Власть» иИнститута социологии ран (12 ноября 2010 г.) Научный проект «народ и власть: История России и ее фальсификации» Выпуск 2 Москва 2011 icon

Власть» иИнститута социологии ран (12 ноября 2010 г.) Научный проект «народ и власть: История России и ее фальсификации» Выпуск 2 Москва 2011



Смотрите также:
Программа 16 18 ноября 2010 г...
И власть
-
Конституцией РФ в статье 2 закреплено: Человек, его права и свободы являются высшей ценностью...
Методические указания, планы семинарских занятий...
Политика власть право выпуск XIII санкт-Петербург...
Я люблю свой народ, свою страну...
7. Рациональность и власть / Вопросы социологии. Выпуск №6, Москва 1996...
Методические материалы власть занятие. «Что укрепляет и что ослабляет власть?». Автор Иоффе А. Н...
Социология и власть: эпизоду советской истории...
Социология и власть: эпизоду советской истории...
Р. В. Иванов-Разумник "Что такое интеллигенция?"...



страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20
вернуться в начало
скачать

Библиография




В. П. Булдаков


^ К ВОПРОСУ О ПРОИСХОЖДЕНИИ МИФОВ

О КРЕСТЬЯНСТВЕ


Как только в научном сообществе начинается обсуждение крестьянской проблематики, «круглые столы» превращаются в подобие сельского схода. Его отличительные особенности известны: говорят наперебой, никто не слушает друг друга, у каждого своя «правда». Выговорившись, ждут: «барин приедет, рассудит». Ну а предметом спора, как правило, оказываются пол-аршина межевой земли.

У нас почему-то забывают, что практически вся письменно обозримая история человечества связана с аграрными (традиционными) обществами, доминировавшими почти до ХХ в. Цикличность аграрного производства порождала не только голод и эпидемии, но и войны и социальные кризисы. Мы же все еще пребываем во власти формационных фетишей (рабовладение, феодализм и т. п.), льем крокодиловы слезы по поводу «раскрестьянивания» России, забывая о том, что на протяжении многих столетий государство и элиты — и не только в России — жили за счет крестьянства, уверяя, что такое положение сакрализовано свыше навсегда.

Понять судьбу российского крестьянства можно, оценив его своеобразие на фоне исторической судьбы так называемых «аграрных обществ».

Принято считать, что аграрные общества состоят из элиты и народа. При этом элиты вовлечены в ограниченные товарно-денежные отношения (потребность в военных технологиях, торговля товарами престижа), а народ, напротив, способен довольствоваться еще более ограниченным натуральным товарообменом. Возникает парадоксальная ситуация: верхам приходится изымать прибавочный продукт у людей, не склонных его производить. Отсюда и рабовладение, и крепостничество. Как известно, выход из этого состояния возможен только при условии производства востребованного избытка сельскохозяйственной продукции. Таким образом, выход из исторического безвременья аграрного общества связан с прогрессом агротехники, развитостью инфраструктуры и наличием слоя независимых посредников между аграрными производителями и потребителями продуктов их труда. Государство может осуществить модернизацию только при одном условии, — если оно обеспечит надежную инфраструктуру аграрному производству, позволяющую не только успешно реализовывать прибавочный продукт, но и неуклонно расширять производство. В противном случае оно само становится заложником «косного» крестьянского большинства. Этого российские верхи никогда не могли обеспечить по причинам объективного характера. Между тем, субъективные факторы (от геополитических до идеологических) постоянно провоцировали верхи на то, чтобы не считаться с самой природой аграрного производства.

Аграрные общества вовсе не однородны. Э. Геллнер не случайно выделял несколько разновидностей «агрограмотных» обществ, существовавших около пяти тысячелетий106. На их основе, в сущности, выстраивались империи традиционного типа, к которым можно отнести и Россию.

Не удивительно, что первоначально рыночные отношения возникают в соответствующих природных условиях (обычно на локально ограниченных приморских территориях с подходящим климатом). В России мы имели нечто противоположное. «…В условиях суровой природы с коротким земледельческим сезоном работ (вдвое меньше, чем в Западной Европе) весь быт, весь уклад жизни великорусского населения Европейской России носил четко выраженный "мобилизационно-кризисный" характер». Поэтому крепостничество сыграло важную роль в коррекции ментальных последствий влияния природно-климатического фактора, который требовал громадных нервно-психологических затрат, порождавших не только «экстенсивный» и «импульсивный» тип трудолюбия, но и особого рода качества. Так, считается, что отсутствие четкой взаимосвязи между мерой трудовых затрат и получаемого урожая не могло не выработать в массе населения чувства своего рода бытийственного скепсиса и «покорности судьбе»107.

Несомненно, русский крестьянин существенно выделялся из массы представителей других аграрных обществ. В его генетической памяти закрепились и реликты «мигрирующего земледелия», и богоданного «природного изобилия». Проще говоря, российское экстенсивное аграрное производство было нетехнологичным — в отличие скажем от восточных рисопроизводящих обществ.

