Власть» иИнститута социологии ран (12 ноября 2010 г.) Научный проект «народ и власть: История России и ее фальсификации» Выпуск 2 Москва 2011 icon

Власть» иИнститута социологии ран (12 ноября 2010 г.) Научный проект «народ и власть: История России и ее фальсификации» Выпуск 2 Москва 2011


Смотрите также:
Программа 16 18 ноября 2010 г...
И власть
-
Конституцией РФ в статье 2 закреплено: Человек, его права и свободы являются высшей ценностью...
Методические указания, планы семинарских занятий...
Политика власть право выпуск XIII санкт-Петербург...
Я люблю свой народ, свою страну...
7. Рациональность и власть / Вопросы социологии. Выпуск №6, Москва 1996...
Методические материалы власть занятие. «Что укрепляет и что ослабляет власть?». Автор Иоффе А. Н...
Социология и власть: эпизоду советской истории...
Социология и власть: эпизоду советской истории...
Р. В. Иванов-Разумник "Что такое интеллигенция?"...



Загрузка...
страницы: 1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   20
вернуться в начало
скачать

Библиография


И. Е. Кознова


^ КРЕСТЬЯНСКАЯ ПАМЯТЬ О ВЛАСТИ

В СОВРЕМЕННОЙ РОССИИ


В современных исследованиях памяти обращается внимание, что одной из центральных связанных с ней проблем является изучение того, как группы помнят и утверждаются на поле битвы за власть и культуру.

Проблема использования прошлого крестьянством в качестве ресурса сплочения и сохранения своей групповой идентичности, опоры на память для отстаивания своих интересов перед властью поставлена, в общем плане, в работах Дж. Скотта и А. В. Гордона. Она рассматривается в исследованиях на российском материале главным образом по отношению к периодам аграрной революции, гражданской войны и коллективизации (В. П. Булдаков, Л. Виола, А. Грациози, В. В. Кондрашин, В. В. Кабанов, П. С. Кабытов, Б. Н. Миронов, И. В. Нарский, Ш. Плаггенборг, О. С. Поршнева, С. В. Пылькин, О. А. Сухова, О. Файджес, Ш. Фицпатрик, Т. Шанин, В. С. Яров). Применительно к колхозному этапу советской истории изучаются различные способы манипулирования властью со стороны крестьянства (М. Н. Глумная, Н. Н. Козлова, А. Я. Лившин, Х. Окуда, И. Б. Орлов, Ш. Фицпатрик), применительно к постсоветскому периоду — разнообразные формы адаптации крестьянства к рыночным реформам (В. Г. Виноградский, Н. М. Клопыжникова, С. А. Никольский, А. Е. Творогов, И. Е. Штейнберг).

Фактически речь идет об анализе отношений крестьянства и власти в аспекте повседневности, если иметь в виду, что в истории повседневности центральный вопрос — изучение того, как «большинство» на собственном опыте переживало расширение товарного производства, усиление власти и бюрократии231. Интерес представляют способы презентации и трансляции этого опыта в памяти. Важен и «дрейф» истории повседневности в сторону новой культурной истории с ее интересом к символическим аспектам повседневности232.

Цель настоящей статьи — проследить представления о власти, присущие крестьянской памяти в период, когда со всей очевидностью возникает вопрос о «конце крестьянства»233, а центральной фигурой русской деревни является женщина старшего возраста. Автор сосредоточила свое внимание на последних двух десятилетиях, интересных — помимо изменений общественного и историографического плана — с точки зрения смены циклов функционирования крестьянской памяти, перехода живой коммуникативной памяти в культурную (символическую).

Слово «власть» — одно из ключевых в крестьянской памяти. Но не менее, а во многом более значимыми являются и такие, как «земля», «семья», «общность». В целом они создают хронотоп крестьянской памяти234. «Помнящее» начало крестьянской культуры ставит, по выражению немецкого исследователя Я. Ассмана, вопрос: «Чего нам нельзя забыть?».

Крестьянские представления о власти, если судить по различным устным и письменным свидетельствам памяти235, основаны на следующих представлениях.

Наиболее активной оказывается та часть памяти, которая представляет репрессивную функцию власти, выступая презентантом образа крестьянства как жертвы. Отмечая, что в колхоз «загоняли насилкой», свидетельства при этом хранят убеждение: «какая б ни была власть, подчиняться ж надо». Крестьянами двигал страх, ставший символом времени и повседневности («в 30-е годы в страхе жили»). По меморатам, в коллективизацию отношения власти и крестьянства нарушились, вышли за пределы того отчасти мифологизированного «социального договора», который устраивал крестьян в годы нэпа и поддерживал крестьянский порядок: «Деньги есть налог платить и кое-что купить». Но присутствует и представление, что давление на крестьян (особенно на «богатеньких») началось «как только советская власть началась». И совсем редки признания ответственности крестьян за прошлое. Поволжский крестьянин следующим образом трактовал эскалацию насилия в деревне: сначала большевистская власть (не без помощи крестьян) расправилась с помещиками, а затем подошла очередь самих крестьян.

Память фиксировала, как власть конструировала новые идентичности по принципу «чужие» («лишенцы», «кулаки», впоследствии — «враги народа») — «свои» («колхозники»), не оставляя места родовой идентичности «крестьянин-христианин», в то время как для самих крестьян водораздел проходил по линии мы — они, деревня — город, труженики земли — агенты власти «с портфелем и наганом». По емкому выражению псковской крестьянки, судьбу села вершила «ета власть». Действиям властей в меморатах противостоял человек (или люди); всячески подчеркивается единственная — гуманистическая — суть крестьянства и представляются различные начала и облики власти — звериное, неживое (механическое) и, наконец, инфернальное. Преимущественное внимание уделяется властям низшего уровня, «местной власти» — «своим чужим». Роль высшей и местной власти в коллективизации оценивалась в зависимости от того, какую позицию в те годы занимала семья; как правило, ответственность за раскулачивание возлагалась на местных активистов. Но то, как власть в своих интересах активно использовала соседские, родственные, поколенческие конфликты, состояние аномии крестьянского общества (наветы, доносы и пр.) — выражено в памяти слабее.

