Антихриста, лжемессии, лжебога, лжецаря одна из ведущих в литературе русского символизма, и шире в культуре Серебряного века в целом. В творчестве “старшего” символиста Д. С. Мережковского антихрист вырастает в многозначный исторический и вневременной символ: “Образ Антихриста в книге Д icon

Антихриста, лжемессии, лжебога, лжецаря одна из ведущих в литературе русского символизма, и шире в культуре Серебряного века в целом. В творчестве “старшего” символиста Д. С. Мережковского антихрист вырастает в многозначный исторический и вневременной символ: “Образ Антихриста в книге Д


Смотрите также:
Книга 1 (Тома 1 и 2)...
Урок литературы в 9-м классе с применением икт по теме "Русская культура Серебряного века"...
Контекстуальная синонимия как средство репрезентации принципа триадности в трилогии Д. С...
Задачи урока: Обобщить знания учащихся о культуре серебряного века...
В. С. Вахрушев о системах жанров в литературе и культуре...
Программа дисциплины Философия театра в эстетике Серебряного века для направления 031400...
Проблемы поэтики русского художественного текста Слово как явление синэстетизма в творчестве...
Ждем Антихриста?...
Понятие «Символизма», предпосылки возникновения...
1. предтечи русского символизма манифесты символизма в россии 4...
Мистериальные истоки русского синтетизма в культуре «серебряного века»...
Концепция романтической любви в западно-европейской культуре: ретроспективы, перспективы...



Загрузка...
скачать

  1. Лжемессия в русской и американской литературе: “Заколдованный замок” Эдгара По, “Серебряный голубь” Андрея Белого и “Иллюзии” Ричарда Баха.


Тема антихриста, лжемессии, лжебога, лжецаря - одна из ведущих в литературе русского символизма, и шире - в культуре Серебряного века в целом. В творчестве “старшего” символиста Д.С.Мережковского антихрист вырастает в многозначный исторический и вневременной символ: “Образ Антихриста в книге Д.С.Мережковского “Иисус Неизвестный” представлен в нескольких личинах: в мифологическом и ортодоксальном значении - как противник Иисуса, который должен быть Им побежден; как “духовный враг”, маленький антихрист, который может вселиться во внутреннее пространство человеческого “я” (на примере Великого Инквизитора из романа Ф.М.Достоевского), как обозначение демонической реальности, “дьявола всемирной истории”, с которым предстоит столкнуться всему человечеству”, - пишет И.Л.Анастасьева.i Молодое поколение символистов, Блок, Белый и Сергей Соловьев, воспринимают “Три разговора, с приложением повести об Антихристе” Владимира Соловьева как пророчество о грядущем лжемессии. Белый описывает кровавые закаты рубежа веков как знак приближающихся потрясений. Юношеская незаконченная драма Белого “Пришедший” посвящена приходу таинственного существа в мышином плаще (серый цвет которого символизирует демоническое начало). Мемуары Белого воссоздают атмосферу “радостного” или “революционного” апокалипсиса, страха, смешанного с надеждой на будущее преображение России. Фигура антихриста в высшей степени показательна для литературы символизма, так как выявляет сущность новой художественной концепции личности, раскрывающей псевдоценность индивидуума, необоснованность его претензий на высокое положение в мире, на совершенство, а также обнажающей псевдоидеалы людей, их поклонение низкому, обожествление темного. При этом объективное содержание образа антихриста не всегда открывалось самим писателям, они порой сами соблазнялись надеждой на преобразовательную миссию зла, разрушения в истории страны.

Неоромантический характер символизма подчеркивает преемственность многих тем творчеству Эдгара По как “посредника” между двумя литературными направлениями. В новелле По “Падение дома Ашеров” приведено стихотворение “Заколдованный замок” (написанное главным героем Родериком) в котором По воссоздает историю искусства в его движении от божественного к демоническому: “трон искусства”, в его интерпретации, на котором некогда восседал небесный царь, оказался со временем захвачен темными силами. Стихотворение построено на контрасте высокого и низкого, светлого и темного, Божественного и демонического. Стихотворение может быть прочитано как символическая ретроспекция истории искусства . Оно начинается с описания прекрасного замка, над которым во время оно простирал свои крылья серафим, а внутри на троне восседал Разум в виде порфироносного монарха, окруженного добрыми ангелами:

I

The greenest of our valleys, Добрых ангелов обитель,

By good angels tenanted, Расцветал зеленый лог;

Once a fair and stately palace - Там равнины повелитель,

Radiant palace -reared its head. Воздымал главу чертог.

In the monarch Thought's dominion -Где владенья Мысли были,

It stood there! Он стоял!

Never seraph spread a pinion Ввек над лучшим краем крылий

Over Fabric half so fair. Серафим не простирал.


/.../ III

III Золотистые знамена

Wanders in that happy valley Осеняли светлый кров

Through two luminous windows (Было так во время оно,

saw В бездне веков);

Spirits moving musically И каждый ветерок, что вился

To a lute's well-tuned law; Вокруг знамен,

Round about a throne, where sitting От пышной крыши уносился,

/Porphyrogene!/ Благоуханьем напоен.

In state his glory well befitting,

The ruler of the realm was seen.


IV IY

And all with pearl and ruby glowing Сияли на вратах чертога

Was the fair palace door, Рубины, перлы в те года -

Through which came flowing, flowing, Лилось там много, много,

много

flowing

And sparkling evermore, Искрящихся всегда

A troop of Echoes whose sweet duty Прелестных Звуков без конца

Was but to sing, Чья цель была

In voices of surpassing beauty, Петь гимны, дабы в них

звучала

The wit and wisdom of their king. Уму владетеля хвала.