Но даже в таких условиях проблема модернизации связана с всеобщей грамотностью населения. В России переход от традиционного сознания к сознанию «рациональному» мог обеспечить только сельский священник. Между тем, даже осуществив освобождение крестьян, государство так и не удосужилось «раскрепостить» сельское духовенство, основная масса которого оставалась на содержании сельской общины. Малообразованный деревенский «батюшка», жестко связанный церковной иерархией, в хозяйственном отношении был зависим от собственной паствы. Преподать крестьянам ту форму знания, которая помогла бы ему естественно вписаться в модернизационный процесс, такой пастырь не был способен108. Не удивительно, что на протяжении XIX в. — параллельно процессу промышленной модернизации — в крестьянской среде росли всевозможные суеверия. Из этого видно, что модернизационные процессы вызывали отторжение у крестьянства.

Государство, встав на путь модернизации, должно было сформировать культурно-правовое единство всего социального пространства. На деле в условиях самодержавия не было обеспечено ни сглаживание культурной пропасти между верхами и низами, ни ликвидация правовой неграмотности низов109. Более того, выходцы из того сословия, которое могло бы преодолеть социокультурный разрыв «города» и «деревни» подчас оказывались силой, взрывающей систему.

Тот факт, что образованные верхи и традиционалистские низы пребывали в разных культурных измерениях, породил массу старых и новых мифов о крестьянстве. К примеру, считается, что русское крестьянство было «православным». Увы, не следует забывать, что религиозный раскол, ведущий свое начало с XVII в., не только сыграл свою роль в «красной смуте» (имеется в виду рост сектантства с конца XIX в. до 1930-х гг.), но и сказывается до настоящего времени (старообрядцы до сих пор позиционируют себя чуть ли не как особую нацию). Что касается собственно православных, то для них было характерно так называемое двоеверие — соединение официального ритуала со всевозможными суевериями. В общем, все это можно характеризовать как синкретичное сознание, в котором гипертрофирован мифический компонент в ущерб рациональному.

Все это стало заметно сразу после свержения самодержавия. Собираясь на молебны с красными знаменами, крестьяне требовали от священников провозглашение многолетия Временному правительству, запрещая при этом называть Христа «царем небесным»110. По их мнению, Бог должен быть «революционером», освободившим их от «поработителей» в лице Романовых111. На либеральные увещевания и советы руководствоваться в новой жизни заповедями Господними, крестьянские ходоки отвечали, что Бог «раньше был арестован», теперь «сделался свободным», а по сему «ныне к свободному Богу мы и прислушаемся»112. Некоторых священников уже в марте удаляли как черносотенцев (впрочем, политические ориентации неугодных священников выступали лишь предлогом).

Исследователи правовой культуры российского пореформенного крестьянства отмечают, что крестьяне недопонимали различие между грехом и преступлением, причем само понятие преступления, оказывалось размытым, зачастую оно ставилось в один ряд с бедой, напастью, несчастьем, свалившимся на человека. Поразительно, что кража казенного леса (столь характерное явление для русских революций) не считалась ни грехом, ни преступлением113. С другой стороны, преступные деяния, совершенные под влиянием нужды, фактически оправдывались114. Вместе с тем, для крестьянской психоментальности характерно устойчивое представление о мнимопреступных деяниях, совершаемых «чужими». Так, дореволюционные российские исследователи (еще до печально знаменитого дела Бейлиса) указывали, что в случаях убийства христианских детей крестьяне всякий раз склонны были бездоказательно указывать на евреев115.

Считается, что перед революцией русское крестьянство «кормило пол-Европы». Это также один из типичных мифов современности. Во-первых, в Европе русское низкосортное зерно (поток которого неуклонно слабел в связи с более дешевыми хлебными поставками из Северной и Южной Америки) закупалось европейскими странами для реэкспорта в колонии. Российское зерновое производство на деле способствовало подъему европейского сельского хозяйства. Во-вторых, производство экспортного зерна носило анклавный характер: решающую роль играла возможность вывоза из черноморских портов. Соответственно этому, товарное зерновое производство успешно развивалось лишь на Юге России, а Нечерноземье оставалось дотационной «потребляющей» территорией. В-третьих, экспортная хлебная торговля была сосредоточена в руках иноэтничных элементов (в частности греков). Получается, что отсутствовала необходимая модернизационная связка между сельским хозяйством и торговлей. Наконец, основную массу товарного зерна давали перед революцией уже не помещичьи хозяйства, а «столыпинские» земельные собственники. Между тем, в годы первой мировой войны начался стремительное возвращение отрубников и хуторян в деревню, а большевистская «борьба с кулачеством» окончательно подорвала товарность российского сельскохозяйственного производства.

Примечательно, что в 1920-е гг. родился еще один миф, упрочившийся в наше время: стало принято считать, что русское крестьянство изначально не желало производить «излишки». Между тем, крестьяне издавна вынуждены были создавать хлебные запасы на случай неурожаев. Эти «излишки» хлебов легко могли бы превратиться в товарное зерно в условиях развитости инфраструктуры, позволяющей маневрировать совокупным продуктом сельскохозяйственного производства. В 1920-е гг. большевики своей бестолковой налоговой политикой подорвали всякие стимулы как к расширению сельскохозяйственного производства в целом, так и к его четко обозначившейся в дореволюционные годы специализации. Результат известен: коллективизация и последующий голод.