Важное место отводится в памяти одному из трагичных событий — голоду 1932—1933 гг., который воспринимался как властная дрессура сельчан — «приучение голодом». Колхозная повседневность эпохи сталинизма (включая военный период) ассоциируется главным образом с разорением и выражается в потере «воли», состоянии общей угнетенности и социальной «второсортности», напряженном неоплачиваемым труде, усилении фискальной и репрессивной функции власти, преимущественно несытой и бедной жизни. Сталинизм сделал актуальным крепостную эпоху и ее культурное наследие. Сильна память о грозной фигуре уполномоченного («кобура на ем»), страх перед которым до сих пор сохранился в деревне. Память отмечает этапы и характерные черты раскрестьянивания деревни.

Для памяти с хозяйственно-экономической точки зрения, в коллективизацию «нас поскребли и потянули», в колхозах — «работой нас надсадили». Социокультурная динамика значительна: «Все наше выводить стали», «все в землю закопали: как мы гуляли, как мы танцевали, как мы пели». Изменения антропологического свойства масштабны: «Пока устанавливали власть, хуже войны было». При этом следует отметить присутствие апокалипсических настроений, прогнозируемость новых давлений власти.

Сравнение с войной показательно. В крестьянской памяти о войне противопоставление «свой-чужой» распространяется не на немцев и русских, а на верховную власть и народ — простых людей. В семейных историях, записанных в южных областях России, встречается даже случай отождествление двух властей — советской и оккупационной. Задаваясь вопросом, «что тогда за власть была?», сельская жительница Белгородской области, описывая раскулачивание их семьи, отвечала: «Такая же, как при немцах, когда они нас оккупировали. Страх господний — быть без властей. Кто же будет нас защищать — одни уполномочены…».

Передает общее ощущение от прожитого и сформулированное сибирской крестьянкой утверждение: «…А трудяга все пахал да работал на власть…». Вера во власть, присущая выросшему в советское время поколению, способна порождать и глубокое разочарование. Главный итог собственной жизни, жизни детей и односельчан неутешителен: «Но как забыть голод, разруху, унижения от политики советских вождей, которым верили, которых боготворили?! А они…». Тем не менее, к власти могут предъявляться и претензии. Особенно это характерно для того поколения сельских жителей, социализация которых пришлась на время единоличного хозяйствования, а также потомков раскулаченных. Среди последних, в частности, встречается утверждение: «Это же уносили не бандиты, а советская власть». Когда коллективизация, колхозная жизнь, война рассматриваются сквозь призму женской крестьянской судьбы, крестьянки предъявляют свой счет истории, посредством власти, изменившей их жизнь: «Вот так мы работали и жили. Мужиков от нас отнимали и угоняли непонятно куда и непонятно зачем. А мы, бабы, работали и за себя, и за мужиков».

Публикуя устные рассказы, собранные в Кемеровской области, Л. Н. Лопатин и Н. Л. Лопатина отмечали особенности восприятия власти разными поколениями респондентов. Так, респонденты старших возрастных групп (1910—1920-е гг. рождения) ставили вопрос перед властью: «Не мешай, мы сами заработаем на жизнь!» Респонденты младшего возраста (особенно родившиеся в 30-е гг.) уже иначе относились к власти. Перед ней они ставили вопрос: «Дай нам на жизнь!»236.

Под влиянием отношений с властью изменились цели сельского мира: если в начале XX в. главной крестьянской мечтой была земля, которая, как представлялось, обеспечивала преемственность работающих на земле поколений («дети будут с землей»)237, то ведущей тенденцией следующих десятилетий — вплоть до начала XXI в. — стал настрой земледельцев на отъезд детей из села.

Память о крестьянском сопротивлении властным устремлениям «большого скачка» не выражена с такой силой, как сами его проявления. Судя по свидетельствам, «на сходках крестьяне ругались с властью, но скоро это прекратилось». В памяти отыскивались всевозможные факты, подтверждавшие, что «пришлось смириться. А куда денешься?»; «Крестьяне сначала бунтовали, а потом смирились». Сработало и традиционное крестьянское отношение к действиям власти как стихийному бедствию, которое нужно просто пережить.

Представление о крестьянском несогласии с политикой власти дают, в частности, суждения о том, против кого была направлена «кулацкая» операция 1937—1938 гг.: «Позабирали тех, которые были побоевее, поразвитее остальных. Умных людей забирали потому, чтобы от них не было никакой агитации против власти». Сталинская эпоха приучила крестьян «не рассуждать про большую власть» — «молчать». Но время меняется: сейчас «хоть во весь голос кричи, никто тебе ничего не скажет»; «Это сейчас говорят про руководителей все что угодно. И им почему-то за это ничего не бывает. А тогда боялись. О! Как люди боялись! Вот поэтому и была дисциплина». Народные попытки реванша в отношении власти выражали в XX в. такие виды фольклора, как частушки и анекдоты, а также слухи.

Таким образом, воспоминания о репрессивной функции власти выводят на тот сегмент памяти, который выражает примирение с властью и с организованными ею колхозами. В основе отмеченных представлений лежит присущее крестьянам понимание своего зависимого положения, умение адаптироваться к нему и извлекать из него пользу. Житель поволжского села (Саратовская область), вспоминал своего отца, утверждавшего: «Какая бы власть не была, повинуйся ей. Всякая власть посылается Богом. Любая власть — это насилие».

Память демонстрирует также традиционную готовность крестьянства быть в стороне от власти. Многообразная гамма чувств, выражающих восприятие крестьянами власти, передана в рассказе N (Кемеровская область): «Помню, что к новой власти отец относился почтительно, но с опаской и недоверием. Он старался отгородиться от внешней жизни, связанной с этой властью. Но это получалось с трудом. У нас все так к властям относились»238.