(перевод В.В.Рогова)ii


"Кто есть сей Царь Славы?" Порфироносный монарх, сидящий на троне в лучах своей славы, вызывает в памяти православный иконописный образ Иисуса Христа - Царя Славы, Владыки Вселенной, восседающего на троне в Царствии Небесном в окружении небесных Сил Бесплотных, славословящих Бога. Образ Серафима напоминает о "Пророке" Пушкина (“и шестикрылый Серафим на перепутье мне явился”) и образ старца Серафима Саровского из “Золота в лазури” Белого.. А все видение в целом явно представляет мир творчества как светлую обитель, управляемую самим Богом - Владыкой Мысли и Воображения.

Замок Творчества излучает свет, сияние, свечение /"radiant palace", "banners yellow, glorious, golden", "luminous windows", "pearl and ruby glowing", "sparkling troop of Echoes"/, которые воплощают лаву, радость и благость жизни с Богом. Поэтический пейзаж словно дышит нежным дуновением воздуха /"gentle air that dallied"/, омывающим сочную зелень долины счастья ("the greenest of our valleys", “that happy valley"). Возвышенная легкость поэтического видения рождает эффект расширенного светящегося пространства, как бы парящего над землей и устремленного ввысь: это ощущение лучше всего передает строка "Radiant palace -reared its head".

Подобная светящаяся картина благословенного Богом прошлого создана Андреем Белым в повести “Возврат”:

“Прошлое, давно забытое, вечное как мир, окутало даль серыми пеленами... В море раздавалось сладкое рыдание: это восторг перерос вселенную.(...)

Там, где был камень, сидел старик. Он повернул к спящему ребенку невыразимое лицо свое, бархатным басом кричал спящему:” Твое тихое счастье отливает серебром...(...)

Серебряно-белые ризы, ослепительный жезл старика трепетали в оранжевых искрах...”iii.

Описание прошлого в обоих текстах изобилует световыми, декоративными и звуковыми эффектами, но при этом не создает кричащей или чрезмерно броской картины: По и Белый подчеркивают благостную возвышенную тишину в стране незамутненного прошлого: “sweet sounds” “нежные звуки, “gentle air” “легкое дуновение ветерка”, “тихое счастье”. “Веяние тихого ветра” - это библейская аллюзия из 3-ей книги Царств, где описывается явление Господа Бога пророку Илии: “И вот, Господь пройдет, и большой сильный ветер, раздирающий горы и сокрушающий скалы пред Господом; но не в ветре Господь. После ветра землетрясение, но не в землетрясении Господь. После землетрясения огонь; но не в огне Господь,. После огня веяние тихого ветра. (...) И был к нему голос, и сказал ему: что ты здесь Илия?” (3-я Царств, 19, 11-13).

Воздушный небесный мир столь же реален и осязаем в произведениях По и Белого, как и душный мир земной, но высшая реальность бесконечна и вечна: образу "возлюбленной Вечности" посвящено множество стихов Белого, в вечном мире встречаются персонажи По после смерти и принимаются обсуждать последние земные новости или подробно описывать свои посмертные ощущения (новеллы По "Разговор Эйрос и Хармионы","Беседы Моноса и Уны"), с небес отправляет Старик (символический образ Бога-Творца в повести Белого "Возврат") своего сына вниз на земные страдания.

Присутствие и владычество Бога в балладе Ашера нарушают злые духи, которые однажды напали на замок, захватили его, и с тех пор окна дворца освещены зловещим красным цветом крови, а изнутри раздается громкий хохот нечистой силы да нестройные звуки распавшейся мелодии.

V V

But evil things, in robes of sorrow, Но в черных ризах злые духи

Assailed the monarch's high estate; Напали на чертог царя;

(Ah, let us mourn, for never morrow (Ах, воскорбим: среди

разрухи

Shall dawn upon him, desolate!) Не запылает вновь заря!)

And round about his home, the glory И прошлой славы ликованье

That blushed and bloomed Во всем краю кругом _

Is but a dim-remembered story Лишь полустертое преданье

Of the old time entombed. О похороненном былом.

VI VI

And travellers now within that valley, И видят путники в долине:

Through the red-litten windows see Сквозь окна льется красный свет

Vast forms that move fantastically И чудища кружатся ныне

To a discordant melody; Под музыку, где лада нет;

While, like a rapid ghastly river, А в своде врат поблекших

Through the pale door, вьется

A hideous throng rush out forever Нечистых череда,

And laugh - but smile no more. Хохочут, но не улыбнется

Никто и никогда.


"Потерянный рай" творчества оказался заселенным хохочущей нечистью, отвратительными существами, двигающимися в такт неуклюжей мелодии. Мерзость запустения царит в современном мире творчества: радость сменилась печалью, свет - мраком, улыбка - хохотом, а красота - уродством.

Стихотворение "Заколдованный замок" написано в форме видения - картины, открывающейся внутреннему взору поэта, которую он воспринимает как явление мира фантазий, образов - идеального мира, раскрывающего существо мира реального. Свои видения По называл "fancies", подчеркивая, что в состоянии вдохновения ему открывалась богатейшая сфера образов, рождая сотни новых неизведанных чувств восприятия мира. Расширенное визионерское восприятие мира также было ярким свойством личности Андрея Белого. Его романы "Котик Летаев" и "Крещеный китаец", мемуарная трилогия убедительно показывают сколь естественно и непосредственно раздвигались привычные рамки мира в детском сознании писателя:”...очень скоро открылась мне: детская комната; сзади дыра зарастала, переходя - в печной рот(...); между дыр ( моим прошлым и будущим) пошел ток перегоняющих образов: съеживались, распространялись, переменялись, метались и, обливая меня кипятком, в меня влипали они (их остатки - стенные обои: и по ночам они гонятся мне, как прогоняется звездное небо)....