Строго говоря, общецивилизационная проблема взаимоотношений города и деревни в годы «красной смуты» превратилась в их социокультурное противостояние, выливающееся в акты их настоящих походов друг против друга.

Некоторые авторы считают, что успех модернизации России был связан со скорейшим насаждением института земства. Увы, эта перспектива была достаточно призрачной: земство считалось крестьянами «помещичьим» институтом (что в известной мере соответствовало действительности). В начале ХХ в. земские начальники воспринимались крестьянами как крепостники, командовавшие всей жизнью деревни116. Что касается советского колхозного строя, то он был построен на абсурдных основаниях: с одной стороны, консервация аграрного общества, с другой — изъятие у него несуществующего прибавочного продукта. Ясно, что такая система была обречена. Ощущение того, что мир делится на «господ» и «трудяг» устойчиво сохраняется в российской психоментальности вопреки видимой условности такого деления.

Увы, сознание крестьянина превратилось в область мифотворчества. Создаваемое крестьянской культурой «пространство мифа» само порождает волны мифотворчества. Наибольшей издевкой над реалиями смотрится миф об «особом коллективизме» россиянина — природного «общинника». На всем протяжении человеческой истории известны лишь два типа коммуникативных связей: власть — подчинение, свободное взаимодействие. В жизни крестьянина-общинника они переплелись более чем своеобразно. Идеал общинного существования связан с «коллективной личностью», наиболее гибкой по отношению к природным катаклизмам и способной противостоять вызовам извне. Но такое положение возможно было до тех пор, пока государство не превратило крестьянскую общину в чисто фискальный институт. В связи с этим отношение крестьянина к общине приобретает амбивалентный характер: с одной стороны, он и не может без общины, с другой — она сковывает его хозяйственную активность. Можно допустить, что предреволюционный «общинник» давно превратился в яростного антиколлективиста: община (в прошлом свободное трудовое сообщество) задыхалась от навязанных ей государственно-фискальных функций, а, с другой стороны, она была перенасыщена «мироедским» насилием. На деле официально-лубочный общинник — «коллективист» в той мере, в какой готов использовать общину для сопротивления государственности, а артель — для внеобщинной (и внетягловой) трудовой деятельности. Нормальный коллективизм возможен лишь в обществе, а не под диктовку государства. Поэтому россиянин всегда склонен бунтовать против «мироедов», чиновников и даже государства — увы, во имя воображаемой власти. В поисках несбыточного идеала он готов отвергнуть все несовершенное. Про россиянина можно определенно сказать, что он не коллективист117, а антиколлективист; вместе с тем он не индивидуалист, а антииндивидуалист. А в целом, именно из таких анти- складывается взрывоопасная масса. Действенной антитезой принудительного коллективизма может быть только антиколлективистская, антисолидаристская стадность. В склонности россиянина к немотивированному протесту, стихийному бунтарства в силу этого можно не сомневаться, хотя этим далеко не исчерпываются грани его революционности.

Аграрное общество может «взорваться» по причинам естественно-климатическим (природные бедствия, неурожай, голод, эпидемии). Кризис могут с не меньшим успехом спровоцировать и миграции, и демографический бум. Империя, базирующаяся на аграрном обществе, уязвима по определению. Серьезным испытанием для аграрного общества являются модернизационные процессы. В России она протекала противоестественно: что можно сказать об агрограмотном обществе, если выходцы из духовного сословия дали столь значительное число рационально мыслящих людей118?

Не удивительно, что наша постсоветская современность пронизана крестьянской ментальностью в ее колхозно-деформированном виде. Если известно, что в крестьянской среде насилие считалось наиболее действенным регулятором взаимоотношений и внутри общины, и вне ее, то стоит ли удивляться, что ХХ век в истории России оказался столь пронизан насилием.

В политическом отношении крестьяне в начале сентября 1917 г. были настроены своеобразно: «по некоторым вопросам рассуждают как ярые черносотенцы, а по иным вопросам рассуждают как большевики и даже сверхбольшевики». Некоторые из них заявляли: «Мы сами больше большевиков». А между тем, влияние умеренных социалистов в деревне падало, в то время как под влиянием кадетов «в некоторых волостях в волостные земства прошли... помещики и попы». Это не помешало росту радикализма. В условиях продовольственных трудностей крестьяне думали просто: «Никого... не признавать, никому ничего не давать, землю и имущество у буржуев отнимать». Под буржуями местные крестьяне имели в виду и всю сельскую интеллигенцию119. Термин «буржуй» претерпел в крестьянском сознании весьма впечатляющие коллизии. Некоторые крестьяне считали буржуями монархистов120.