Крестьянская история, даже будучи вмонтированной в отношения с властью — это жизнь сообщества, в основе которой — привычное: «сеем, пашем, страдуем»; «вот так и жили, работали, не покладая рук…»; «продолжаем трудиться». Старшее поколение крестьян своими свидетельствами, записанными в 1970—1980-е гг. утверждало: «Теперь, спасибо советской власти, 20 рублей дают — и живешь. А не давали бы — и тоже жили б». Поэтому сформулированное в письме анонимного автора в «Крестьянскую газету» в середине 1920-х гг. кредо «все равно, какая бы власть ни была, нам крестьянам пахать», сохраняло свою силу сквозь десятилетия, хотя в позднесоветской и постсоветской деревне число тех, кто готов пахать в прямом и переносном смысле значительно сократилось.

Нередко крестьянские мемораты, хотя и охватывают собой значительный по времени период, даже не упоминают ведущих политических фигур российской/советской истории. Таковы, например, «Записки» сибирского крестьянина В. А. Плотникова239, в которых помнятся многочисленные и разнообразные «укусы власти» (выражение Н. Н. Козловой), будь то продразверстка, свертывание рынка, налоги на крестьянское хозяйство, несправедливость при назначении пенсий. Для Плотникова история — не смена политических лидеров, а собственная жизнь, тонус и хронология которой держится на том, высок или низок урожай хлеба, достаточно ли денег, есть ли силы, весел или тяжел труд. Находящиеся у власти заслуживают забвения. Например, 1953 год вошел в его память не смертью «вождя всех народов» как таковой, а связанными с ней экономическим послаблениями для крестьянского двора.

Вспоминая о прошлом, сибирская крестьянка N выбирала точкой отсчета отношения «крестьянство — власть», отмечает их цикличность по принципу «кнута и пряника»240. Власти и их смена — это одна сфера, крестьянская жизнь с ее рыночными интересами вращается по другой орбите, хотя они пересекаются. Но в целом «…нам не до власти было. Мы ею не интересовались. Нас земля к себе просила. Мы на ней с утра до ночи трудились. Она нам хороший урожай давала». Значительное число подобных циклов в течение девяти десятков лет жизни самой N принесло ей в итоге право и роскошь оставаться в стороне от политики: «За властью я не слежу. Знаю Президента. Мне и достаточно. А что там власть делает. Это она себе проблемы наживает»241. Характерен и записанный на вятской земле устный рассказ. В нем собственная жизнь человека обозначена как сопряжение с ведущими политическими акторами. По отзывам «простой» крестьянки, «пережила столько я правителей. Родилась я при Миколе, и сколько много их сменилось с тех пор. Все пережила: и революцию, и гражданскую войну, и Отечественную войну». В этом признании, впрочем, заключена обычная жизненная мудрость: сменяющих друг друга «правителей» много, жизнь конкретного человека — единственна и неповторима. Этому «времени власти» противопоставлено «крестьянское время», ориентированное на землю, которая «для крестьян раньше дороже золота была»242.

Мнение «нам не до политики, нам работать надо» сохраняется в современной деревне, хотя, возможно, в нем заложен и элемент превосходства, и утилитаризма, и двойного стандарта. Память о раскрестьянивании сочетается с памятью о преодолении ее статусной неполноценности, о государственной поддержке деревни и ее приближении к городу — хотя бы на уровне потребительских стандартов.

Важная черта крестьянской памяти — способность даже в самых тяжелых временах находить что-то хорошее. При Сталине — порядок и дисциплина, при Брежневе — сытая жизнь, социальная защищенность, жизнерадостность, доверие между людьми. И, конечно, уверенность, что при любой власти «можно жить», но это «как сумеешь». Властному умению «нажимать» или «давить» крестьянство противопоставляет собственное умение как минимум «выжить», как максимум — просто «жить». В этом заложен прагматический подход к власти. Не случайна ностальгия современной деревни по 1960—1980-м гг., когда «власть сама жила, и давала жить другим». Именно подобное умение крестьян адаптироваться к самым неблагоприятным условиям жизни и есть, как отмечал И. Е. Штейнберг, и есть то самое «оружие слабых»243.

Проводимый с 1999 г. обществом «Мемориал» Всероссийский исторический конкурс работ старшеклассников «Человек в истории. Россия — XX век», более трети участников которого — сельские школьники, показывает, что старшие поколения передают младшему, прежде всего, память о насыщенной репрессиями повседневности244. Однако и в такой повседневности видится то, что выходит за пределы образа «века-волкодава» — мудрость ежедневного проживания жизни, жизни как долга человека перед собой, своими предками и потомками.

Крестьянством конструируется такой образ прошлого, в котором основной пласт включает травмирующий опыт отношений с властью, историю раскрестьянивания. Подобного рода мемориализация прошлого одновременно является и реакцией на раскрестьянивание: она удерживает значимые для сельской общности социокультурные деревенские образцы.


Библиография


В. В. Кондрашин


^ КРЕСТЬЯНСТВО И ВЛАСТЬ В РОССИИ:

ОПЫТ ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ В УСЛОВИЯХ ИНДУСТРИАЛЬНОЙ МОДЕРНИЗАЦИИ


На протяжении последних столетий важнейшим вопросом для России был аграрно-крестьянский вопрос245. Таковым он остается и в настоящее время, поскольку пока еще не создано в России современного сельского хозяйства, способного обеспечить продовольственную безопасность страны. Аграрная реформа проходит неэффективно, сопровождаясь большими социальными издержками. В данном контексте приобретает особую актуальность изучение исторического опыта взаимодействия российской власти и крестьянства.

В силу особенностей отечественной индустриальной модернизации российская деревня, с одной стороны, оказалась ее заложницей, важнейшим источником ресурсов, а с другой, участием многомиллионных масс крестьянства в политической жизни страны во многом определила ее специфику и результаты.

Об этом достаточно полное представление дают материалы международных проектов по аграрной истории России первой трети ХХ в., осуществленных коллективом историков и архивистов под руководством выдающегося историка-аграрника России В. П. Данилова. Основная их идея заключается в тезисе об активной, самостоятельной роли крестьянства в революции, гражданской войне и коллективизации246. Крестьянство являлось не только объектом приложения сил политических партий, но и активным, равноправным субъектом истории, самостоятельным участником эпохальных событий в России в первые десятилетия ХХ в.247 Из зарубежных исследователей аналогичных взглядов на проблему придерживаются Т. Шанин, Л. Виола, Ш. Фицпатрик и др.248.

В контексте проблемы взаимодействия власти и крестьянства, на наш взгляд, очень важным является анализ аграрной политики Российского государства в данный период249. Применительно ко второй половине XIX в. речь шла о вовлечении крестьянства в рыночную экономику, превращении сельского хозяйства в капиталистическое производство, ориентированное на потребности индустриального развития России.

В трудах В. П. Данилова, А. Н. Медушевского, А. А. Никонова и других исследователей убедительно доказано, что российское руководство настойчиво искало наиболее оптимальные пути реформирования сельского хозяйства250. Крымская война продемонстрировала неэффективность существовавшего социально-экономического строя, основанного на крепостном труде помещичьих крестьян, сдерживающего развитие рыночных отношений, индустриальное развитие страны. Кроме того, очевидным стало растущее недовольство крестьянства, способное привести к мощному революционному взрыву. Именно поэтому в 1861 г. царским самодержавием было отменено крепостное право.

Великая крестьянская реформа была проведена, прежде всего, с учетом интересов помещиков и была несправедливой для крестьян, поскольку поставила их с помощью выкупных платежей в кабальную зависимость от государства, а с помощью отрезков лучших сельхозугодий — в зависимость от бывших помещиков.

Дальнейший характер аграрной политики самодержавия определялся новыми национальными задачами, складывающейся во второй половине XIX в. международной обстановкой. России нужна была мощная промышленность, современные вооруженные силы, чтобы сохранить свою государственность в условиях надвигающейся мировой войны.

На наш взгляд, Александром II был взят верный курс в развитии сельского хозяйства России во второй половине XIX в. Логика реформаторской деятельности позволяла относительно безболезненно решать основные проблемы сельского хозяйства. Среди них — проблема растущего аграрного перенаселения в Центральной России, приводившего к малоземелью крестьян, и проблему подъема сельскохозяйственного производства в условиях начавшейся индустриальной модернизации.

Для их решения был разработан проект реформ министра финансов Н. Х. Бунге. Он заключался в поддержке участкового крестьянского землевладения путем разрушения общины и переселения избыточной массы рабочих рук из деревни на свободные земли в пределах империи251. По сути дела речь шла о начале Столыпинской аграрной реформы уже в 1880-е годы, когда остроты земельного вопроса в России еще не ощущалось, такой как спустя двадцать лет, а крестьянство в целом не проявляло явной оппозиции самодержавному режиму. Мы поддерживаем точку зрения Данилова о существовании в России в 80-е гг. XIX в. реальной альтернативы Великой русской революции, которая состояла в осуществлении на практике аграрной реформы Бунге. Однако этого не случилось вследствие убийства народовольцами Александра II252.

Суть аграрной политики его преемника — Александра III свелась к укреплению над крестьянами власти общины и помещика. Были значительно урезаны права земств, затруднены возможности для сильных крестьян вырваться из-под опеки общины и бюрократии. Причины такой политики определялись стремлением власти не допустить роста крестьянского движения, а также облегчить государству сбор налогов в условиях бурного промышленного развития России в рассматриваемый период.

В начале ХХ в. на характер аграрной политики царизма решающее воздействие оказало крестьянское движение. Оно приобрело массовый характер вследствие ухудшения положения огромной массы крестьян из-за малоземелья и коммерциализации сельского хозяйства под влиянием индустриализации. В первую очередь это коснулось Европейской России, бывших районов крепостного права. Именно там появился главный лозунг крестьянской революции — ликвидация помещичьего землевладения253.

Крестьянские волнения 1902 г. заставили правительство Николая II вплотную заняться аграрным вопросом. В 1903 г. министром финансов С. Ю. Витте была создана комиссия, которая вернулась к проекту Бунге и в качестве главных направлений новой аграрной реформы определила разрушение общины и переселение избыточной массы крестьян на свободные земли254.

Революция 1905—1907 гг. стала моментом истины для царского самодержавия, так как продемонстрировала крайний радикализм крестьянских настроений, стремление огромной массы крестьян ликвидировать помещичье землевладение. Весьма решительно и неожиданно для власти прозвучал в годы революции лозунг крестьян об отмене частной собственности на землю255.

В этой ситуации, на наш взгляд, компромиссным вариантом решения аграрного вопроса могла бы стать поддержка самодержавием аграрных проектов кадетов-трудовиков в I и II Государственных Думах о принудительном отчуждении помещичьих земель на условии государственной компенсации бывшим землевладельцам256. Такой вариант аграрной реформы устроил бы основную массу крестьян, что позволило бы избежать 1917 г.

Однако ответной реакцией самодержавия на крестьянскую революцию и требования крестьянских депутатов стала Столыпинская аграрная реформа257. Ее суть состояла в осуществлении программы Бунге-Витте. Целью реформы должно было стать создание в деревне прочной опоры самодержавия в лице крестьянина-частника — собственника выделенной из общины земли. Внедрение в деревне института частной собственности рассматривалось реформаторами в качестве первоочередной задачи.

Столыпинская аграрная реформа содействовала подъему сельскохозяйственного производства в России. Особенно важным позитивным ее результатом стала огромная землеустроительная работа, проведенная землеустроительными комиссиями в основных регионах страны. Большим достижением стала активизация агрономической работы, развитие кооперации258.

В тоже время социальные результаты реформы не были столь радужными, как на это рассчитывали ее организаторы. В Центральной России, ЦЧО, Поволжье, на Юге Украины, в зонах малоземелья и традиционного помещичьего землевладения основная масса крестьян осталась в общине (60—70%). В этих районах активизировалась так называемая «вторая социальная война» между хуторянами, отрубщиками и общинниками. Причиной противостояния было насильственное отчуждение в пользу выделенцев землеустроительными комиссиями лучшей земли общины, административное давление на деревню в годы реформы259.

Катализатором недовольства стали «крестьяне-обратники» — неудачники переселенческой политики, разорившиеся в Сибири и возвращавшиеся домой. К сожалению, переселенческая политика Столыпина не была проведена эффективно. Более трети крестьянских семей разорились из-за бюрократической несогласованности властей, непродуманности механизма переселения260.

Первая мировая война продемонстрировала неэффективность самодержавной власти в России. Она не смогла организовать бесперебойное снабжение армии боеприпасами и продовольствием, решить продовольственную проблему в стране261. Неудачи России в войне стали катализатором Великой русской революции 1917 г. Важнейшей ее частью и основой стала стихийная общинная крестьянская революция.

Временное правительство демократической России попыталось вернуться к отвергнутым самодержавиям вариантам аграрных проектов кадетов и трудовиков в I и II Государственных Думах. Окончательное решение аграрного вопроса откладывалось до созыва Всероссийского Учредительного собрания262. Однако такой вариант уже не удовлетворял крестьянство. В условиях слабости демократической власти, экономической разрухи оно самостоятельно решило аграрный вопрос в той форме, которая была выработана еще в годы Первой русской революции. В ходе общинной революции крестьяне разделили между собой частновладельческие земли по уравнительно-трудовой норме263. Большевики лишь юридически закрепили этот факт.

Рассматривая причины активного участия крестьян России в Великой русской революции 1917 г., мы согласны с Даниловым, объяснявшим данный феномен протестом крестьянской страны против предложенного ей царским самодержавием объективно необходимого варианта модернизации при опоре на сильных за счет ущемления слабых264. «Слабых крестьян» оказалось слишком много, они не смирились с их участью и смели «сильных», а вместе с ними и власть, которая на них попыталась опереться.

В годы революции и гражданской войны не большевики, эсеры или анархисты «вели крестьян». Они лишь придавали их политической активности более организованные формы. Об этом убедительно свидетельствует история крупнейших крестьянских восстаний в рассматриваемый период («антоновщина», «махновщина» и т. д.)265.

Именно позиция крестьянства России в конечном итоге и предопределила исход гражданской войны. Большевики победили своих оппонентов потому, что в самые критические периоды вооруженного противостояния Красной и Белой армий крестьяне прифронтовых губерний и оказавшихся в ближайшем тылу белых поддержали их, реализовав на практике лозунг Советской власти о «союзе рабочего класса с трудовым крестьянством». Например, летом 1919 г. в пик успехов похода Деникина на Москву неожиданный и очень чувствительный удар по его тылам нанесла крестьянская армия Н. И. Махно266. В Тамбовской, Саратовской, Пензенской и других губерниях прекращались восстания крестьян против политики большевистской власти, в деревнях создавались отряды самообороны, дезертиры возвращались из лесов и шли в Красную армию267. Происходило это потому, что для крестьян страх перед угрозой наказания за взятую у помещиков и других землевладельцев землю в 1917 г. оказался сильнее ненависти к большевистским порядкам, хотя ни Колчак, ни Деникин, а тем более Врангель, не помышляли о восстановлении помещичьего землевладения. Но их реальная политика была известна крестьянам и мало чем отличалась от большевистской. Это те же реквизиции, принудительные мобилизации, репрессии против советского актива в деревне. В результате из двух зол крестьяне выбрали, как им тогда казалось, меньшее.

После устранения «белой опасности» советская деревня была охвачена массовыми крестьянскими восстаниями против «военно-коммунистической» политики большевиков. Парадокс заключался в том, что, жестоко подавив крестьянскую войну, большевики дали крестьянам то, ради чего она и велась. По Земельному кодексу РСФСР 1922 г. крестьяне получили в бессрочное пользование землю и право свободного хозяйствования на ней. Продразверстка была отменена, свободная торговля и рынок разрешены268.

Но итогом участия крестьян в гражданской войне и победы в ней большевиков стала, как очень точно подметил американский историк М. Левин, «архаизация деревни»269. Советское сельское хозяйство представляло собой океан мелких крестьянских хозяйств. Все рыночные достижения России, связанные со Столыпинской аграрной реформой, были ликвидированы.

В то же время проблема индустриальной модернизации осталась. Более того, ее необходимость становилась все более очевидной в условиях назревания очередной мировой войны. Поэтому сталинская коллективизация — это очередная попытка власти заставить деревню принести себя в жертву интересам государства. Ее неслучайность, на наш взгляд, очень убедительно показана в работах С. А. Есикова, охарактеризовавшего тупиковый путь мелкого крестьянского хозяйства России к концу 1920-х гг.270

Дальнейшие события — это трагедия советской деревни, ввергнутой в тяжелейшие потрясения сталинской насильственной коллективизацией. Так же, как и опубликованные материалы проектов Данилова, этот факт подтверждают документы первого тома документальной серии международного проекта Федерального архивного агентства России «Голод в СССР. 1929—1934 гг.»271.

На наш взгляд, главный вопрос состоит в том, почему вариант индустриальной модернизации царского самодержавия не удался, а сталинский вариант со всеми его ужасами прошел? То есть в крестьянской стране победила антикрестьянская политика, основанная на насилии над крестьянством.

Эта тема нуждается в дальнейшем изучении. Но и сейчас уже имеются определенные, на наш взгляд, успехи. В рамках первой международной конференции «История сталинизма», организованной издательством РОССПЭН при поддержке Фонда Б. Н. Ельцина, опубликована статья японского историка Х. Окуды, который обратился к проблеме «социальной базы сталинизма». По его мнению, разделяемым нами, в деревне и городе это была молодежь, воспитанная Советской властью, ориентированная на новую жизнь, образование, карьеру в рамках «нового курса»272. Сама советская деревня была «молодой». По переписи 1926 г. 60% ее населения составляли люди моложе 30 лет. Таким образом, у власти были исполнители ее антикрестьянской политики в крестьянской стране. Этот сюжет, также как и другие (например, «механизм управления» деревней в годы коллективизации и голода 1932—1933 гг.), — тема для дальнейшего исследования.

В целом, на наш взгляд, итог взаимодействия власти и крестьянства в России на протяжении последнего столетия крайне негативный. Несмотря на состоявшуюся индустриальную модернизацию в России все еще нет современного сельского хозяйства, способного прокормить страну, обеспечить ее продовольственную безопасность. Также нет и подлинного хозяина на земле. И причины такого печального результата еще предстоит серьезно проанализировать.


Библиография


М. М. Кудюкина


^ КРЕСТЬЯНСТВО И ВЛАСТЬ

в 1920-е годы


1920-е годы представляют особый интерес для изучения взаимоотношений власти и крестьянства. Это десятилетие начиналось с победы большевиков в гражданской войне и отказа от политики военного коммунизма, а закончилось возвратом к чрезвычайным мерам и нарастанием крестьянского сопротивления. В промежутке власть делала попытки проводить политику, которая хотя бы в какой-то степени отвечала интересам крестьян, а с другой стороны, у крестьян сохранялась иллюзия, что власть действительно может прислушаться к ним и воплотить в жизнь хотя бы некоторые их требования.

В этом периоде многие исследователи искали и ищут альтернативы развития нашей страны. «Хлебозаготовительные трудности», переросшие в кризис экономического, социального и политического развития деревни конца 20-х гг., казалось, имели много общего с ситуацией 1920 г. Соответственно одним из вероятных путей дальнейшего развития теоретически могла стать либерализация политики в отношении крестьянского хозяйства с постепенным нарастанием веса и влияния колхозно-кооперативного сектора (так называемая «Бухаринская альтернатива»), т. е. скорректированная новая экономическая политика. Однако в реальности началась сплошная коллективизация — важнейшая составляющая так называемой «революции сверху», которая привела к социальным катаклизмам, упадку сельской экономики. Причины «революции сверху» сложны273 и не сводятся только к ситуации 20-х гг., но без исследования взаимоотношений власти и крестьянства в тот период невозможно объяснить события рубежа 20—30 гг.

В деревне наиболее ярко проявилось основное противоречие нэпа — между экономическими задачами (восстановление и развитие экономики) и политической целью, официально декларируемой как укрепление союза рабочего класса и трудового крестьянства, а в действительности — оформление жесткой однопартийной системы управления с подавлением любой, даже иллюзорной альтернативы. Это основное противоречие предопределило и зигзаги официальной политики в отношении крестьянства.

Восстановление сельской экономики, невозможное без расширения крестьянской хозяйственной инициативы, неизбежно вело к увеличению количества крепких середняцких и зажиточных хозяйств, которые, с точки зрения власти, априорно были противниками советской власти. Союзником пролетариата считались лишь деревенская беднота и батрачество, т. е., в соответствии с традиционными крестьянскими представлениями, часть сельского общества с самым низким социальным статусом. «Трудовое среднее крестьянство», которое составляло большинство сельского населения, расценивалось как крайне непоследовательный союзник бедноты в борьбе с кулачеством.

Необходимо упомянуть и то, что правящая элита плохо представляла реальную ситуацию в деревне, переоценивала степень политизированности и социального расслоения и, соответственно, нередко игнорировала наличие общекрестьянских интересов, прежде всего экономических. Защита этих интересов расценивалась как кулацкие выступления.

С другой стороны, переоценивать монолитность и традиционность крестьянского сообщества не следует274. Дело не только в том, что крестьянство в 20-е гг. не преодолело внутренний раскол времен гражданской войны. В переломные моменты истории, когда происходит ломка общественного сознания, часто очень болезненная, система традиционных ценностей приходит в противоречие с личным опытом индивида, продолжая в то же время оказывать существенное влияние на его поведение и на отношение к действительности. Общественное сознание пытается совместить несовместимое, возникает новое представление об окружающем мире, часто весьма далекое от действительности.

И все же послереволюционное крестьянство продолжало оставаться носителем идеологии государственности. Восприятие крестьянами общественного порядка, как правило, зависело главным образом от того, насколько существовавший строй позволял выжить крестьянскому хозяйству, обеспечить хотя бы минимальный прожиточный уровень. Даже внутрипартийные дискуссии 20-х гг. волновали крестьян в первую очередь с точки зрения возможности сохранения стабильности: «Мы уже чувствуем, что хозяйство поправляется, чувствуем спокойную обстановку, а вы начинаете спорить. Поспорите, разделитесь, расколетесь, может получиться неприятность для нашего хозяйства»275.

Политическая позиция крестьянства далеко не всегда проявлялась в открытых формах, таких как борьба за влияние на местные органы управления, критика или активная поддержка мероприятий государства в отношении деревни, противостояние власти, доходящее до восстаний. Она заключалась и в повседневном молчаливом, пассивном согласии или несогласии с мероприятиями власти.

В отношении крестьян к власти можно выделить два основных уровня: к советской власти как абстрактному понятию и к ее отдельным мероприятиям. По-разному воспринимало крестьянство центральную и местную власть. Обычными были рассуждения, вполне отвечавшие традиционному мировоззрению, что «власть-то в центре хороша, а вот здесь, на местах, работники-то плохие»276. Поэтому не удивительно, что благожелательное (или хотя бы пассивно-лояльное) отношение к советской власти как таковой нередко сопровождалось активным неприятием повседневной деятельности власти. Не отождествляли крестьяне советскую власть и власть коммунистов.

Сложность отношения крестьянства к власти предоставляла руководству страны, с одной стороны, широкие возможности для маневра, с другой — часто приводила к совершенно неожиданным и нежелательным для руководящих работников последствиям.

После окончания гражданской войны деревня сосредоточилась на ведении хозяйства, не вникая глубоко в суть происходящих в стране политических процессов. «Утомленные, издерганные войнами, эпидемиями и неурожаями они [крестьяне] ныне все внимание свое употребляют лишь на восстановление своего хозяйства»277.

Крестьяне «не замечали» низовые органы советской власти — сельсоветы, относились к ним как организациям, существовавшим вне крестьянской жизни, а поэтому и выборы проходили формально, фактически советы не выбирались, а назначались, поэтому в их состав, как правило, входили немногочисленные деревенские коммунисты и представители бедноты. Абсентеизм был распространенным явлением.

К середине 20-х гг. положение меняется. Восстановление сельской экономики привело к тревоге власти по поводу усиления «кулацкой опасности». Ф. Э. Дзержинский в докладной записке в Политбюро ЦК РКП (б) в 1924 г. писал: «…теперь наметилась определенная тенденция к быстрому пробуждению общественной жизни в деревне», крестьянство «приобрело способность к ясному пониманию и учету своих интересов, сознательной постановке вытекающих отсюда задач и к резкой критике экономических мероприятий соввласти». Указывая на ряд наиболее тревожащих крестьян вопросов, таких как тяжелое положение бедноты, земельный вопрос, налоги, безработица, отсутствие кустарных и отхожих промыслов и пр. (т. е. прежде всего экономические проблемы), он указал на процессы, определявшие «современное крестьянское движение»: «рост политической активности и сознательности крестьянства и его способности к сопротивлению, стихийное стремление к организованной защите своих интересов; обострение классовой борьбы в деревне, принимающее иногда формы террористических выступлений против представителей советской власти, новая широкая волна религиозных настроений, успешность распространения в деревне монархических и реставрационных идей»278. ОГПУ делало еще более резкие выводы: в деревне шел процесс создания единого антисоветского фронта, что могло привести «в ряде районов к повстанческому движению»279. Фиксировалось увеличение количества террористических выступлений против деревенских активистов в конце 1924 — начале 1925 uг.280

Современные исследования также свидетельствуют, что ситуация в деревне была достаточно напряженной: анализ перлюстрированных в 1925 г. крестьянских писем показал, что 64,7% крестьян, высказавших отношение к советской власти, относилось к ней позитивно, но 96,3% из них были недовольны местными органами власти281.

Все перечисленные явления, несомненно, не могли не волновать руководство страны. Оно попыталось найти новые формы сотрудничества власти и крестьянства, доказывавшие, что крестьяне являются «предметом забот власти, которая готова пойти на большие жертвы в деле помощи и восстановления крестьянского хозяйства»282. Была сформулирована политика «Лицом к деревне», ее составными частями являлись работа по оживлению советов и создание советского беспартийного крестьянского актива.

В 1925 г. был предпринят ряд мер по улучшению ситуации в деревне. Были проведены широкомасштабные обследования состояния «социалистической законности» в деревне, проверка деревенских партячеек, в ходе которых были отстранены от работы наиболее одиозные местные советские и партийные работники, что способствовало некоторому укреплению авторитета власти в глазах крестьян: «теперь мы понимаем, что партия строго контролирует своих коммунистов»283.

В ряде районов были отменены результаты выборов 1924 г. и проведены повторные, проходившие без административного нажима. Крестьяне, сначала отнесшиеся к возможности свободных выборов настороженно, подозревая обман, постепенно поверили, что «сей год в советы будут выбирать сами крестьяне, а не коммунисты»284. В сельсоветы избирались действительно авторитетные крестьяне. Сократилось количество террористических выступлений.

Казалось, что обстановка в деревне стабилизируется, но проведение новой политики повлекло за собой и нежелательные для власти последствия.

Результаты выборов 1925 г. свидетельствовали, что крестьяне попытались избавиться от чрезмерного представительства коммунистов в органах управления, что вполне объяснимо: в сельском хозяйстве было занято меньше половины деревенских коммунистов, причем 2/3 из них были бедняками285. Коммунисты-бедняки не могли пользоваться у крестьян авторитетом, возможности же середняков — даже активных сторонников советской власти — для вступления в ВКП (б) были сильно ограничены. Как писал в письме один из крестьян, «для крестьянина-середняка двери в партию закрыты, как двери рая. … Крестьянство призывается к советскому строительству, но в партию что-то не шибко пускают, как будто не доверяют»286.

Распространялись слухи, что «песенка коммунистов спета», что советской власти они были нужны, пока «собирали разверстку», что коммунистическая партия не справилась с управлением и была вынуждена пойти на «политический нэп», что крестьяне вполне «справятся и без коммунистов» и т. п.287

Опыт первых месяцев работы нового состава сельсоветов показал, что они перестали быть покорными исполнителями распоряжений власти. Некоторые работники сельсоветов, не желая портить отношения с односельчанами и руководствуясь главным образом своими представлениями о справедливости, самоустранялись от проведения различных кампаний, в первую очередь, по сбору сельхозналога, отказывались применять репрессивные меры по отношению к недоимщикам, участвовать в работе по выявлению скрытых объектов обложения и т. п. В одном из сел Поволжья сельсовет так охарактеризовал свое отношение к постановлениям власти: «Не все распоряжения высшей власти должны нами выполняться, а только те, в которых мы видим необходимость в целях поддержания наших хозяйств»288.

Многие «профессиональные» председатели и члены сельсоветов растерялись, не зная, как работать в новых условиях, и заняли выжидательную позицию. Часть из них не восприняла новые лозунги всерьез, считая их агитацией, не подтвержденной реальными мероприятиями, а объявленную политику демократизации преждевременной, так как она неизбежно приведет к усилению влияния кулачества, к тому же «уж очень много хлопот с этой демократией»289. Среди деревенских коммунистов распространялось «уныние, недопонимание линии партии в деревне, паника перед кулацкой опасностью, потеря революционной перспективы», некоторые парторганизации мечтали о возвращении чрезвычайных мер времен гражданской войны: «если бы нам дали хоть два дня 1920 г., мы бы с ними расправились»290.

Работа по созданию беспартийного крестьянского актива способствовала росту популярности идеи о создании Крестьянского союза, который власть оценивала как безусловно антисоветскую организацию, несмотря на то, что в большинстве случаев крестьяне предполагали создать не политическую партию, а аналог рабочего профсоюза, защищающего прежде всего экономические интерес крестьян.

Неудачным для руководства страны оказался 1925/26 г. и в экономической области. Хлебозаготовительная кампания (не в последнюю очередь из-за непоследовательной политики власти) была провалена291.

В этих условиях власть сделала ставку не на вовлечение в деятельность советов политически активного крестьянства, а на работу с беднотой, о необходимости активизации которой было объявлено уже в 1925 г. Эта политика была воспринята и крестьянами, и представителями низовых органов власти, и деревенскими коммунистами неоднозначно. Сразу же выявились две противоположные точки зрения: или наличие кулаков отрицалось и открыто говорилось об опасности внесения раскола в относительно монолитное крестьянское общество, или, наоборот, новая политика понималась как возвращение к комбедам, как разжигание классовой борьбы в деревне и возможность вновь «прижать кулачка».

Кампанейщина в работе, малоэффективная экономическая помощь государства бедняцким хозяйствам приводили к тому, что мероприятиями в этой области были недовольны не только зажиточные и середняки, раздраженные чрезмерным, по их мнению, вниманием к «лодырям», но и сама беднота, тем более, что декларации правительства нередко порождали неоправданные иждивенческие настроения.

К концу 20-х гг. власти так и не удалось сформировать из бедноты в союзе со средним крестьянством прочную социальную опору. Более того, навязывание беднякам главной роли в местных органах власти обострило внутриполитическую ситуацию в деревне и усилило недоверчивое отношение середняков к советской власти, подталкивая их к союзу с зажиточным крестьянством против бедноты. Экономический нажим на крепкие хозяйства разрушил традиционные патерналистские отношения внутри крестьянского общества: зажиточные вынуждены были увольнять наемных работников, отказывались давать в долг, что в условиях нехватки хлеба в деревне (с помощью чрезвычайных мер в ходе хлебозаготовок изымались не только излишки) ставило семьи бедняков на грань физического выживания. В этих условиях часть бедноты продолжала отстаивать общекрестьянские интересы, превратившись в «подкулачников», другие же сделали ставку на безусловную активную поддержку государственной политики или молчаливую покорность.

Что касается отношения крестьян к лозунгу «Лицом к деревне», то с самого начала высказывались сомнения в искренности власти: "Эта власть хуже всех, она хитро затягивает петлю на крестьянской шее, поворачиваясь лицом к крестьянству, а пройдет немного времени, тогда она замучает нас налогами, от нас отберут последнюю корову, а уже тогда они повернутся к нам спиной, и опять останемся, как и раньше"292.

Надежда, что вновь избранные сельсоветы станут защитниками интересов крестьян, не оправдалась. У сельсоветов не было главного — средств для ведения хозяйственной деятельности, поэтому в деревне середины 20-х гг. существовало своеобразное двоевластие — формально сельсовет и фактически земельное общество293.

Во время выборов 1927 и 1929 гг. вновь ужесточились критерии лишения избирательных прав, что позволило отсечь от участия в выборах значительную часть политически активного крестьянства. В 1929 г., несмотря на уверения официальной пропаганды, что кулачеству противостоит союз бедноты и середняков, отношения между последними двумя социальными слоями крестьянства оставались очень напряженными, в ряде случаев доходя до открытой конфронтации. Избирательная кампания сопровождалась массовыми нарушениями прав среднего крестьянства, когда некоторые деревенские коммунисты вновь ощутили возможность «согнуть середняка в бараний рог»294.

Наибольшее недовольство крестьян вызывали кампании по хлебозаготовкам и сбору налогов в 1928—1929 гг., проводившиеся с помощью чрезвычайных мер. Силовое воздействие казалось руководителям партии и государства самым простым и эффективным способом достигнуть поставленных целей, однако, в конечном итоге подрывало доверие крестьян к власти, приводило иногда к открытым восстаниям крестьян, а чаще к пассивному, не сразу заметному, но зато постоянному противодействию мероприятиям власти.

В результате теоретические представления крестьян о советской власти все заметнее вступали в противоречие с практикой. Увеличивалось количество откровенно антисоветских выступлений. Но все же крестьяне продолжали верить, что руководство страны может «поправить» местных работников. Сохранению этих иллюзий способствовало рассмотрение и удовлетворение значительного количества крестьянских жалоб, обработка общественного мнения, когда вина за все «перегибы» перекладывалась на местные органы власти. Одновременно в ходе хлебозаготовок ужесточались репрессии, которые еще до начала массовой коллективизации заметно ослабили наиболее политически активную часть крестьянства.

К концу 20-х гг. крестьянство пришло расколотым, у советской власти были как активные сторонники, так и убежденные противники, но большая часть крестьян продолжала относиться к власти как к силе, к которой необходимо приспосабливаться. Именно их позиция предопределила в конечном итоге «победу» колхозного строя.





оставить комментарий
страница9/20
Дата29.03.2012
Размер5,16 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   20
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

наверх