Мир духов открывался мистическому взору поэтов спонтанно, порой видения приходили как незваные гости и настойчиво овладевали сознанием художника. Внутреннему взору открывался как светлый тихий мир Божественного, так и страшный уродливый мир демонического, который окрасил многие произведения По и Белого в мрачные хаотично разбросанные тона насилия и страха.

В стихотворении Андрея Белого "Не тот"/1903/ старец появляется в роли пророка, разоблачающего нового царя - "учителя веселья". Одна из частей стихотворения повторяет художественную ситуацию "Заколдованного замка" По (свержение царя с трона), но наполняет ее принципиально иным содержанием: темные силы не явно свергают царя, а приходят к власти в обличии самого Божественного владыки, претендуя на роль миссии, спасителя:

(...)

И он на троне золотом,

весь просиявший восседая,

волшебно-пламенным вином

нас всех безумно опьяняя,

ускорил ужас роковой.

И хаос встал давно забытый.

И голос бури мировой

для всех раздался вдруг сердитый.


И на щеках заледенел

вдруг поцелуй желанных губок.

И с тяжким звоном полетел

его вина червонный кубок.


И тени грозные легли

от стран далекого востока.

Мы все увидели вдали

седобородого пророка.


Пророк с волненьем грозовым

сказал: "Антихрист объявился"...

И хаос бредом роковым

вкруг нас опять зашевелился.


И с трона грустный царь сошел,

в тот час повитый тучей злою.

Корону сняв, во тьму пошел

от нас с опущенной главою.iv


Образ трона как символа власти необычайно важен для понимания эволюции данной художественной ситуации: в стихотворении По на троне восседает Владыка Разума, чья власть освящена Божественным благословением, в то время как в стихотворении Белого "Не тот" на троне находится самозванец, выдающий себя за Иисуса Христа, т.е. захват власти темными силами уже произошел и теперь они утвердились так основательно, что с уверенностью берутся играть роль самого Бога.

Теме лжемессии Белый посвящает роман “Серебряный голубь”, в котором развивает художественную ситуацию, лаконично представленную в “Сказке о золотом петушке” Пушкина. Пушкин - отправная точка в творчестве Белого. Пушкин-поэт стал образцом ритмического творчества: ямбический строй пушкинского стиха послужил Белому предметом стиховедческого анализа в заключительных статьях “Символизма” и в отдельной книге “Ритм как диалектика и “Медный всадник”. По Пушкину Белый выравнивает созданную им теорию стихосложения, в сопоставлении с Пушкиным выписывает литературный портрет личности и творчества Гоголя. Книга Белого “Мастерство Гоголя” начинается в раздела “Пушкин и Гоголь” и строится по принципу контрастного анализа: Пушкин-прозаик является для Белого образцом классической замкнутой гармонии в литературе : “Прозаические произведения Пушкина замкнуты; автор, написав каждое, ставит его, как статуэтку, перед нами; и переходит к следующему."v

“Пушкин-прозаик скован обязанностью: написать рассказ; человека, отдавшегося излияниям, оторвали от круга друзей, внезапно вызвав по спешному делу; и вот он докладывает, выйдя в другую комнату, скрупулезно изученное им дело, поражая сдержанностью безукоризненных выражений дипломатической речи, в которую не ввержена вся душа; такова холодноватая фраза Пушкина; в лирике она дружески открыта; в прозе закрыта; там ему читатель - друг; здесь - посторонний; переменился состав не слушателей: переменились комнаты: домашняя на парадную. (...)

Не то - Гоголь.

Весь размах лирики, данный ритмами, от которых себя отвлекает в прозе Пушкин, вложил Гоголь в прозу, заставляя вздрагивать , как струны, вытянутые свои строки, дающие звук ассонансов и аллитераций. До него попытки в этом роде не увенчались успехом (...)”vi.

Себя Белый видит продолжателем гоголевской традиции: ”проза Белого в звуке , образе, цветописи и сюжетных моментах - итог работы над гоголевской языковою образностью; проза эта возобновляет в ХХ столетии “школу” Гоголя”, - пишет он о самом себе.vii Типологическое родство Гоголя и Белого многократно декларировалось и иллюстрировалось самим Белым. Финальную монографию “Мастерство Гоголя” можно рассматривать как своего рода аналитический автопортрет Белого. Творчество Гоголя рассматривается им как прообраз и объективизированное отражение собственного пути в литературе . Белый подчеркивает свою вторичность и ученический статус по отношению к Гоголю. “Серебряный голубь” Белого, - пишет он ,о себе, - являет итог семинария по “Веч <ерам на хуторе близ Диканьки>”, “Петербург” - по “Ш<инели>”, “Н<осу>”, “П<ортрету>”, “З<апискам> С<умасшедшего>”viii. Так же, видимо, воспринимали его многие современники. Мандельштам, например, назвал Белого “московским гогольком”.

Гоголевские параллели к творчеству Белого очевидностью своей затмили глубокую внутреннюю связь Белого с творчеством Пушкина. Архитектурным символом скрытой преемственности стало соседство московского музея Пушкина на Арбате с квартирой-музеем Белого, между которыми проходит подземный переход, невидимый со стороны улицы. Есть невидимая, “подземная”, связь между последней сказкой Пушкина и первым романом Белого.

Сказка Пушкина соединила в себе отмеченные Белым особенности поэзии и прозы Пушкина: она написана легко, изящно, доверительно и, одновременно, лаконично, что создает эффект недосказанности и приглашает читателя к активной интерпретации текста. Из малого зерна - из лаконичной "Сказки о золотом петушке" Пушкина - вырастает своего рода художественная интерпретация намеченной Пушкиным темы - ветвистый роман Андрея Белого "Серебряный голубь".