В последние годы в российской историографии ведутся дискуссии о применении принципов синергетики в исторических исследованиях. Изучение поведения крестьянства в «красной смуте» могло бы расставить все точки над "i". Совершенно очевидно, что характер рекреационного выхода из системного кризиса был предопределен психоментальностью подавляющей крестьянской массы. Теория возникновения «порядка и хаоса» предполагает наличие внутри последнего аттракторов, притягивающих распыленную социальную массу. Совершенно очевидно, что роль таких аттракторов сыграли большевистские вожаки — личности, больше напоминающие предводителей казачьей вольницы, нежели политических лидеров. С их помощью происходит восстановление отношений власти-подчинения, разорванные в точке бифуркации. В любом случае «секрет» утверждения сталинской деспотии следует искать не в тех или иных диктаторских качествах «вождя», а в возникновении между ним и бунтующей, но «косной» массой временных коммуникативных связок и связей архаичного (дополитического) типа. Со временем на их основе возникает подобие коммуникативного разума, который, в свою очередь, избавляется от избыточной пассионарности в лице всевозможных диссипативных элементов. Все это и это обеспечивает генетическую преемственность между докризисном и посткризисным состоянием системы. Этот фактор действует до сих пор.

Между элитами и народом лежит настоящая культурная пропасть. Строго говоря, они поклоняются разным культам и богам. Большевикам удалось на время эту пропасть преодолеть с помощью примитивнейшей демагогии. Описан такой случай. Один из крестьян интересовался у известного большевистского деятеля Е. М. Ярославского: «Какие-то объявились, говорят, большаки или лешаки, что хотят, чтобы скорее закончилась война». Ярославский с помощью встречных вопросов убедил его, что если он «за мир и землю», то сам и является большевиком121. Заметим, что само слово «большак» (глава патриархальной семьи) не могло не оппонировать сознанию этого крестьянина. Вот таким своеобразным путем революционному хаосу придавался понятный для традиционалистской массы телеологизм.

По большому счету, существуют лишь два субъекта историческое бытия: необъятное (при мнимой хронотопной стратифицированности) информационное пространство, соединяющее человеческое с метаисторическим, и «слепая» социэтальная энергетика, заставляющая людей отчаянно и безнадежно — надеясь на Бога и пользуясь услугами дьявола — воевать друг с другом. Трагедия «человека бунтующего» в том, что ему не дано соизмерить свои страсти и вожделения ни с императивами большого исторического времени, ни со своими наличными возможностями.

В то время, что российские элиты (с конца XVIII в.) были поистине одержимы рационализмом и позитивизмом, в неграмотной крестьянской среде усиливались всевозможные суеверия. И не стоит удивляться тому, что нынешнее постмодернистское поветрие может стать шагом в предмодернистское прошлое.


Библиография


Ю. А. Васильев


^ ОБЩЕСТВЕННОЕ ИСТОРИЧЕСКОЕ СОЗНАНИЕ

И ИСТОРИЧЕСКОЕ ПОНИМАНИЕ

В ОТНОШЕНИИ РОССИЙСКОГО КРЕСТЬЯНСТВА:

ФЕНОМЕН ЗАБВЕНИЯ


С понятием «народ» непосредственно связано определение крестьянства как основной его части, самой значительной социальной группы (как известно, до 1917 г. крестьянство составляло 80% населения России). Что нас сегодня заставляет осознавать прошлое, искать ответы на вопросы: что происходило с российским народом (крестьянством) в тот или иной период отечественной истории? Почему нас захватывает проблема собственного прошлого? Вероятно, речь может идти об измерении исторического сознания или исторического понимания, благодаря которому нам становится известно о существовании прошлого, частью которого мы себя осознаем сегодня. Благодаря историческому сознанию, познанию исторического опыта прошлое становится реальностью, в определенной степени прошлое осознается частью нас самих.

В историческом сознании российского общества существует феномен забвения. В прошлом российского крестьянства есть немало обыденных событий в повседневной жизни, которые можно забыть, поскольку они никак не связаны с настоящей или будущей идентичностью. Однако даже специалисты иногда «забывают» о том, что имело решающее значение в прошлом. Но происходит это не потому, что они хотят намеренно исказить прошлое, а просто потому, что они не знают о значении определенных причинных факторов. История побуждает нас признавать значение тех аспектов прошлого, на которые прежде не обращали внимания.

Теоретический спор о преимуществах и достоинствах форм аграрного хозяйствования (о чем до сих пор дискутируют) давно решен представителями организационно—производственной научной школы. А. В. Чаянов и его школа конструктивно разрешили предмет дискуссии о перспективах земледелия и будущей судьбе крестьянства. Принимаются ли в расчет научные рекомендации этой школы на родине? Далеко не всегда, к сожалению, в отличие от Запада, где чаяновские идеи нашли широкое применение на практике в послевоенные десятилетия. Несомненно, использование разработок российской научной школы послужило бы созидательной основой в организации товарного аграрного производства в современной России.

В чаяновском анализе различных видов хозяйств деятельность трудовых крестьянских хозяйств управляется прежде всего внутренним регулятором, обусловленным соизмерением трудовых затрат с получаемым материальным результатом, причем по-иному, чем на капиталистическом предприятии. В этом кроется причина устойчивости крестьянских хозяйств в условиях экономических невзгод. Для объяснения внутрихозяйственных процессов и установления природы мотивации хозяйственной деятельности крестьянской семьи применялась теория потребительского баланса. Анализ мотивации хозяйственной деятельности объясняет причину, по которой в земледелии количественное выражение преимущества крупных форм хозяйствования оказывается незначительным. Существуют объективные пределы в укрупнении сельскохозяйственных предприятий, которые зависят от конкретных экономических, социальных, исторических, технических особенностей и условий122.

