следом — Николай. Когда поступал я, то Иван был уже переведен в Москву, тоже в реальное училище.

Директор Ярославского реального училища Николай Самсонович Соколов был человек деятельный и властный. Он по-хозяйски использовал предоставленные училищу средства и год от года приводил здание и внутренние помещения в должный порядок. В год моего поступления или же годом позже к южной стороне здания производилась пристройка (под прямым углом в переулок к «Медвежьему рву»). Она предназначалась для гимнастического зала, который был спланирован так, что мог служить зрительным залом, благодаря пристроенной к нему сцене, а на противоположной стороне от нее над залом находился балкон для зрителей.

Кроме того, в старом здании были оборудованы специальные классы —
физический и художественный с ярусной аудиторией, а на крыше — астрономическая вышка. В приготовительном классе все предметы у нас вел один преподаватель, он же управлял и общим хором учащихся. Я очень сожалею, что совершенно не помню его имени, отчества и фамилии. Между тем он очень доброжелательно ко мне относился, я бы сказал даже — по-отечески, и звал меня просто — Вава. Со своей стороны и я его уважал и старался отвечать ему чем мог в свои девять лет.

Всему классу, насколько я помню, он уделял ровное внимание и всегда переживал за тех учащихся, которые в чем-то отставали. На уроки пения он приходил со скрипкой, которую не выпускал из рук в течение всего урока, подыгрывая партию голоса. В приготовительном классе мы пели в унисон...

Занятия с хором он проводил тоже со скрипкой. Мне кажется, что он в свое время окончил учительскую семинарию и преподавал до этого в какой-либо начальной школе.

Период обучения в приготовительном и первом классах мне все же запомнился слабее, чем последующие годы, которые я лучше помню. Вернее, осталось больше запечатлевшихся отдельных моментов того периода. Возможно, потому, что он приходился на тревожные годы первой империалистической войны.

Инспектором реального училища был известный историк и искусствовед Нил Григорьевич Первухин — милейший человек. Позднее я с ним работал в Ярославском историческом музее (ныне краеведческий музей), но об этом ниже. Грешным делом, мы в нашем классе любили «пустые уроки», когда по какой-либо причине отсутствовал преподаватель. Тогда к нам приходил Нил Григорьевич и всегда что-нибудь читал очень интересное или же рассказывал из истории. В классе воцарялась тишина и все с удовольствием его слушали.

Классным наставником с первого класса у нас был историк Павел Михайлович Экземплярский (дядя композитора К.В. Молчанова, муж его родной тетки). Он вел у нас курс истории. Это была полная противоположность Нилу Григорьевичу: сухо, неинтересно... Видимо, поэтому мои отметки по истории были не блестящими. Мне казалось, что он считал меня малоспособным и относился ко мне с прохладцей, но зато благоволил зубрилам. Был у нас такой признанный отличник Матор, вот его он превозносил.

Наш учитель рисования, Алексей Александрович, был энтузиаст своего дела, человек мягкий и добрый по характеру; все училище его очень любило. Он был уже преклонного возраста, но занимался всегда с увлечением и этим воздействовал на учащихся.

С начала войны 1914 года он взял на себя обязанности собирать добровольную помощь, посылавшуюся солдатам на фронт в виде вещевых посылок. Все учащиеся, которые откликались на эту инициативу, приносили к нему в класс почтовые ящики с содержимым. Временами у него в классе скапливалось большое количество этих посылок, и учащиеся старших классов помогали ему все это запаковывать и отправлять по назначению.

Помню, как провожали его на отдых. Это было незадолго до революции. Он уходил на пенсию и уезжал в сельскую местность, где у него был участок земли. Старший класс, в котором учился мой брат Николай, подарил ему плуг. К нему была прикреплена серебряная пластинка с дарственной надписью. Бедный старик был так растроган этим, что, отвечая на приветствие, прослезился...

Помню также преподавательницу немецкого языка — Пецгольд. Она была требовательна, но объективна. Однако, несмотря на это качество, при каждом удобном случае напоминала, что один из авторов учебника немецкого языка (Пецгольд и Глезер), по которому мы занимались, был ее родственником, и гордилась этим.

Остальных преподавателей моя память не удержала.

Со второго класса я начал посещать спевки общего хора реального училища. Пел я первым дискантом. Был у нас очень музыкальный ученик старше меня примерно на два класса, он иногда даже регентствовал на молитве, когда отсутствовал учитель пения. У него было тоже сильное высокое сопрано, но несколько жестче моего голоса. Как-то однажды на спевке, находясь подле меня, он вдруг оборачивается ко мне и говорит: «А я-то всё слушаю — кто же это так хорошо поет у нас в хоре; раньше я этого не замечал». Сказано это было с таким наигранным снисхождением, что мне стало не по себе от этого самомнения, которое в нем успело, видимо, укорениться: на ученических вечерах он иногда пел соло под аккомпанемент фортепиано.

Очень сожалею, что эти хоровые занятия не успели должным образом развернуться, как уже года через два все оборвалось...

Когда был выстроен гимнастический зал, там начались регулярные уроки гимнастики. Зал был оборудован для этой цели всеми необходимыми средствами. Я не любил эти уроки, особенно упражнения на турнике, кольцах и бревне: они у меня не получались. К тому же я всегда боялся растянуть или вывихнуть кисти рук, чтобы не повредить моим занятиям на фортепиано. В детстве я очень любил бегать, поэтому, когда у нас позднее организовалась в классе футбольная команда, я с удовольствием принял в ней участие. Но эти игры не шли в счет уроков гимнастики...

Благодаря выстроенной при гимнастическом зале сцене открылась возможность для занятий драматического кружка. Мой брат Николай имел к этому склонность и участвовал в ученических спектаклях и концертах. Я был пока сторонним наблюдателем и с интересом посещал эти вечера. В годы Первой мировой войны они имели по содержанию преимущественно патриотическую направленность, но мне помнится, что ставили пьесы и классического репертуара.

Впоследствии это увлечение брата Коли сценой явилось для него причиной трагического конца.

^ Два лета в Лопатино

В 1916 году отец предоставлял пустовавший мельничный корпус в Исадах для размещения в нем австрийских и других военнопленных.
К тому времени мельничное производство в Исадах было приостановлено и целиком перебазировано в город. Среди пленных начались различные инфекционные заболевания, и поэтому было решено, что летом в Исады нам ехать нельзя.

С этой целью на лето была арендована у Лопатиных двухэтажная дача на берегу Волги около села Устье, несколько выше Норского и Толги. Лопатино представляло собой дачный ансамбль, состоявший из двух больших домов, фундаментально оборудованных и расположенных друг от друга на значительном расстоянии, но в то же время находившихся на общей парковой территории с необходимыми службами: кухнями, вынесенными в отдельные флигели, помещением для служащих, скотным двором, конюшней и каретным сараем.

Левый берег реки, на котором они располагались, представлял собой небольшое взгорье. С него открывался просторный вид на Волгу. Обе дачи разделял большой парк, граничивший в тылу с лесистой местностью. Вторую дачу занимала семья Гандуриных из Ивано-Вознесенска.

В Лопатино была небольшая пристань, к которой причаливали пароходы местных пригородных пассажирских маршрутов. Назывались эти небольшие винтовые пароходы — «пчелки». Но наш первый переезд на дачу совершался на собственном пароходе.

Незадолго до этого нашей фирмой были приобретены два грузовых парохода и несколько барж для перевозки зерна с низовьев Волги. Это было предпринято в целях экономии, с тем чтобы не заключать на стороне контрактов на доставку в Ярославль закупленного зерна, а иметь для этой цели свой плавучий транспорт.

Затрата на это приобретение вскоре окупилась. У этих грузовых тягачей впереди находились каюты и капитанская рубка, а сзади — свободное пространство для груза и оборудование для прицепа барж. У них были сильные машины с колёсными лопастями. Порожняком они могли развивать достаточную скорость...

В Ярославле пароход встал на якорь против нашего переулка, который ведет от дома к Волге. К нему были устроены временные мостки, по ним погрузили багаж и произвели посадку всех отъезжавших. Вещей пришлось взять много, так как, кроме некоторой мебели, на даче ничего не было. Пароход дал прощальный гудок, и мы тронулись в плаванье.

Команда во главе с капитаном парохода состояла из незнакомых нам лиц. Однако они оказывали всем внимание и предупредительность. Особую симпатию вызывал капитан: он был уже немолодой, но подтянутый, с добрым открытым лицом. Впоследствии мне не приходилось больше его встречать.

Прибыв в Лопатино, пароход встал против дачи на якорь. Всех пассажиров команда переправила на берег при помощи лодки, таким же образом, не спеша, перевезли и все вещи. Берег реки здесь был пологий, дно ее ровно и постепенно опускалось к фарватеру, поэтому пароходу пришлось встать на значительном расстоянии от берега. Когда вся разгрузка была завершена, пароход поднял якорь, развернулся и дал прощальный гудок. Помню, что в течение лета, когда наши пароходы иногда проходили с деловыми рейсами мимо Лопатино, они давали приветственные гудки.

Забыл сказать, что еще до нашего переезда из Ярославля на дачу были доставлены экипажи, пара лошадей, корова, хозяйственные принадлежности.

Первое лето в Лопатино с нами жила Вера Никоновна Вахрамеева. Из всех наших ярославских однофамильцев она была более близка нашей семье. В то время Вера Никоновна уже вдовствовала, детей у нее не было. По характеру она была очень добрым, отзывчивым человеком. С мамой она дружила и часто бывала у нас на Ильинской площади.

Здесь я должен сделать небольшое отступление и рассказать об одном факте, связанном с Верой Никоновной и ее мужем.

Александр Павлович Вахрамеев приходился моему отцу троюродным братом (так у нас считали). Последнее время он был тяжело болен. Предчувствуя свою кончину, он попросил маму навестить его и привезти меня с собой. Это было еще до моего поступления в реальное училище.

Когда мы приехали к ним (жили они тогда на Натече, ныне улица Циммервальда), то застали Александра Павловича сидящим в плетеном кресле-качалке с газетой в руках и недокуренной папиросой. Я поздоровался, он обнял меня и говорит: «Ты носишь имя нашего родоначальника, поэтому я хочу подарить тебе вот эти фамильные золотые часы. Ты храни их у себя». В то время я не мог, видимо, вполне осознать всего происходящего, но понял, что на меня ложится некоторая обязанность. Поблагодарив за подарок, мы с мамой вскоре уехали. Вера Никоновна, провожая нас, смахивала навернувшиеся слезы...

Вскоре Александр Павлович умер.

Подаренные им часы были старинные, с тремя крышками и, должно быть, с какой-нибудь памятной гравировкой (теперь я уже не помню). Они хранились у мамы в моей копилке. Такие деревянные шкатулки были заведены мамой для каждого из нас. К сожалению, в силу непредвиденных обстоятельств волю покойного мне исполнить не удалось: часы были утрачены, причем не по моей вине...

Знакомство с соседями по даче, Гандуриными, произошло вскоре после нашего приезда. В конце лета у нас был устроен вечер, на котором присутствовала вся их молодежь: несколько сестер и два брата. Коля играл на фортепиано, кто-то пел...16

В это лето мы с Мусей и Верой Никоновной ездили на лодке в Фоминское к Андрею Николаевичу Вахрамееву. Фоминское находится несколько выше Лопатина, на правом высоком берегу Волги, чуть дальше имения Пастуховых, которое стояло на краю обрывистого берега так, что его было видно из Лопатина. Фоминское располагалось несколько глубже, в более тенистом месте. Оно состояло тогда из шести дач, принадлежавших родственным семьям Вахрамеевых. От берега к ним вела крутая многоступенчатая лестница.

Погода в этот день была тихая, и мы благополучно проехали в оба конца. Леди — собачка Веры Никоновны — всю дорогу смирно сидела на носу лодки и смотрела вперед...

В следующем году мы вторично жили в Лопатино. Вместе с нами в этот раз поселилась семья наших родственников Соловьёвых из Костромы. Варвара Андреевна Соловьёва, урожденная Титова, была двоюродной сестрой моего отца. Ее мать, Надежда Александровна Титова, как я уже упоминал, — родная сестра деда Ивана Александровича17.

Николай Михайлович Соловьёв, муж Варвары Андреевны, занимал тогда пост директора реального училища в Костроме. У них было четверо детей: Николай, Рафаил, Серафим и Вера. В то время двое старших были уже студентами, Серафим — школьник, ровесник Муси, а младшая, Вера, кажется, еще не училась. Они поместились в трех нижних комнатах.

Помню, когда в непогоду все собирались в столовой, там шли бесконечные разговоры о политике, Временном правительстве, неудачах на фронте и прочем. Старшие Соловьёвы ежедневно читали газеты и были в курсе последних событий. Мы, дети, в то время не вникали в политическую ситуацию и старались использовать свободное время для игр, прогулок или чтения.

В этом году на дачу инструмент не брали, потому что переезжали сюда общим транспортом — рейсовым пароходом до села Устье.

^ Годы революций

В 1916/17 учебном году я был в третьем классе реального училища; он был последним годом занятий в условиях дореволюционной школы.

Февральская революция не повлияла на учебный процесс, однако этот политический сдвиг отразился на общем настроении учащихся. В старших классах почувствовалась большая смелость, я бы сказал, даже развязность. Учащиеся стали проявлять инициативу и заинтересованность во внеклассных мероприятиях.

Мне запомнился первый день после отречения царя от престола. По обыкновению, все собрались в классах и по звонку стройно отправились на общую молитву в зал. Там мы вставали лицом к простенку, на котором находился во всю его ширину большой портрет Николая II в рост. В левом углу от него — иконы. Когда мы вошли в зал, то увидели, что портрет наглухо закрыт большим холстом. Снять портрет, из-за его громоздкости, видимо, не успели.

И вот что любопытно: только что шумливая мальчишечья толпа сразу смолкла, у всех серьезные лица. Никто из администрации в этот момент к нам не обратился. Молитва прошла обычным порядком...

В этом году я с большим рвением занимался музыкой и сделал значительные успехи. Это был второй год моих занятий. Теперь я мог больше играть, так как в хоровой комнате поставили чей-то старый, но исправный рояль, и для меня это было раздольем. А то у мамы в гостиной я не мог всегда чувствовать себя свободно...

Однако уроки с преподавательницей происходили по-старому, в маминой половине. К тому времени в нашем доме было четыре инструмента. Кроме двух наверху, у бабушки в будуаре стоял ее старый рояль, на котором она еще сама когда-то играла. В дни елки в зале танцы игрались именно на этом инструменте.

В годы войны родители случайно приобрели прекрасный рояль Блютнера, эвакуированный во время наступления немцев из Прибалтики. Этот рояль поставили в зал. Коля с явным удовольствием играл на нем, когда получал на это разрешение.

Он продолжал заниматься музыкой, но не мог уделять этому достаточно времени из-за школьных уроков, а кроме того, из-за драматического кружка, которым он сильно увлекался. Было ему тогда 16 лет.

В 1916/17 учебном году реальное училище объединили с бывшей частной женской гимназией Антиповой, где учились мои сестры. Старшая сестра Катя окончила гимназию в предыдущем учебном году, а Муся перешла в пятый класс.

В школе создалась непривычная обстановка. Былой порядок уступил место новым взаимоотношениям между учащимися внутри класса, а также между учащимися и педагогами. Формально уроки шли, но пользы, насколько я помню, от них было мало. Все внимание сосредоточивалось на происходящих политических событиях и различных внеклассных мероприятиях.

Первое время после Октябрьской революции у нас в Ярославле внешне было довольно спокойно. Один из лозунгов советской власти — «рабочий контроль над производством» — действовал, я бы сказал, успешно и уравновешивал отношения между руководством и рабочими. В частности, на нашем предприятии.

Отец числился директором предприятия, дядя Серёжа — главным инженером. Все управляющие остались на своих местах, также и служащие конторы. Была образована рабочая контрольная группа и профсоюзная организация.

С осени весь аппарат «Торгового дома» перевели к нам в дом, разместив в зале и двух гостиных. Всю мебель этих парадных комнат убрали в кладовые. Новый рояль из зала перенесли на третий этаж в мамину половину, в бывший папин кабинет, в котором теперь находились мы с Колей. Для меня это было еще большим стимулом для занятий. В этот последний учебный год нашего пребывания на Ильинской площади музыкой занимался только я один.

Моя преподавательница продолжала приезжать к нам на уроки. Помню, весной я сам несколько раз ездил за ней в школу. Мне закладывали мамину белую лошадку — пони Майорку — в шарабан, и я отправлялся за Летковской. Это была удивительно умная, спокойная лошадка, поэтому мне вполне ее доверяли, а меня — ей!

В марте этого года мне исполнилось 14 лет. Осенью в разгар революционных событий к нам из Петрограда привезли детей Семёна Ивановича (дяди Сени) с няней. Их было трое: старшая Лиля, Юра и Игорь, которому тогда было только четыре месяца. Бабушке Елизавете Семёновне пришлось о них заботиться. Поместили их в первом этаже в комнатах для приезжающих. После школы я к ним часто заходил и очень привязался к маленькому Игорю.

Это может показаться странным, но я всегда очень любил маленьких детей. Игорь вскоре стал понимать, и когда я приходил к ним, то он тянулся ко мне, я брал его на руки и старался чем-либо занять, а няня в это время готовила ему очередное «меню». Весной он уже начал ходить.

Сестра Катя после Рождества вышла замуж за Сергея Фёдоровича Добрянского. По образованию он был юрист. Время оказалось не очень подходящим для свадьбы. Гостей не приглашали, были только свои. После венчания обед был сервирован у нас наверху, в хорной комнате. Поселились они в квартире Сергея Фёдоровича недалеко от нас, в центре города.

Пришла пора летнего отдыха. Родители решили, что надо нам все же снять дачу где-нибудь поближе к городу. Остановились на селе Норском, расположенном на Волге в нескольких километрах вверх от города и на этой же стороне. В арендованном доме была простенькая обстановка, кое-что привезли с собой.

Перед отъездом я зашел к папе проститься. Он сидел у себя в кабинете за письменным столом. Обернувшись ко мне, он ласково взглянул на меня и, улыбаясь, спросил: «А как же теперь будет с твоей музыкой?» Он знал, что последнее время я много и довольно успешно занимался. Я сказал, что буду приезжать в течение лета в город и заниматься, чтобы не отстать... Он ничего на это мне не ответил, мы поцеловались, и я вышел.

Если бы я знал, что вижу его в последний раз!..

На дачу ехали рейсовым пароходом и на этот раз — не всей семьей. Нас, детей, было только четверо младших. Катя с мужем решили поехать в Исады, там жила в это время экономка, сторожившая дом и оставшиеся в нем вещи. У Вани в Москве еще продолжались выпускные экзамены, он заканчивал реальное училище. Коля был с драматическим кружком в Данилове, они давали там спектакли. Кроме мамы и нас четверых на дачу поехали гувернантка София Адольфовна, повар Михаил Михайлович Орехов (дядя Миша) и прислуга Ульяна Андреевна. В мезонине дачи поместилась знакомая мамы Лилия Валериановна, приехавшая сюда провести свой отпуск.

Не прошло и двух недель со времени нашего приезда на дачу, как город Ярославль постигло несчастье.

^ Мятеж в Ярославле

В ночь на 6 июля 1918 года эсеры и белогвардейцы подняли мятеж при помощи присланных сюда Савинковым белых офицеров в количестве до 300 человек. Для многих это стало трагедией, в том числе и для нашей семьи.

С утра в Норском еще ничего не было известно. Лишь на следующий день, когда в городе возникли пожары и слышна была орудийная стрельба, дошли слухи и до нас. Подробностей пока никто не знал. Позднее, когда в Норское стали прибывать из города люди, лишившиеся жилья и спасавшиеся от артиллерийского обстрела, все прояснилось.

Зарево и дым горевшего города были видны с берега Волги. Мама очень волновалась, не имея известий о том, что с нашим домом и со всеми оставшимися в городе. Спустя несколько дней женщина из числа нашей прислуги, Ульяна, вызвалась пробраться в город. Мама сперва колебалась, как отпустить в такое пекло уже немолодую женщину, но потом, по ее настоянию, согласилась и написала папе письмо.

Ульяна переехала на лодке на другой берег Волги (в Норском был такой перевоз) и направилась пешком к городу. Там она с большим риском перебралась через Волгу на продолжавшем курсировать перевозе. Риск заключался в том, что в перевоз мог угодить любой шальной снаряд, посылавшийся из-за Которосли по восставшим, которые засели в центре города. Переехав на правый берег Волги, она пробралась вдоль реки под его крутым спуском и только против нашего переулка поднялась ползком на набережную. Так она геройски достигла цели.

Собрав все сведения и получив от папы ответное письмо, она таким же путем вернулась в Норское. Что мы узнали от нее? Что Ваня должен был утром 6 июля приехать из Москвы после выпускных экзаменов. За ним послали кучера Андрея. Кучер рассказывал, что когда подъехал к мосту через Которосль, его остановил патруль: «Куда едешь?» — «Встречать молодого барина, приезжает из Москвы с учения». Его пропустили.

В это время еще не было военных действий. Аресты руководящих партийных работников и членов городского совета мятежники произвели ночью, поэтому сопротивление восставшим не могло сразу организоваться. Вся их ставка была на неожиданность и скрытность.

С момента начала боев отец все время находился дома. Артиллерийская стрельба велась вначале из-за Которосли подоспевшими частями красной армии. Мятежники вели заградительный огонь с противоположного берега, со «стрелки». Поэтому здесь было особенно много разрушений: сгорел знаменитый юридический лицей, построенный Демидовым; был сильно поврежден Успенский собор, а также прилегавшие к ним дома. В наш дом попало четыре снаряда. Отец и служащие все время были настороже, следя за тем, чтобы не возник пожар. Все, кто находился тогда в доме, сидели в подвальном помещении. Во флигеле был тоже хороший, довольно глубокий подвал, в котором находилась кухня для служащих и прачечная. В нем укрывались все, кто был связан с домовым двором, конюшнями и скотным двором.

Через некоторое время Ульяна опять пошла в город, но в этот раз ей не повезло. Добравшись благополучно туда, она заболела и больше недели пролежала в дворницком подвале, где ей оказывали помощь находившиеся там служащие. С большим трудом, ослабевшая и уставшая, она вернулась в Норское.

Мятеж продолжался 16 дней и был, как известно, подавлен. Когда Коля вернулся из Данилова, он приехал к нам на дачу. Ваня тоже, как только кончился мятеж, пришел из города пешком. Вскоре они оба уехали к отцу, который вынужден был при сложившихся в городе обстоятельствах покинуть его. Бабушка Елизавета Семёновна уехала в Ростов-Ярославский и поселилась в доме управляющего цикорной фабрикой. Детей Семёна Ивановича увезли в Петроград.

Дом со всем имуществом был национализирован и временно занят какой-то военной частью. Все наши служащие при доме были распущены. Этими вопросами занимался назначенный комендант, латыш.

Причиной такого резкого изменения в ходе революционных событий в Ярославле послужил, разумеется, эсеровский мятеж. Всем напастям, обрушившимся на головы Ярославцев, — гибелью одной трети жилого фонда города, имущества горожан, разрушению общественных и исторических ценных зданий, — они обязаны контрреволюционным бандам во главе с Савинковым, а также силам, поддерживавшим его из-за рубежа.

Здесь я хочу несколько отклониться и заметить, что наш дом с его художественными интерьерами, ценной обстановкой, знаменитой дедушкиной библиотекой и другим имуществом мог бы быть сохранен, если бы мои родители своевременно получили в Москве в Отделе по делам музеев и охране памятников старины и природы соответствующую охранную грамоту, подобно той, которую успел оформить Александр Андреевич Титов на дом, историческое хранилище и библиотеку своего отца Андрея Александровича в Ростове-Ярославском.

Предполагалось, что охранная грамота должна служить документом для последующей передачи государству охраняемых зданий и исторических ценностей, которые ею страховались от расхищения. Этого, к сожалению, не произошло с нашим домом, что нанесло урон и государству.





оставить комментарий
страница3/11
Дата09.04.2012
Размер3,14 Mb.
ТипКнига, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11
отлично
  1
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

наверх