Образно говоря, действие романа Андрея Белого "Серебряный голубь" разворачивается внутри шатра пушкинской Шамаханской царицы, где все - соблазн и ложная претензия на возвышенную красоту и чистоту, всюду - хаос и судороги плоти, всюду дурманящий сон. Всюду - ложь. Ложен и серебряный голубь . Голубь как зримый образ Духа Святаго должен быть золотым. Золотой голубь парит над престолом православного храма, поскольку золото символизирует вечность, нетленность, солнечный свет духовной истины. Серебряный свет - свет лунный, ночной ("месяц серебро, а красно солнышко - золото"). Серебряный голубь в романе воплощает собой лжесвятого духа тьмы, корысти.

Основные события романа уходят в ночь, в темноту леса, в темные начала человеческой души. Вместо традиционного золотого голубя - серебряный, с хищным ястребиным клювом, вместо Православия - преступная секта, вместо Пресвятой Богородицы - рябая ведьма Матрена, вместо святого лика на иконе - личина лавочника. Даже вводное слово к роману Андрей Белый называет "Вместо предисловия". Роман пронизывает идея "вместо", которая вырастает в проблему подмены высшего традиционного, заветного, золотого вечного новым, но ложным, призрачным, серебряным.

Андрей Белый призывал не читать его произведения глазами, а произносить, озвучивать текст: " я пишу не для чтения глазами, а для читателя внутренне произносящего мой текст, и потому я сознательно насыщаю смысловую абстракцию не только красками, гамму которых изучаю при описании любого ничтожного предмета, но и звуками /.../: я, как Ломоносов, культивирую - риторику, звук, интонацию, жест; я автор не "пописывающий", а рассказывающий напевно, жестикуляционно; я сознательно навязываю голос свой всеми средствами: звуком слов и расстановкой частей фразы"ix. Вслушаемся в звучание символов романа: "се-ре-е-е-бряный голубь", Целебе-е-е-во, - в словах этих явно звучит бле-е-е-ющее "е-е-е" - животное, насмешливое и дразнящее. Речь романа наполнена звуковыми искажениями, огрублениями, низводящими язык человека до мычащего, хрюкающего, рычащего или иного нечленораздельного излияния. Язык теряет свою оформленность, осмысленность, ясность и распадается на бессмысленные хрюко-блеющие звуки. Распад, разложение языка символизирует распад и разложение нравственных основ жизни, потерю духовной трезвенности, ясности сознания и чистоты сердца. Люди в романе - будь-то целебеевцы, лиховцы, голуби или "сицилисты" - повсеместно пьяны, одурманены вином или колдуном, и продолжают беззаботно пировать в шатре Шамаханской царицы, сущность которого Андрей Белый озвучил в виде шумового многоголосия скотного двора. Время от времени "из шатра" доносятся и народные песни: "За гаа-даа-ми гоо-дыы..праа-хоо-дяя-т гаа-даа... пааа-аа-гиб яяя маа-аа-ль-чии-иишка, паа-гии-б наа-всии-гдаа..."x Искажено в романе и звучание центрального символа - голубя. "Г" переходит в грубое "Х", голубь превращается в "холубину", в "холупя", теряя тем самым звуковую связь с "голубизной" и "глубиной", а приближаясь к "холупе" и "холопу". Такое искажение слова снижает его значение и подчеркивает низменный псевдорелигиозный характер секты "голубей": "Вот ошшо прибаутки песенные у нас сладки; а службы тех песен слаще; с поцелуями с красными причитаниями; вот ошшо у нас женки с хрудями сахарными; а тая одежда служебная снегов белей; все друх с дружкою разговаривам про врата адамантовы да про край слаботный. Вот ошшо величат холубями нас; и по всей-то краине мы разлетаемся, друг; вот ошшо середь нас живет набольший: матерый сам, холубь сизокрылый; оттого пошел по Руси бунт свят, шта бунтарствует вольно казачество под синим под небушком..."xi. Перед нами секта холопов свободы, приходящая на смену традиционной церкви рабов Божьих, подменяя христианскую идею свободы от греха языческой свободой от Бога.

Пушкинская Шамаханская царица оборачивается у Белого рябой бабой Матреной - лжебогородицей, соблазняющей Петра Дарьяльского. Рябая Матрена сохраняет свое восточное "шамаханское" происхождение: "туда - на восток, в мрак, в беспутство" уходит за Матреной Дарьяльский. "И этот путь для него был России путем, в котором великое началось преображение мира или мира погибель"xii. Петра Дарьяльского заманивают на "скотный двор" голубей как молодого породистого производителя (что представляет пародию на слияние интеллигенции с народом) для оплодотворения лжебогородицы и зачатия антихриста, по рождении которого "воспоследует духа рождение, восхолубление земли да аслабажденье крестьянского люда."xiii

Петр Дарьяльский идет к "холубям" с идеей великого преображения России в соответствии с античным языческим идеалом мироустройства. Сложенная им правда "заключалась вот в чем: снилось ему, будто в глубине родного его народа бьется народу родная и еще жизненно не пережитая старинная старина - древняя Греция. Новый он видел свет, свет еще и в свершении в жизни обрядов греко-российской церкви. В православии и в отсталых именно понятьях православного (т.е., по его мнению, язычествующего) мужичка видел он новый светоч в мир грядущего Грека"xiv.