Теория дифференциальных оптимумов Чаянова показала, что в сельскохозяйственном производстве все явления и процессы имеют свои оптимальные размеры, обеспечивается соответствие между размерами земельной площади, количеством применяемой техники, количеством работников. В результате в каждой отрасли или регионе товарные хозяйства имеют свою оптимальную структуру и размеры на разных стадиях технологического развития. Оптимальный размер земледельческого хозяйства вовсе не соответствует оптимальному размеру перерабатывающего аграрного предприятия. Оптимум заложен там, где при прочих равных условиях себестоимость продукции наименьшая. Он зависит от природных, географических условий, от производственного направления хозяйства и других объективных факторов. Найти оптимум — значит найти точку минимальных издержек на единицу продукции. Разработанная Чаяновым методика его определения строго научна. Чаяновская схема концентрации хозяйственной деятельности в аграрной сфере основана на утверждении: укрупнение хозяйственных форм в земледелии имеет пределы, оставляющие значительный объем деятельности крестьянскому хозяйству.

Забвение в истории может проявляться, когда есть основания забыть о тех или иных сторонах прошлого: например, когда память о них оказывается слишком болезненной, чтобы включить их в наше коллективное сознание. Отмечается нередко парадокс одновременно забытого и сохраняющегося в памяти травматического опыта. О последнем забывают, поскольку его стараются вытеснить из сознательной памяти. Однако о нем помнят, поскольку субъект травматического опыта оставил слишком серьезные духовные раны. Травматический опыт приспосабливается к идентичности, как и новая идентичность приспосабливается к травматическому опыту. В такой ситуации происходит примирение опыта и идентичности, создающее условия для их продолжительного сосуществования.

Травматический исторический опыт Гражданской войны 1918—1922 гг. служит восприятию исторического сознания. Травматический опыт проявился прежде всего в изменении идентичности российской нации и народа. Идентичность нации, народа имеет глубокие корни в их прошлом, поэтому, если мы хотим постичь их идентичность, следует прежде всего обратиться к их истории. Именно история предоставит доступ к пониманию собственной идентичности. Чем лучше мы будем знать прошлое, тем отчетливее станут контуры идентичности и тем более адекватными станут индивидуальные и коллективные действия в российском обществе.

Примером может служить выяснение причинно-следственных отношений политики военного коммунизма и Гражданской войны в России: именно политика военного коммунизма воспроизводила протестные явления на всей территории страны. В период создания различных мифологем формировалось обличительное восприятие крестьянских протестных явлений в общественном мнении: так появились «антоновщина», «махновщина», «мироновщина», «сапожковщина», «серовщина» и др. (в закавыченном виде). Однако сегодня вполне уместно употребление приведенных терминов в качестве знаковых феноменов, обозначающих реальные социальные явления прошлого (причем без всяких кавычек).

Марксистский социализм предполагал уничтожение различия между рабочим и крестьянином — требовалось сделать всех работниками. В применении к крестьянской России реализация марксистской установки виделась В. И. Ленину в разграничении крестьянина трудящегося от крестьянина собственника — этим разделением определялась суть социализма123. Путь уничтожения собственника подсказал опыт капитализма: К. Маркс детально объяснил механизм отделения производителя от средств производства на основе экспроприации земледельцев. Экспроприация крестьян в России началась с фактической национализации земли в 1918 г. (напрашивается сравнение с анализом эволюции капитализма Марксом: В России не было необходимости изгонять крестьян с земли, как это было в Англии и в других странах Европы). С последующим развитием пролетарской революции в деревне (по схеме Ленина) экспроприация распространялась на орудия труда. Ленин предупреждал: в процессе развития пролетарской революции в деревне нельзя полностью экспроприировать собственность богатого крестьянина (в данном случае имелся в виду экономический момент). Предлагалось его ограничивать, вытеснять всеми доступными методами (здесь речь шла о политическом подходе). Но из-за нестыковки экономического и политического факторов непонятен пограничный предел экспроприации — ведь ее объектом являлся классовый враг пролетариата и полупролетариата — кулак, представитель деревенской буржуазии. Вероятно, особенно непонятно это было для тех, кто активно занимался экспроприацией на практике, занимаясь реализацией политики военного коммунизма.

В советской России на практике применили метод ликвидации собственника, с глубокой иронией выраженный Марксом — в адрес капитализма: «Попробуйте сверх определенной меры отбирать у крестьян продукт их сельскохозяйственного труда — и, несмотря на вашу жандармерию и вашу армию, вам не удастся приковать их к полям!124».

Ленин рассматривал класс мелких земледельцев как последний капиталистический класс, который, однако, нельзя экспроприировать или «прогнать», как помещиков — потребуется долгий и постепенный переход к крупному обобществленному машинному земледелию125. В августе 1919 г. он написал: социализм есть уничтожение крестьянства как класса — крестьянин становится работником126.

Десятилетие спустя И. В. Сталин, позиционируя себя уже в качестве главного партийного идеолога, дал «правильную» трактовку ленинской позиции. Сталинское обоснование сводилось к ответу на два вопроса. Вопрос первый: верно ли положение Ленина: крестьянство есть последний капиталистический класс? Безусловно. Крестьянство — класс, хозяйство которого основано на частной собственности и мелком товарном производстве. Поэтому крестьянство выделяет из своей среды капиталистов «постоянно и непрерывно»127. Вопрос второй: как совместить идею союза рабочих и крестьян с положением Ленина о том, что крестьянство является последним капиталистическим классом? По Ленину, крестьянство дифференцированно, поэтому политика строится с опорой на бедноту, союз с середняком, борьбу с кулаком. Таким образом, по заключению Сталина, противоречие между двумя формулами Ленина — мнимое, кажущееся противоречие, на самом деле нет никакого противоречия128. Какова перспектива крестьянства по Сталину? Вполне в русле коммунистической доктрины: рабочий класс, как руководящая сила союза с крестьянством, должен «переделать» постепенно крестьянство — его психологию, его производство в духе коллективизма и подготовить, таким образом, условия для уничтожения классов129.

Вхождение в новый мир в России после 1917 г. означало отказ от прежнего мира. Забвение явилось условием обретения новой идентичности. Подобные исторические преобразования всегда сопровождаются в крестьянстве ощущениями тяжелой и невосполнимой потери и безнадежной дезориентации. В этом смысле такие исторические испытания являются, безусловно, травматическими. Но в таких ситуациях последствия травматического опыта часто оказываются гораздо более драматичными: например, в новой реальности революции и Гражданской войны в России люди теряли себя, безвозвратно утрачивалась прежняя идентичность и на смену ей приходила новая историческая и культурная идентичность. Социальную травму подобного рода социальная группа (общество, народ, крестьянство) будет всегда носить с собой после того, как исторический процесс заставил ее столкнуться с ней. Новая идентичность во многом конституируется травмой от потери прежней идентичности — и именно в этом заключается ее главное содержание.

Западноевропейский марксизм в конце ХIХ в. выдвигал требование нейтрализации крестьянства в период перехода от капитализма к социализму (этот подход сформулировал К. Каутский еще в тот период, когда считался выразителем и пропагандистом «правильного» марксизма): нейтральность крестьянства в борьбе пролетариата с буржуазией обосновывалась необходимостью недопущения крестьянской «Вандеи». «Нейтрализация» крестьянства означала политику, направленную на то, чтобы сформировать в крестьянстве общественный слой, по крайней мере, не мешающий революции пролетариата, нейтральный, не становящийся на сторону его врагов. В данном контексте еще одна идея марксизма была воспринята и использована Лениным на практике: теоретический тезис Энгельса о возможности союза со средним крестьянством130.

Диктатура пролетариата, рассматривавшаяся как форма перехода от капитализма к социализму, предполагала, по Ленину, условие: она допустима, когда пролетариат составляет большинство населения131. В отличие от индустриально развитых капиталистических стран Запада, где крестьянство занимало незначительную долю в структуре населения, Россия являлась аграрной страной с 4/5 ее крестьянского населения. Ленин нашел, как ему представлялось, выход из подобной теоретической коллизии. Беднейшее крестьянство получило статус «полупролетариев» (в ленинском лексиконе в первые годы Советской власти использовались термины—синонимы «беднейшее крестьянство или полупролетарии»). Под полупролетариями понимались те, кто существовал исключительно или не менее чем на половину продажей своей рабочей силы. В политическом контексте полупролетариат определялся как «все эксплуатируемые и трудящиеся»132.

По расчетам Ленина, осенью 1919 г. общественная структура включала в себя: 20% пролетариата, 75% мелкой буржуазии (в том числе: 30% — бедных крестьян, 30% — средних, 15% — богатых), 5% капиталистов. Из этих данных выводилось требуемое «большинство» по Ленину: 20% (пролетариат) + 30% (беднота, то есть «полупролетарии») + дополнительно 15,5% (вероятно, сторонников или сочувствующих из состава категории средних крестьян). Вот в таком арифметическом раскладе Ленин усматривал, по его словам, новое и существенное, в противовес оппонентам, которые, по ленинской терминологии, «жуют зады» о «пролетариате» вообще. Пролетариата «вообще», утверждал Ленин, в действительности не существует, есть реальный показатель в конкретной ситуации: по ленинской логике, сила 51% пролетариата (то есть большинство арифметическое) на практике может оказаться слабее коллективной мощи 20% пролетариата (при поддержке полупролетариев и сочувствующих), если 51% пролетариата окажется подвержен буржуазному влиянию133. Чтобы этого не допустить, марксистская формула «нейтрализации крестьянства» получила применение в России в виде политики «соглашения со средним крестьянством»134.