Имя Петра Дарьяльского и его идея глобального переустройства России протягивают символические нити к царю Петру I. Имя невесты Петра - Екатерины Васильевны (в переводе с древнегреческого: "царская вечная чистота") - подчеркивает аналогию с Петром Великим.1 "Сказка о золотом петушке" Пушкина тоже навеяна мыслями о петровской эпохе: появляется сказка вслед за "Медным всадником", во время работы Пушкина в архивах над "Историей Петра". Анализ "петровской" темы в обоих произведениях требует отдельного исследования, в данном случае, для выявления сути художественной ситуации, объединяющей сказку Пушкина с романом Андрея Белого, не так важна связь центральных персонажей конкретно с Петром Великим, как само существование царского подтекста в образе Петра Дарьяльского. Герой Белого уподобляется царю в его сопричастности и ответственности не столько за свою личную судьбу, сколько за судьбу всей России. У Пушкина царь Дадон отправляется спасать государство, у Белого - Петр Дарьяльский идет спасать и преображать Россию. Оба героя, в своей царской миссии сохранения или преобразования государства, забывают о высшем долге человека и государя перед Богом - в данном случае - о долге нравственной и духовной трезвенности.

Царскую ипостась символических образов Дадона и Дарьяльского дополняет апостольская. Именем своим и отступничеством от данного им слова Петр Дарьяльский напоминает апостола Петра. Если апостол Петр отрекся от Христа, то Петр Дарьяльский отрекается от невесты - "царской чистоты" Екатерины Васильевны, которая ласково называет жениха "мой апостол". Пушкинский царь Дадон отрекается от спасителя мудреца. Таким образом, оба героя предстают связанными словом или обетом верности, оба нарушают обет, соблазнившись призрачной красотой, и погибают.

Но если Дадон соблазняется по слабости и неведению, то Дарьяльский - ученый, филолог - заражен мудрованием разума: он идет в народ воплощать очередную, на этот раз античную, абстракцию: "и в борьбе этой за будущий лик жизни ему позволено все и нет над ним ничего, никого, никогда"xv10/.

Нет над Дарьяльским ни мудреца поседелого, ни золотого петушка, бодрствующего о спасении и справедливости. Золотой петушок улетел в небо, а потому некому разбудить людей, некому разогнать тьму, некому возвестить рассвет. Стихотворные экспромты Блока и Гиппиус на эту тему Белый помещает в своих мемуарах:

"Ночь глуха.

Ночь не может понимать

Петуха".

Это его (/Блока - Е.В.) ответ на разговорную тему, поднятую Мережковским: "Петуха ночное пенье. Холод утра; это -мы"; З.Н. на ту же тему:

Ты пойми: мы - ни здесь и ни тут:

Наше дело - такое бездомное...

Петухи - поют, поют.

Но лицо небес еще темное"xvi.

Итак, темная ночь повисла над Россией - темная ночь, оплетенная серебристым мерцанием колдовской паутины Митрия Мироныча Кудеярова - "духовного вождя" голубиной секты: "Уже ночь присела в кусты, и уже мой герой отходил от

избы столяра, и на него лаял пес, и след его во тьме уже затеривался, и, обернувшись, он видел, что какая-то там рука поднимала с порога мерцающий светоч, беззвучно бросивший в

его тьму мутно-красный света поток, а из света, из-под с белыми яблоками платка вытянулось лицо Матрены Семеновны, светясь в тень сладострастной улыбкой и от блеску слепнущими глазами; такою маленькой там являлась она; уже затеривался его след, а все еще стояла Матрена, а все еще вдогонку за ним протягивался светоч к затеривающимся его следам; долго еще багровое око в том месте моргало; а вот уже это зрячее место ослепло; вскоре от этого места на все Целебеево прогорланил петух; и слышное едва пенье отозвалось будто бы из... впрочем, Бог весть откуда”xvii. В царстве тьмы и петух возвещает ночь.

Если в Целебееве царствует ночь, то в поместье Екатерины Васильевны с литературным названием Гуголево события как правило разворачиваются утром или днем. Целебеево - восток, в то время как Гуголево символизирует Запад. На востоке - дурманящая тьма, на Западе - трезвая упорядоченность утра: "В деревне Павел Павлович поднимался с петухами; три часа, пока в доме все еще спали, камердинер Стригачев обтирал и обмывал его водой по раз заведенному обычаю, после чего Павел Павлович

отправлялся к себе в кабинет и писал..."13/. Но ни рациональная упорядоченность Павла Павловича ( имя которого отсылает нас и к царю Павлу I и к Павлу Петровичу Кирсанову), ни чистая любовь Екатерины Васильевны - ни одна из спасительных сил Запада (представленного, кстати, в пародийном утрированном ключе/ не в состоянии разбудить от духовного сна Петра Дарьяльского, так же как не в силах пушкинский мудрец образумить царя Дадона.

Если мир золотого петушка - Золотого века русской культуры - конусообразен: в основании его высится духовно-нравственная вертикаль - спица, на которую водружен золотой петушок, то мир “Серебряного голубя” - Серебряного века - это опрокинутая воронка-перевертыш, засасывающая людей. Всемогущей силой в "Серебряном голубе" обладают не мудрые скопцы-звездочеты, а похотливые разбойники, рядящиеся в белые одежды духовных пастырей. Всесилен Сухоруков (откровенно демонический образ) и Кудеяров, плетущий в ночи серебристую паучью кудель, в которую попадают большая часть персонажей романа: Матрена, Петр, Аннушка-Голубятня, Фекла Матвеевна Еропегина и многие другие "мухи". Темные разрушительные начала обманом, похотью и корыстью утягивают тела и души людей в смертельную воронку духовного "аслабажденья".

Мир прямо перевернут в романе: в первой же строке небеса оборачиваются бездной: "Еще и еще в синюю бездну дня, полную жарких, жестоких блесков, кинула зычные клики целебеевская колокольня". Образ бездны, столь популярный среди символистов, буквально пронизывает роман: "Разверзшаяся перед Дарьяльским бездна то предстанет черным бездонным лесом, то поманит вглубь пруда, а то вдруг разольется синевой колдовских глаз Матрены Семеновны.(...) Такие синие у нее были глаза - до глубины, до темноты, до сладкой головной боли: будто и не видно у ней в глазницах белых белков: два аграмадных влажных сапфира медленно с поволокой катятся там в глубине - будто там океан-море-синее расходилось из-за ее рябого лица, нет предела его, океан-моря-синего, гульливым волнам: все лицо заливали глаза, обливаясь темными под глазами кругами, - такие-то у нее были глаза.

В них коли взглянешь, все иное забудешь: до второго Христова Пришествия, утопая, забарахтаешься в этих синих морях, моля Бога, чтобы только тебя скорей освободила от плена морская зычная архангелова труба, если у тебя еще останется память о Боге и если еще не веришь, что судную трубу украл с неба дьявол."xviii Серебряный голубь - дух бездны - водит человека по кругу - по острому краю воронки, покуда человек не соскальзывает вниз - в пропасть смертного греха и погибает. Глубину человеческого падения в романе Белого (как в сказке Пушкина - высоту потенциального подъема) измеряет течение времени. Время в романе остановилось и одновременно расширилось, приняв облик лжевечности: "День был лазурный, когда он (Дарьяльский - Е.В) входил на станцию; день был... - но нет: когда он оттуда стал выходить, дня не было; но ему показалось, что нет и ночи: была как есть темная пустота; даже не было темноты". Тьма и безвременье царят в перевернутом мире "Серебряного голубя". Да манящее слово рассказчика.

Образ рассказчика многолик и коварен: он начинает рассказ в маске весельчака и балагура, чем располагает к себе доверчивого читателя, а расположив, постепенно переходит ко все более серьезному доверительному разговору, цель которого - расположить читателя к темному царству секты голубей, выдав его за мир народной мудрости и духовности. В этой роли рассказчик оборачивается как бы одним из "холубей" и начинает опьянять читателя задушевными словами "проповеди": "Куда Петр ушел? Что с ним? Никогда, нигде, ничего с ним такого и не бывало. Не снится нигде, никогда, ничего такого, кроме как в России, а здесь среди простых этих, не хитроумных людей все это снится; знают русские поля тайны, как и русские леса знают тайны; в тех полях, в тех лесах бородатые живут мужики и многое множество баб; слов не много у них; да зато у них молчанья избыток; ты к ним приходи - и с тобой они поделятся тем избытком; ты к ним приходи, ты научишься молчать; пить будешь ты зори, что драгоценные вина..."xix и т.д. и т.д. На фоне сладких речей зазывалы-рассказчика звучат обличительные слова Шмидта, в которых слышится голос самого автора: "Петр думает, что ушел от нас навсегда; но тут не измена, не бегство, а страшный, давящий его гипноз; он вышел из круга помощи - и враги пока торжествуют над ним, как торжествует враг, глумится над родиной нашей; тысячи жертв без вины, а виновники всего еще скрыты; и никто не знает из простых смертных, кто же истинные виновники всех происходящих нелепиц. (...) повесть его (Петра Дарьяльского -Е.В.) и нелепа и безобразна; точно она рассказана врагом, издевающимся надо всем светлым будущим родины нашей... Пока же молитесь, молитесь за Петра!"xx.

Так верный друг Дарьяльского Шмидт стремится обнажить уродство духовного гипноза "холубей", в то время как рассказчик набрасывает на голубиный шатер все более светлые, сияющие покровы так, чтобы, выйдя из шатра, грязная рябая баба Матрена предстала в глазах читателя несказанной душой России. Чем не проделки Шамаханской царицы?

Художественная ситуация соблазна ложными формами бытия не является прямым открытием Пушкина. Ее литературные истоки можно обнаружить в "Одиссее" Гомера, где все опасности, как было сказано выше, поджидающие Одиссея на пути в Итаку, разделяются на физические угрозы (Циклоп, Сцилла и Харибда) и угрозы-соблазны (цветок Лотоса, напиток Цирцеи, пение сирен, идиллия феакийцев). Соблазны у Гомера даже в количественном отношении превалируют над явными опасностями, что выделяет их как основной тип испытаний в судьбе человека и общества. В России Х1Х - начала ХХ века, когда традиционные духовные ценности стали подменяться ложными формами прекрасного и идеального, художественная ситуация соблазна приобретает особое духовное значение. Пророческим предостережением звучит сказка Пушкина; трагическом осуществлении пророчества повествует роман Андрея Белого. Подобно тому, как улетает в небо золотой петушок, уходит в вечность золотой век русской культуры, а на смену ему приходит век серебряного голубя, завораживающий причудливой игрой образов, как бы приснившихся во сне...

Русский Серебряный век во многом определил путь развития европейской литературы 20 века. Пастернак назвал Андрея Белого русским Джойсом, оставляя за ним звание пионера литературы “потока сознания”, антропософство, которое исповедовал Белый, также обозначило начало популярного в 20 веке “мистицизма без границ”, представляющего собой смесь различных религиозных традиций и утверждающего право человека на создание собственной религии и церкви. Во второй половине 20 века США пережили бум церковного строительства: число религиозных церковных организаций в стране к концу века перевалило за две тысячи. Новые христианские церкви все чаще называют себя “внеконфессиональной церковью” (nondenominational church), поскольку утверждают свой собственный путь в христианском мире. Одним из наиболее популярных американских писателей-мистиков последних трех десятилетий стал Ричард Бах, утверждающий, что его произведения являются результатом прямых контактов с миром потусторонним. Его книги - образцы массовой псевдорелигиозности и духовного индивидуализма - пользуются большой популярностью среди молодежи. В предисловии к повести “Иллюзии: приключения Миссии поневоле”(1977) он пишет, что вовсе не любит писать, но время от времени, когда он возит за три доллара желающих прокатиться на его стареньком биплане, “что-то разрывается, подобно динамиту, о лобовое стекло (...) кто-то хватает его за горло и спокойно говорит: “Я шагу тебе не дам ступить, пока не опишешь меня на бумаге”. Так произошла встреча с “Иллюзиями”xxi.

Литературное творчество объявляется результатом прямого контакта с миром потусторонним, единственно реальным миром, сокрытым за земным миром иллюзий (покрывалом майя?). Сиддхартха и Христос упоминаются как два равноправных мессии, а таинственный незнакомец Шимода, которого встречает автобиографический герой-рассказчик, - этот современный мессия, родившийся в Америке. История жизни Шимоды описана его учеником-“апостолом” и стилизована под евангельскую манеру повествования:

“ 1.Однажды на землю явился Учитель. Родился он на святой земле Индианы, а вырос среди волшебных холмов, к востоку от форта Вейн.

  1. О том, как устроен этот мир, Учитель узнал, когда учился в школе в Индиане, и позже, когда вырос и работал автомехаником.

Слова звучат просто и одновременно претенциозно, религиозное мировоззрение рассказчика представляет смесь христианства с буддизмом, а в целом историю жизни Шимоды можно определить как “евангелие от американской массовой культуры”. Новый мессия Дональд Шимода прожил много жизней, духовно окреп и в конце концов обрел чудесный дар целительства, который привлек к нему множество людей. “Учитель верил, что способен помочь себе и всему человечеству”. Учитель верил в себя и собственные силы, и все происходило по вере его. Подобно Иисусу Христу, он творит чудеса и говорит притчами: единственная притча, приведенная в книге, повествует о деревне, расположенной на дне кристально чистой реки, жители которой старательно прилепляются к подводным камням и растениям, дабы устоять против силы течения. Но когда один из них решает свободно отдаться течению, то сначала поток с силой ударяет его о камень, а затем выбрасывает вверх, к свету, на свободу. Остальные с удивлением наблюдают за чудом “вознесения”, а затем слагают легенду о Спасителе. Согласно этой притче, Иисус Христос был просто смелым человеком, который отважился идти своим собственным путем, верил в свои силы и доверял сверхъестественному миру (течению реки), который в результате и “вознес” его в небеса. Если подойти к этой притче с догматической точки зрения, то в ней можно увидеть иллюстрацию к идеям Ария. Если постараться увидеть положительные духовные черты, то она подчеркивает неотмирность Христа, его принадлежность к Царствию Небесному и призывает людей к духовному дерзновению, отречению от “жизни прилипал” и вере в собственные духовные силы.

Новый мессия учит тому, что все люди - Сыны Божьи и могут обладать поистине божественной властью. Другими словами, повторяет призыв искусителя “будьте как боги”, который так любил Андрей Белый. Человеческая природа, в понимании Шимоды, заключает в себе колоссальный источник духовной энергии, который может открыть в себе любой. Его учение во многом повторяет идеи Ральфа Уолда Эмерсона, основателя доктрины “доверия к себе”, которая существенно изменила массовое христианское сознание в Америке, заменив Бога-личность на безличную Сверх-Душу (Super-Soul), и тем самым перенеся акцент на человеческую индивидуальность как источник божественного. “Верь себе! Нет сердца, которое бы не откликнулось на зов этой струны! (...) В конечном счете священно лишь одно - неповторимость твоего собственного духовного мира. Отпусти грехи свои самому себе, и ты получишь право простить весь мир.(...) Всякий подлинный человек - это первопричина, это страна, это эпоха; ему необходимы неисчислимые величины, пространство, время, чтобы осуществить свое предназначение, и потомки, словно идут по его стопам, как вереница клиентов”.xxii В учении Эмерсона разрывается связь между Царствием Небесным и внутренним миром личности, которая потенциально содержит в свое душе мир Божий: на первый план выходит абсолютная самоценность индивидуальности, вплоть до ее независимости и противостояния Богу. Здесь, как отмечает И.Ф.Волков по отношению к романтической картине мире, “личность действительно становится “центром окружающего мира”, сама в себе таит смысл своего бытия, сама становится первопричиной своего настоящего и первоисточником своего будущего”xxiii.

В случае с Шимодой псевдодеификация человека обусловлена не только романтической традицией “культа личности”, но и американским принципом демократизма, который распространяется на отношения человека с Богом. Шимода уверен, что любой человек может быть равен Сыну Божьему, любой может стать мессией. Он проповедует “жизнь, свободу и стремление к счастью”, заимствуя таким образом собственную “новую заповедь” из Американской Конституции. “А что бы вы сделали, - спросил Учитель толпу - если бы Господь сказал вам прямо в лицо: “Я приказываю вам быть счастливыми, пока вы живете в этом мире.” Что бы вы сделали тогда?”xxiv Сам Дональд Шимода, устав от целительства и толпы, жаждущей чудес, решает удалиться от людей. Он поднимается на гору и молится: “Бесконечное Ослепительное Сущее, если будет на то воля твоя, да минует меня чаша сия, дай мне снять с себя эту непосильную ношу. Если будет на то воля твоя, отпусти меня к моим моторам и инструментам, дай мне жить, как живут другие. И в ответ раздался голос с вершины горы, голос не мужской, не женский, но бесконечно добрый: да будет воля не моя, а твоя, ведь чего ты для себя желаешь, того желаю для тебя и я. Ступай своим путем, как другие, и будь счастлив в этом мире.”.xxv Бог Шимоды склоняется перед волей человека, и человек оказывается выше бога.

Не только Шимода, но и любой человек может стать мессией, творить чудеса и вести за собой людей. Для этого нужно просто изучить учебник “Как стать мессией” - сборник афоризмов и поучений, которые двусмысленностью своей напоминают “пословицы ада” из поэмы У. Блейка “Бракосочетание рая и ада”.

Афоризмы из учебника для мессии представляют смесь христианской истины с долей лжи, своего рода бочку меда с ложкой дегтя:

Узы истинного родства -

вовсе не узы крови,

но узы радости и уважения

между людьми.


Редко члены одной семьи

вырастают под одной крышей.


Афоризмы напоминает евангельское “враги человеку домашние его”, но вместо веры в Бога людей объединяет неопределенная “радость” и “уважение” (радость отчего? Уважение к чему, кому? Нет никакого ценностного ориентира, кроме доверия к себе и стремления к счастью). Некоторые афоризмы прямо перефразируют отрывки из эссе Эмерсона “О доверии к себе”.

Твоя единственная обязанность в жизни -

быть верным самому себе.

Быть верным кому-нибудь

или чему-нибудь еще

не только невозможно, но и является

знаком ложного мессии.


Согласно этому правилу, Христос предстает лжемессией, так как Он подчеркивает, что выполняет волю Отца, пославшего Его к людям. А распятие и воскресение Христа обернется иллюзией, поскольку учебник для мессии утверждает, что


Мир -

это твоя тетрадь,

на страницах которой ты решаешь задачки.

Это не реальность.

Хотя ты волен отражать там реальность,

если захочешь.

Ты также волен писать чепуху,

или ложь,

или просто порвать страницы.xxvi

Мир нереален, а иллюзорен, следовательно люди могут делать с ним все , что угодно: лжесвидетельствовать, убивать Альбатроса, Спасителя, друг друга без всяких последствий. В интервью, напечатанном в московском журнале “Путь к себе”, Ричард Бах называет Шимоду своим духовным учителемxxvii, отождествляя себя таким образом с героем-рассказчиком.

Кольридж и Пушкин писали о птицах; у Андрея Белого нет птицы как таковой, а есть лишь символ птицы ( подобно тому, как в его религиозном учении нет Бога, а есть лишь Символ Воплощенный); Ричард Бах пишет не о моряках и птицах, а о пилотах и самолетах - так называемых железных птицах, которые традиционно ассоциируются с “последними временами”, когда все, даже птицы и мессии, становятся механическими, сделанными людьми, а не созданными Богом. Мессия-механик Дональд Шимода проповедует антихристианский дух безразличия к людям и самовозвеличения, видя в нем путь к развитию духовных способностей человека.

Но догматический анализ повести Баха не объясняет духовного потенциала “Иллюзий”. Опрос, проведенный мною среди студентов, показал, что они в целом воспринимают положительно характер Шимоды: рассказ о механике-мессии раскрывает им существование духовных возможностей как таковых, вселяет в них веру в способность человека противостоять давлению материального и социального мира, оторваться и взлететь в свободные небесные сферы. Такая реакция читателей подчеркивает духовную автономию художественного текста, тот потенциал, который заложен в любом произведении, написанном на религиозную тему, и одновременно творческий потенциал читателя, выделяющего прежде всего положительный заряд книги.



1 Американский беловед М.Карлсон, развивая аналогию образа Петра Дарьяльского с Петром Первым, утверждает, что Дарьяльский призван восстановить единство интеллигенции и русского народа, нарушенное реформами Петра. См.: Carlson M. The Silver Dove. - In: Andrew Bely: Spirit of Symbolism. - Ithaca, 1988.

i Анастасьева И.Л.Книга Д.С.Мережковского “Иисус Неизвестный” в контексте религиозно-философских исканий в России начала ХХ века” - Канд.дисс. культ.н. - М, 2000, с.141.

ii Впервые Эдгар По опубликовал это стихотворение в журнале "American Museum" в апреле 1839 г., за 5 месяцев до того, как была написана новелла "Падение дома Ашеров". В письме к Р.Гризволду от 29 марта 1841 года По писал, что в образе заколдованного замка он изобразил "разум, преследуемый призраками".

iii Белый А. Возврат. - В: Белый А. Старый Арбат., М.,1989, с.202,204.

iv Стихотворения Андрея Белого приводятся по следующему изданию: Андрей Белый. Стихотворения и поэмы. - Собр. соч., т.1, М., 1994.

v Белый А.. Мастерство Гоголя. - М., 1996, с.17.

vi Там же, с.15.

vii Там же, с.328.

viii Там же, с.317.

ix Белый А. Москва. - М.,1989,с.762-763.

x Белый А.Серебряный голубь. - В.: Избранная проза. - М., 1988, с.22.

xi Там же, с.145.

xii Там же, с.103.

xiii Там же, с.153.

xiv Там же, с.102.

xv Там же, с.102.

xvi Белый А. Между двух революций. -

xvii Белый А. Серебряный голубь, с.152.

xviii Там же, с.150.

xix Там же, с.268.

xx Там же.

xxi Bach R. Illusions. The Adventures of a Reluctant Messiah. - Lnd, 1996, p.II

xxii Эмерсон Р.У. О доверии к себе. - В: Писатели США о литературе. - в 2 тт., М., 1982, т.1, с.37-44.

xxiii Волков И.Ф. теория литературы. - М., 1995, с.213.

xxiv Bach R. Op.cit., p.23.

xxv Op.cit., p.20.

xxvi Op.cit, p.62-63.

xxvii Путь к себе, 1992, №3, с.27-33.




Скачать 311,35 Kb.
оставить комментарий
Дата31.03.2012
Размер311,35 Kb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

наверх