Таким образом, диктатура пролетариата при поддержке полупролетариата (беднейшего крестьянства), по ленинской схеме, имела основание для начала созидания основы коммунистического общества135. Теоретический компромисс с марксизмом был найден. В ленинском расчете не принималось во внимание, что 20% пролетариата, зачисленные без оговорок в основу «большинства», сами по себе являлись достаточно разнородной массой, далекой от единого сознательного (социалистического) класса. Неверно было зачислять всех рабочих в опору диктатуры пролетариата. В данном вопросе Ленин поторопился. Примером тому может служить Ижевско-Воткинское восстание 7 августа — 14 ноября 1918 г. — вооруженное выступление против большевистской власти той самой ленинской «опоры» — представителей лучшей и наиболее образованной и квалифицированной части рабочего класса. «Полупролетариев» тем более нельзя было безоговорочно зачислять в опору диктатуры пролетариата: показательным примером может служить Нестор Махно, типичный выходец из среды этого самого полупролетариата — сельскохозяйственных рабочих.

Ленинский идеологический миф об опоре диктатуры пролетариата в лице рабочих и крестьянской бедноты в качестве «полупролетариата» был опровергнут восстаниями крестьян, совпавшими с празднованием первой годовщины пролетарской революции. В этой связи показательно крестьянское восстание в селе Кучки и волостях Пензенской губернии в августе 1918 г. Оно вызвало серьезную озабоченность и озадачило Ленина. Волна крестьянских восстаний в то время только набирала свою силу: трудно себе представить, чтобы о каждом рядовом восстании в последующие годы телеграфировалось председателю Совнаркома лично: завалили бы телеграммами. Активное участие в восстаниях «полупролетариата», по Ленину, вероятно, сильно озадачило большевистского вождя, поскольку разрушало его собственное доказательство и обоснование существования в Советской России социальной опоры диктатуры пролетариата. Вероятно, именно это обстоятельство объясняет столь заинтересованное внимание Ленина к данному событию, его требования в кратчайшие сроки задушить крестьянские волнения, попытка объяснить причины выступлений против политики власти кулацкими происками. Восстание в селе Кучки для Ленина не было рядовым событием. Иначе нельзя объяснить, почему руководитель государства, вопреки всем законам управления, лично занимался решением локального местного вопроса.

С точки зрения западных социалистов, крестьяне, за исключением безземельных батраков, составляли часть «буржуазии» и являлись, как таковые, классовым врагом пролетариата. Однако в отношении большинства российских крестьян термин «мелкая буржуазия» не соответствовал реалиям мелкого крестьянского хозяйствования: основная деятельность крестьянских хозяйств (в отличие от западного «мелкого буржуа») не ориентировалась на рынок.

Отношение большевиков к мелкобуржуазным собственникам определялось как отношение войны, в результате которой мелкий собственник должен быть уничтожен. Это положение составляло основу диктатуры пролетариата. Казуистика проявилась в следующем ленинском тезисе: когда крестьянин выступает собственником, имеющим излишки хлеба, не необходимые ему для хозяйства, — крестьянин есть враг, с которым надо было бороться со всей решимостью и беспощадностью136. Ленину, должно быть, была известна экономическая теория потребительского баланса в крестьянском хозяйствовании А. В. Чаянова, разработанная еще до революции — в соответствии с данной теорией «не необходимых» в крестьянском хозяйстве излишков хлеба или другой продукции apriori просто не могло быть в природе.

Большевиков вдохновляла известная оценка Маркса по поводу привычки русского крестьянина к артельным отношениям, которая облегчала ему переход от парцеллярного хозяйства к коллективному. Однако сам Маркс при этом оговаривал два условия подобной замены: экономическая потребность в таком преобразовании и материальные условия для его осуществления137.

Еще одно марксистское положение оказалось применимо к российской действительности: деление крестьянства на мелкое, среднее и крупное (Энгельс сделал такую дифференциацию на основе анализа крестьянского вопроса во Франции и Германии). В отношении к крупному крестьянству западноевропейские марксисты допускали насилие (но не всегда!). Насилия в отношении среднего крестьянства никто из марксистов не требовал. Теоретическую посылку марксизма о делении крестьянства на три группы Ленин трансформировал в политическую плоскость, обосновывая неизбежность, по его словам, гражданской войны с кулаками. В Советской России кулак был объявлен открытым врагом, против которого можно использовать одно оружие — насилие. С этой целью была сформулирована задача: расколоть деревню, разжечь гражданскую войну в деревне138.

В августе 1918 г. в России, по данным, которыми оперировал Ленин, существовало около 15 млн крестьянских хозяйств: из них около 10 млн бедноты (около 67%), около 3 млн среднего крестьянства (20% крестьянства), не более 2 млн зажиточных (примерно 13%)139. В данном случае, вероятно, Ленин не учел динамики в структуре крестьянства, которая произошла в ходе революции в результате «осереднячивания» деревни, соответственно, сокращения доли как бедных, так и богатых крестьян. Приведенный уровень доли бедноты — 2/3 всего крестьянства (одновременно заниженная доля середняка) — могли служить для политической иллюстрации широты социальной опоры пролетариата в деревне (или многочисленности «полупролетариата»), но никак не статистическими показателями. Одновременно — оправданием ленинской политической тактики на конкретном этапе — в этот период «соглашения» с крестьянством (или «нейтрализации», по марксизму). В марте 1919 г. тактика поменялась на «союз» со средним крестьянством, с этого времени данная группа стала называться «многочисленным и сильным», «многомиллионным» слоем140.

Из приведенных выше ленинских данных о структуре общества (в октябре 1919 г. оно состояло из 20% пролетариата, 75% мелкой буржуазии (в том числе: 30% — бедных крестьян, 30% — средних, 15% — богатых), 5% капиталистов) несложно вывести пропорции по трем группам внутри крестьянского населения: получится 40% бедноты, 40% среднего и 20% богатого крестьянства (соотношение 4:4:2).

Однако в декабре 1919 г. Ленин приводил и такие данные по России: на 50 млн населения приходилось 20 млн бедных крестьян (40% всего населения России), 15 млн средних крестьян (30%), 4 млн богатых крестьян (8%)141. Если подсчитать процентное соотношение внутри 39 млн крестьянства, получится следующее распределение: к бедным крестьянам относилось 51,3% крестьян, к средним — 38,5%, к богатым — 10,2%. В показателях с временной разницей в один месяц доля средних крестьян сократилась незначительно, доля бедноты увеличилась более чем на 11%, доля богатого крестьянства соответственно сократилась вдвое. Разночтения в приведенных показателях, конечно, могут быть объяснены ссылками на неточности в статистических подсчетах (статистики в условиях Гражданской войны не было), однако эти данные могут быть истолкованы как проявление определенной тенденции, соответствующей текущим конъюнктурным политическим установкам.

Критерий для определения кулака никогда не был разработан в советской истории (ни социальном плане, ни в экономическом) — ни в годы «военного коммунизма», ни в период нэпа, ни в эпоху сталинского «великого перелома» — вплоть до объявления Сталиным о ликвидации кулачества как класса в ходе массовой насильственной коллективизации начала 1930-х гг. Сталин использовал определение кулака, данное Лениным. Председатель советского правительства А. И. Рыков вообще считал спор о «кулаке» и «хозяйственном мужике» беспредметным, поскольку точную грань здесь провести невозможно142.

Определение Ленина сводилось к формулировке: кулак — тот, кто живет чужим трудом, грабит чужой труд и использует в своих интересах условия нужды. Средний же крестьянин — тот, кто не эксплуатирует и сам не подвергается эксплуатации, живет мелким хозяйством, своим трудом. Таким образом, отличие заключалось в вопросе об эксплуатации чужого труда143. Провести разграничение по данному критерию на практике далеко не всегда реально, учитывая особенности крестьянского хозяйствования в России. Отношения, возникавшие внутри крестьянского сообщества, в большей степени характеризовали тип отношений экономической зависимости, нежели эксплуатации. Например, нуждающийся крестьянин, получив у более обеспеченного соседа ссуду зерном в трудное время перед урожаем, мог по собственной инициативе наняться к последнему для отработки долга. Во времена невзгод крестьянину не к кому было обратиться, кроме как к зажиточному односельчанину.

Неопределенность социального статуса порождала произвол. Даже Ленин, настроенный непримиримо к кулакам, предупреждал: зажиточный крестьянин может быть не «кабальщиком» (то есть не эксплуататором)144. Определяя, кто был представителем «буржуазии» в деревне, руко­водствовались признаками политическими, а не экономическими. Создание мифа о многочисленном и сильном классе «кулаков» имело политическую подоплеку.

Обложение крестьянства основывалось на разделении по группам: богатое крестьянство, как требовал Ленин, подлежало обложению «сильному», среднее крестьянство — «мягкому», бедное не облагалось. При этом требовалось процент бедноты «подогнать не менее 40%», среднее не менее 20%145. Опять же в данном случае Ленин ориентировался на пресловутое классовое «большинство» «полупролетариев». «Сильному» обложению, таким образом, подлежали оставшиеся 40%, то есть не только зажиточные крестьяне, но и практически половина среднего крестьянства.

Механизм машины «военного коммунизма» по сути своей работал на собственную самоликвидацию. Власть объявила: кулак — враг, которого необходимо уничтожить. Кулак уничтожается, его хлеб изымается. Что дальше? Где взять хлеб? Остается середняк, у которого могут быть какие—то излишки. Больше взять хлеб негде. Очередь доходила до середняка. Мог ли после этого середняк считать себя союзником пролетариата, о чем объявила власть на VIII съезде большевистской партии в марте 1919 г.? Тем более в условиях, когда властью объявлен «крестовый поход за хлебом». Крестьянская революция 1917—1918 гг. трансформировалась в крестьянскую войну против политики военного коммунизма. Крестьянская война, начавшись во второй половине 1918 г., приобрела полномасштабный характер в 1919—1922 гг.

Коллективная идентичность современного российского общества представляет собой совокупность шрамов в коллективной российской душе. Шрамы оставлены вынужденным отказом от прежней идентичности. Их никогда нельзя будет изгладить полностью, они вызывают в народе длительную и нескончаемую боль, которая известна под названием «боль Прометея». Благодаря этой боли российская цивилизация постоянно помнит об «утраченных мирах», от которых она была вынуждена отказаться в своей истории. Сопротивление крестьянства политике власти не позволило уничтожить в крестьянине собственника, что означало бы ликвидацию самого крестьянина как такового.





оставить комментарий
страница6/20
Дата29.03.2012
Размер5,16 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх