Власть» иИнститута социологии ран (12 ноября 2010 г.) Научный проект «народ и власть: История России и ее фальсификации» Выпуск 2 Москва 2011 icon

Власть» иИнститута социологии ран (12 ноября 2010 г.) Научный проект «народ и власть: История России и ее фальсификации» Выпуск 2 Москва 2011


Смотрите также:
Программа 16 18 ноября 2010 г...
И власть
-
Конституцией РФ в статье 2 закреплено: Человек, его права и свободы являются высшей ценностью...
Методические указания, планы семинарских занятий...
Политика власть право выпуск XIII санкт-Петербург...
Я люблю свой народ, свою страну...
7. Рациональность и власть / Вопросы социологии. Выпуск №6, Москва 1996...
Методические материалы власть занятие. «Что укрепляет и что ослабляет власть?». Автор Иоффе А. Н...
Социология и власть: эпизоду советской истории...
Социология и власть: эпизоду советской истории...
Р. В. Иванов-Разумник "Что такое интеллигенция?"...



Загрузка...
страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20
вернуться в начало
скачать

Библиография


В. В. Бабашкин


^ КРЕСТЬЯНЕ, ПОСТКРЕСТЬЯНЕ И ВЛАСТЬ

В ХХ ВЕКЕ: ПРИСПОСОБИТЕЛЬНЫЕ СТРАТЕГИИ C ОБЕИХ СТОРОН


Существует интересная общая закономерность в области противостояния общинного крестьянства и структур центральной власти в аграрных обществах. Если в условиях развития модернизационных процессов центральная власть в крестьянском обществе представляет собой жесткий политический режим диктаторского плана, то крестьяне инстинктивно стремятся к укреплению привычных устоев общинной организации. Дело здесь в том, что обитатели деревни естественным порядком воспринимают энергичное вмешательство извне в свои дела как претензию не только на положенную к уплате в качестве налогов и податей часть своей продукции, но и на необходимую для пропитания семьи продукцию. А здесь проходит та грань, за которой крестьянское сопротивление власти приобретает новое качество, когда молчаливый и пассивный саботаж административных инициатив в любую минуту готов смениться открытым бунтом. Поэтому крестьяне всячески укрепляются в своей общинной организации, зная по опыту, что это их оружие отстаивания своих интересов непобедимо. И наоборот, если режим «поплыл», заигрался в либерализм, политический плюрализм и т. д. — значит ему не до деревни. Тогда набирают силу естественные процессы эрозии общинных отношений.

Закономерность эта описана и обоснована в специальной литературе20. Если принимать ее в расчет, становится понятно, что столыпинская аграрная реформа была просто обречена на неуспех; она проводилась самым негодным из всех возможных способов: через задействование административного ресурса, «закручивание гаек» — а следовательно, через укрепление общины и эскалацию ее пассивного скрытного каждодневного сопротивления правительственной политике (нередко — и активного открытого сопротивления). Поистине, «не знала правая рука, что делала левая». В. П. Данилов писал о слабом представлении власти на предмет того, что и как следует делать в направлении реформирования аграрного строя России, как о закономерности, характерной уже для нашей страны на протяжении всего ХХ столетия21. А потому и ответные реакции крестьян (шире — посткрестьян: советских горожан в первом и втором поколении), в общем-то описанные в крестьяноведческой литературе, всегда были плохо предсказуемы для обитателей верхних эшелонов российской власти.

В последнее время некоторые историки, развивая идеи Данилова, пишут о крестьянской революции в России 1902—1922 гг., на фоне которой многие хрестоматийные события политической истории страны приобретают непривычный ракурс. Вопреки представлениям либералов всех мастей (тогдашних и нынешних), верующих в то, что российские крестьяне спят и видят частную собственность на землю и подворное хозяйствование, революционные события ясно и недвусмысленно показали, что огромное большинство российского населения привержено традиционным общинным (коммунальным) формам ведения хозяйства. Это обрекало (тогда, в начале прошлого века, — ныне с этим сложнее) политические теории и политические партии европейского образца на банкротство. Шанс мог быть только у такой партии, которая на деле готова была считаться с крестьянской позицией. И хотя теоретическую основу партийной программы большевиков составляли идеи европейского прогрессизма (марксизма), большевизм как идейно-организационная основа этой партии приходил в резонанс с действиями общинников на пиках революции. Большевизм в данном случае состоял в непримиримой, бескомпромиссной оппозиции ко всем другим политическим силам страны, и это к осени 1917 г. в точности совпадало с настроениями огромного большинства крестьянства относительно хитросплетений городской риторики и политики.

Крестьянская революция к этому времени приняла форму самовольного захвата общинниками помещичьих и прочих земель в таком масштабе, что ни царское, ни тем более «демократическое» государство не могло с этим справиться. Поэтому приход большевиков к вершинам государственной власти был естествен: удержаться на этих вершинах могла только такая организованная политическая сила, которая решительно и немедленно дала бы декрет «О земле», имевший в основе своей, как известно, 242 крестьянских наказа с мест. А наказы эти, следует отметить, обнаруживали удивительно ясное понимание вроде бы не слишком образованными и искушенными в политических науках крестьянами своих интересов в той революции и удивительное же единство этих интересов по самым разным регионам необъятной империи.

Крестьянская революция отдала власть в городе большевикам, коммунально-организованное крестьянство заставило коммунистов в декабре 1922 г. признать де-юре победу общинной революции де-факто. А затем обе стороны вековечного противостояния — крестьяне и власть — вступили в период морально-психологической подготовки к какому-то рывку, большому скачку, который бы обеспечил партийно-государственной верхушке безоговорочную власть над обществом; крестьянам — что-то еще более смутно-утопическое, но без периодических голодовок и перманентного грабежа со стороны властей. Коллективизация как форма материализации этих ожиданий могла показаться обеим сторонам не вполне тем, о чем мечталось. Впрочем, обе стороны с большевистской энергией и крестьянской практичностью приспосабливались к новой реальности. Вехой на пути партийного приспособления стал «Краткий курс истории ВКП (б)», где в традициях оруэлловского Министерства правды было «научно» доказано, что это и есть социализм, построенный в одной стране, а другим он и быть не мог.

Однако то общество, основы которого складывались в нашей стране в 30-е гг., больше резонов называть не социализмом, а коммунизмом. Дело в том, что в результате действия глубинных предпосылок коллективизации советской деревни сбылась мечта Столыпина: громада российской крестьянской общины рухнула в одночасье. Образно говоря, общество оказалось завалено обломками этого гигантского обрушения, и для строительства нового общественного здания не было под руками другого материала. Небывалые темпы советской урбанизации позволили самому тонкому американскому эксперту по истории СССР М. Л. Левину даже так поставить вопрос, что социальную основу советской политико-экономической модели составили коллективизированные крестьяне в деревнях и урбанизированные крестьяне в городах: когда крестьянская община в России исчезла столь же внезапно, как Чеширский кот с ветки дуба, когда «аграрное царство» рухнуло, то общинность, крестьянственность как важнейшая черта «аграрного царства» осталась, подобно улыбке того кота, и царству промышленно-городскому пришлось ее унаследовать22. Иными словами, советское общество восприняло от общины (коммуны) очень многое в области социально-экономического и духовно-культурного уклада повседневной жизни23.

У коллективизации, вопреки популярному суждению, не было никаких альтернатив24. Другое дело, что, вопреки Краткому курсу, это был не коренной перелом, а возвращение на круги своя. Второе крепостное право — так колхозники 30-х расшифровывали ВКП (б). Одной из главных линий наследования стало вечное противостояние: крестьяне (народ) — власть. Тоталитарная российская крестьянская община рухнула. И неизбежным следствием этого стало распространение тоталитаризма на все общество, на его политическую систему. Народ, по обычаю, сохранил за собой неписаное право применять повседневные скрытные формы сопротивления власти, которые американец Дж. Скотт описал как «оружие слабых», как общую закономерность социально-политической эволюции крестьянских обществ25.

Авторам хроникально-документального сборника по аграрной политике в Сибири в 30-е гг. удалось в заключительной статье обобщить основные линии поведения разных слоев сельского населения26: для основной массы колхозников было характерно парадоксальное сосуществование стратегии инкорпорирования в новую систему (ударничество, повышенные социалистические обязательства, организация «красных обозов» и прочие инициативы) со значительно более распространенным стремлением к «деинкорпорированию» из колхозной системы. Последнее выражалось в таких явлениях, как бегство из деревни, отходничество, выход из колхозов и систематическое уклонение от работы, оставаясь в колхозах, работа «спустя рукава». Если крестьяне в страду работали от зари до зари, то рабочий день большинства колхозников начинался в 10—11 часов утра и длился с простоями и перекурами до 17—19 ч. Качество работ в колхозе было низким, что экономило силы на работу в личном хозяйстве и давало больше возможностей для хищения с колхозных полей.

Возможности подворовывания в колхозе у рядового колхозника, кладовщика, бригадира и председателя были разные. Но, с другой стороны, чем выше была должность, тем ближе было положение ее занимающего к тому, что называется «между молотом и наковальней». И перед государством необходимо было выглядеть в выгодном свете в плане проведения хлебозаготовок, и колхозникам не дать пропасть. Колхозному руководству чаще всего приходилось лавировать: «Многие председатели и бригадиры руководствовались элементарной практической целесообразностью, стараясь любыми способами предохранить вверенное им хозяйство или бригаду от разорения, создать запасы на будущее, сохранить работников. Вот почему они стремились самортизировать прессинг государства. В условиях, когда хлебосдача в требуемых размерах могла обернуться подрывом хозяйства, руководство колхозов использовало разнообразные и изощренные способы уклонения от выполнения заготовительных планов». Самыми распространенными из этих способов были следующие. Оттяжка с началом поставок государству и раздача колхозникам зерна из первых обмолотов до начала заготовок; превышение установленного законом 10—15-процентного предела при распределении зерна между колхозниками (нередко до 30%); нарушение порядка засева семенных участков, которые по закону освобождались от налогообложения (в семенной фонд засыпалась часть урожая с обычного поля, урожайность на котором по отчетам занижалась, а на семенном — завышалась); предоставление колхозного скота для нужд личного хозяйства; запутывание учета по хранению и вывозке зерна с целью оставить в хозяйстве хоть какую-то часть подлежащего вывозу хлеб; складирование колхозного зерна в амбары колхозников без точного взвешивания под предлогом отсутствия места на токах; укрывательство зерна в колодцах, под стогами и т. п.; скирдование хлеба вместо обмолота и засыпки в амбары, при котором точный учет урожая был невозможен. «Часть хлеба в колхозах намеренно подвергалась легкой порче, с тем чтобы найти повод для его оставления в хозяйстве, — пишут сибирские исследователи. — Иногда же государству сдавали менее качественное зерно, оставляя себе лучшее. Естественно, что все это делалось с ведома, а вероятно, даже по инициативе председателей колхозов».

Любопытная стратегия «деинкорпорирования» крестьян из колхозной системы описана участником исследовательского проекта «Голоса крестьян» А. Н. Снисаренко. Проводя комплексное обследование села Покрово-Марфино Знаменского района Тамбовской области, он обнаружил, что историческая память сельских жителей хранит добрые воспоминания о колхозной жизни в тесной увязке с личностью того или иного председателя. В местных колхозах на первых порах председательствовали бывшие старосты сельских обществ, и работа ладилась, многое шло по старинке. Например, успехи колхоза им. Дзержинского связывали с тем, что председателем там долгое время был Меньшов, бывший управляющий на конезаводе у барина в соседнем Аносове. Крестьяне на собственном опыте убеждались: где хозяин хороший, там и дело хорошо идет, там и живут в достатке, а где нет хозяина — там вали, как выйдет, как получится. Но жить во взаимопонимании с крестьянами и одновременно угождать районным властям — задача не из легких. Поэтому председатели в колхозе стали меняться с калейдоскопической быстротой, иной раз по два в год, и, соответственно, претендовать на решающую властную роль они не могли. На это с момента районизации стали претендовать различные органы районной власти. Покрово-Марфино стало районным центром в 1928 г., и в зданиях барина Кадынского обосновались новые власти: райком партии, райисполком, военкомат, отделение госбанка. В центре, в домах крупных лавочников, в волостной избе также расположились милиция, прокуратура, суд, райпотребкооперация и др. Появилось много служащих, которые снимали жилье у крестьян, покупали у них продукты. А главное, у деревенских людей появилась возможность устраиваться во все эти учреждения на низовые должности. Это было хорошим подспорьем в жизни. Сочетая формальное членство в колхозе с такой должностью, многие крестьяне со свойственной им сметкой сталкивали колхозные власти со своим новым начальством, манипулировали в интересах своего семейства. Исследователь называет это явление складыванием новых «патронажных групп» и «патронажных отношений»27. Резонно предположить, что подобная практика существовала везде, где у деревенских жителей была возможность устроиться поблизости на работу вне колхоза.

По моему глубокому убеждению, наша страна на протяжении всего истекшего столетия продолжала оставаться обществом посткрестьянским. На одном из симпозиумов «Куда идет Россия?», участники которого весьма широко пользовались словом «посткоммунистическое общество», имея в виду постсоветскую Россию, я предложил нечто вроде определения общества посткрестьянского: это традиционное (или крестьянское, или аграрное) общество, втянувшееся в процесс модернизации и потому постепенно перестающее быть крестьянским — значительно менее постепенно, чем проходили этот путь страны западноевропейской цивилизации, но значительно более постепенно, чем склонна трактовать официальная идеология этого общества28.

В таком обществе законы и распоряжения властей реализуются в тесной увязке с тем, насколько рядовые граждане общества видят в них смысл и пользу. В тех случаях, когда политическая линия власти совпадает с умонастроениями огромного большинства людей, происходят какие-то реальные сдвиги. Когда расхождения слишком велики, в лучшем случае, большинство рядовых граждан общества включают скрытое повседневное сопротивление, унаследованное от недавних предков, и законотворческая инициатива политической «элиты» спускается на тормозах. В худшем — возникают драматические коллизии. В целом же противостояние народа и власти в таком обществе достаточно плотное, и реальное движение осуществляется в направлении как бы резюмирующего вектора этих двух сил.

В одном из недавних номеров «Аргументов и фактов» есть любопытный материал, который в очередной раз убеждает, что эта закономерность благополучно действует и в столетии нынешнем. Автор публикации М. Голованивская, поднимая больную для гуманитариев тему реализации закона о ЕГЭ и комментируя некоторые особенности его реализации, выходит на широкое обобщение: «Какой закон в России ни прими, народу уже наутро известно, как его обойти. А кто собирается скрупулезно его исполнять, рискует потерять рассудок в чиновничьих коридорах… Из СССР мы вынесли удивительный опыт профанации любых законов, искусное умение договариваться, причем как с начальством, так и друг с другом… Много раз доказывалось, что бизнес, особенно малый и средний, не может существовать, платя все налоги. Но он существует. Благодаря договоренностям о несоблюдении законов»29.

Конечно, сегодня РФ уже явно через новое поколение выходит из посткрестьянского в какое-то новое свое состояние. Но очевидно, что более адекватное законодательство как следствие более адекватных представлений «наверху», что творится с плодами законотворчества на необъятных российских просторах, должно стать важным условием этого выхода.


Библиография



В. Э. Багдасарян


^ УСТОЙЧИВОСТЬ ИНСТИТУТА КРЕСТЬЯНСКОЙ ОБЩИНЫ В РОССИИ И ПАРАДИГМА

«ЧЕРНОГО ПЕРЕДЕЛА»


Крестьянская община как базовый компонент цивилизационной идентичности

Непременным социальным институтом при описании традиционной модели общества преподносится крестьянская община. Ее существование обнаруживается в различных типах цивилизаций, что преподносится как некое свидетельство в пользу универсализма мирового развития. Но идентичные ли институты скрываются под понятийно единым общинным маркером? Для ответа на этот вопрос феномен общины исследовался нами в ракурсе цивилизационной компаративистики. В качестве объекта анализа были взяты общинные структуры трех цивилизаций: российский «мир», западноевропейский "civic" и китайский «цзя»30. Все указанные институты определяются как община. Однако ни по одному из используемых при сопоставлении базовых параметров совпадений не обнаружилось. Следовательно, налицо три принципиально различных социальных института, объединение которых под одним унифицирующим маркером является по отношению к каждому из них существенной деформацией31.

Провал демонтажа общинной системы

На Западе община, основанная на индивидуалистической парадигме хозяйствования, довольно легко распалась. В России же, базирующаяся на коллективистской традиции, коллективистских ориентирах совместной деятельности, она каждый раз, при всех попытках ее роспуска, воспроизводилась, репродуцировалась в новых формах. Не известным для Западной Европы являлся феномен уравнительного, периодически проводимого перераспределения земель. В России он получил название «черного передела». Даже в начале XX в. процедура земельных перераспределений среди русских крестьян-общинников имела крайне широкое распространение32.

Неудачной оказалась столыпинская попытка демонтажа общинного землевладения в России. Несмотря на соответствующую правительственную поддержку, весьма незначительная часть крестьян приняла решение о выходе из общины33. Большинство из них, потом снова вернулось в структуры крестьянского «мира». Создаваемая впоследствии колхозная система во многом репродуцировала традиционную для России форму социального устройства села.

«Только благодаря своей уцелевшей общине, своему миру, — писал консервативный экономист С. Ф. Шарапов — и стало Великорусское племя племенем государственным; оно одно из всех Славянских племен не только устроило и оберегло свою государственность, но и стало во главе общерусского государства…Община явилась хранилищем и Христовой веры, и народного духа, и исторических преданий...»34. Общинное землевладение соотносилось с национальным идеалом соборного единения. Община брала на себя функции организации вспомоществования всем миром отдельным крестьянским хозяйством. Другим ее назначением являлось решение социальных задач, что соотносилось с критериями социализированного типа экономики (рассмотрение экономических успехов с точки зрения социальной справедливости). Даже западник А. И. Герцен отмечал опровержение русской общинной системой хозяйствования теории мальтузианства.

У общины имелись и собственно производственные преимущества над единоличным хозяйствованием. Реализуя принцип чересполосицы, она обладала значительно большей устойчивостью от воздействия природно-климатических факторов. Выше, в сравнении с единоличными хозяйствами, был и ее потенциал в распространении технических нововведений. Показательны в этом отношении опережающие темпы технических инноваций в аграрном секторе в общинных великорусских регионах, в сравнении с единоличными, по преимуществу, малороссийскими территориями35.

Общинное хозяйствование предоставляло возможность проведения масштабных аграрных мероприятий, каковой, за редким исключением, были лишены индивидуальные собственники. Именно община обеспечила переход крестьянских хозяйств от устарелой трехпольной к многопольной системе севооборота36. Среди череды видных мыслителей, апеллировавших к общинной системе, как идеальной экономической модели применительно к России, можно сослаться на Д. И. Менделеева. Великий русский ученый считал общину тем идеалом, который в наибольшей степени соответствовал задаче достижения народного благосостояния37.

Модель общины была положена в организацию «русской артели», представлявшей собой исключительно национальную форму хозяйственной самоорганизации и самоуправления. Не случайно А. И. Герцен называл артели передвижными общинами. Артельщиков связывала круговая порука, солидарное ручательство всех за каждого. Возведенное в принцип существования равноправие членов артели позволяет противопоставлять ее капиталистическим предприятиям (в литературе используется характеристика их как антикапиталистических организаций). Уместно также говорить об особом феномене русской трудовой демократии. В Российской империи были известны случаи, когда вся деревенская община составляла собой артельное объединение38.

О высокой трудовой эффективности артельного труда может свидетельствовать опыт форсированного строительства в течение 10 лет Великой Сибирской магистрали, проложенной главным образом руками артельщиков. Лишь 8 тыс. человек было задействовано в прокладке 7,5 тыс. км железнодорожного полотна39. Модификацией в организационном отношении артельных форм труда явились впоследствии автономные бригады, получившие с 70-х гг. ХХ в. широкое распространение в ряде высокоразвитых стран с рыночной системой хозяйствования. Очевидно, что опыт общинно-артельной трудовой демократии в России может быть в соответствии с национальными традициями экономической жизни использован и в современной управленческой практике.

Но все-таки, оказавшись более прочным институтом, чем западноевропейский "civic", община не смогла в полной мере адаптироваться к условиям модернизации. Вопреки национальной традиции артельного труда доля семейных рабочих и членов кооперативов в общей структуре трудовой занятости в экономике современной России крайне невелика — 0,7%. Это даже меньше, чем во многих западноевропейских странах, исторически более тяготевших к индивидуальным формам найма.

В Китае институт «цзя» обнаружил еще большую прочность, нежели российский «мир». Будучи основан на родовых связях, он не зависел от происходящих аграрных трансформаций и мог быть с легкостью экстраполирован в инфраструктуру города.

Природно-климатические основания устойчивости института общины

Цивилизационная специфика выстраивания крестьянского хозяйства России связывалась с особыми климатическими условиями. Они предопределили характер трудовой ритмики. Европейский работник трудился равнодинамично в течение почти всего года. Сравнительно мягкая европейская зима нивелировала сезонные различия трудовых затрат. Совсем другое дело — контрастный континентальный климат России. Доля труда в летнем бюджете времени русского крестьянина была более чем в два раза выше, чем в зимнем. Крестьянское хозяйствование функционировало в режиме календарных рывков. Ниже приводятся расчеты бюджета времени русских крестьян полученные по проводимым по инициативе Г. С. Струмилина в 1923 г. материалам обследования Воронежской губернии. Традиционный уклад в то время еще не был окончательно разрушен, а потому созданная модель крестьянского дня может считаться репрезентативной по отношению к национальной традиции40.

Исследователи, занимающиеся моделированием русского крестьянского мира, пишут о закреплении сезонной ритмики труда в структуре национального менталитета в целом41. Отсюда особый формат управления, соотносящийся с традициями сильного государства и коллективистско-общинных механизмов организации труда.

Цивилизационно-страновое сравнение бюджета трудового времени крестьянских хозяйств позволяет также опровергнуть сформировавшийся на Западе стереотип о традиционной русской лени. Русский крестьянин работал в течение года даже больше европейца. Снижение его рабочей ритмики в зимний период соотносилось с адаптированным к природной среде релаксационным механизмом максимального восстановления физических и эмоционально-психологических сил организма.

Проблема легитимности земельной собственности: крестьянский идеал перераспределения земли

и русская революция

Земельная собственность представляет собой виртуальную субстанцию, порожденную английской классической экономикой, оперирующей абстрактными идеальными моделями. Земля всюду принадлежит государству (или протогосударственным объединениям), очерчивается государственными границами и вне их не мыслится. Никакой собственник не имеет права объявить себя сувереном на, казалось бы, принадлежавших ему территориях. Правда, в рамках государственных очертаний возможны вариации по степени внутренней свободы распоряжения землей, сводящиеся в основном к вопросу о купле-продаже. Поэтому за рассуждениями о приватизации земли в России, нельзя забывать, что в любом случае она принадлежит не отдельным лицам, а государству, и вследствие этого ее использование должно преследовать не частные, а общественные интересы.

То что крестьянин будет работать на собственной земле и даже достигать значительных результатов, не означает решения продовольственной проблемы для общественного организма в целом. Главный вопрос заключается не в том, кому принадлежит земля, а как происходит распределение сельхозпродукции (т. е. сводится к проблеме государственного регулирования). Известно, что в Бразилии хронически не доедает 40% населения и в то же время, чтобы сбить планку рыночных цен, уничтожается продовольствие. Голод может быть вызван не только отсутствием продовольствия, но и низкой покупательной способностью народа. Так, в Судане и Бангладеш валовое производство сельхозпродукции даже избыточно, что не исключает массовую физическую смертность от ее нехватки. Сомали выступает одним из крупных экспортеров мяса, а собственный народ мрет от голода. Парадокс: аграрные экспортеры являются потребителями продовольственной гуманитарной помощи. Таким образом, свободный земельный рынок не есть панацея даже в таких странах, где сама природа, казалось бы, гарантирует продовольственное благополучие. Напротив, именно он привел эти сообщества к экономической деструкции.

Тем более, социально опасным представляются проекты отказа от государственного регулирования сельского хозяйства в России, где изобилие исключено в силу природных условий, и даже для крестьянина всегда актуальной являлась проблема физического выживания. При традиционной урожайности сам-3—4, русское крестьянское хозяйство не могло и не может быть товарным. Поэтому для развития промышленной сферы, науки и культуры, а по большому счету для выживания России, требовалось заставить крестьянина отдать часть необходимой ему самому продукции. Таким образом, продразверстка «военного коммунизма» являлась действенным на всем протяжении русской истории, цивилизационным механизмом самосохранения.

Не случайно, к программе изъятия излишков у крестьян еще до «красногвардейской атаки на капитал» обратилось царское правительство в 1916 г., ибо порожденный столыпинскими преобразованиями единоличник не был склонен к снабжению продовольствием сражающейся армии.

При разработках программы приватизации земли современные реформаторы совершенно не учитывают ментальный фактор. Не очевидно, что на своей земле крестьянин будет работать лучше, чем на государственной, общинной, или помещичьей. В ряде культур, в т.ч. и российской, внеэкономические методы мотивации были традиционно более эффективными. Не столько страх наказания, сколько сам по себе внешний организующий импульс мотивировал крестьян на труд. Дело заключалось не в рабской психологии русского человека, как это зачастую представляют на Западе, а в отсутствие у него прагматической доминанты. М. Вебер проиллюстрировал, что один и тот же мотив, каковым являлось повышение расценок на труд, приводил к разным последствиям. В одном случае работники увеличили трудодень, ориентируясь на прирост зарплаты, а в другом сократили, рассчитав, что получат ту же сумму за меньшее время, т. е. предпочтя доходу отдых. У Вебера можно найти ответ и о причинах высокой производительности, к примеру, швейцарского сельского хозяйства, обнаруживаемые в кальвинистской этике труда, по отношению к которой земельная собственность есть лишь вторичная идея. Если же предоставить землю в собственность российским крестьянам, не факт, что они на ней станут активно работать.

Русский крестьянин традиционно считал, что земля Божия, т. е. ничья в человеческом смысле. Потому всякий собственник воспринимался как узурпатор, разрушитель гармонии общинного миропорядка. Если для Запада формула П. Ж. Прудона «Собственность — это кража» звучала как радикальный вызов, то для русских общинников она служила догматом. Доктрина «черного передела» всегда являлась народным подходом к пониманию аграрного вопроса.

Большевистская революция была в известном смысле контрреволюцией. Она представляла собой реакцию на столыпинское разрушение общинного уклада. Именно реформы П. А. Столыпина имели инновационный характер, выводили Россию за рамки цивилизационной модели, а потому и являлись подлинной революцией. Напротив, большевистская система колхозов восстанавливала, по сути, под иным идеологическим обрамлением старые общинные связи. Даже фонетически слово «большевик» вызывала для слуха общинника ассоциации с крестьянским званием «большак». Не случайно, что в самые тяжелые периоды Гражданской войны Советская власть неизменно удерживала в своих руках как раз те территории, на которых до революции преобладало общинное землевладение.


Библиография




В. Б. Безгин


^ КРЕСТЬЯНСТВО В АГРАРНЫХ ПРЕОБРАЗОВАНИЯХ

НАЧАЛА XX ВЕКА


В ходе столыпинской аграрной реформы, впервые после отмены крепостного права, власть предприняла масштабную попытку преобразовать традиционный уклад жизни русской деревни. Модернизация была направлена на создание условий, направленных на интенсификацию экономики крестьянского хозяйства. Указ 1906 г. и закон 1910 г. создали необходимую правовую основу аграрной реформы. Основные усилия организаторов реформы были направлены на утверждение в деревне права частной собственности на землю как условия роста сельскохозяйственного производства. Цель землеустройства состояла в устранении чересполосицы, многополосицы и дальноземья посредством отвода земельного участка. Рациональное землепользование в сочетании с хозяйственной инициативой должны были привести к повышению доходности крестьянского производства. Снизить избыток сельского населения в центральных губерниях и расширить посевные площади путем хозяйственного освоения новых районов предполагалось за счет переселения крестьян. Социальная составляющая реформаторских намерений включала в себя ослабление консолидирующей роли общины в борьбе с помещичьим землевладением. Ставка власти на крестьян-собственников неизбежно вела к обострению внутридеревенских противоречий. Таким образом, власть в модернизации агарного сектора преследовала, прежде всего, государственные интересы. Но насколько эти интересы совпадали с устремлениями самого крестьянства? Было ли готово крестьянство пожертвовать принципами общинного землепользования ради выгод индивидуального хозяйствования? Ответы следует искать в реакции крестьянства на реформаторские усилия власти.

Столыпинская аграрная реформа стала временем испытания жизнеспособности сельской общины. Прочность традиционных устоев в губерниях региона была различной. По данным Земского отдела МВД, на 1 февраля 1915 г. в Курской губернии вышло из общины 43% домохозяев, в Орловской — 39%, в Тамбовской — 24%42. С момента начала реформы и до 1 января 1917 г. в Воронежской губернии вышло из общины и укрепило землю в собственность свыше 81 тыс. домохозяев, имевших свыше 482 тыс. дес. земли. К общему числу дворов это составляло 21% или около 13% земельной площади крестьян43. Разрыв части крестьян с общинным землепользованием (но не с общиной в целом) был подготовлен предыдущим этапом развития русской деревни. В последние два десятилетия XIX в. выросло число общин, передел земли в которых не производился. В губерниях Центрального Черноземья число таких общин составляло: в Курской губернии — 70,7%; Орловской — 60,2%; Тамбовской — 59,9%; Воронежской — 33,8%44. Явно прослеживалась зависимость между числом беспередельных общин и количеством домохозяев, вышедших из общины. Рост беспередельных общин означал, что «значительная масса крестьян-общинников оказалась на положении подворных владельцев»45.

Отказ общины от земельно-распределительной функции отнюдь не свидетельствовал о том, что она прекратила свое существование. Распределение земли общиной являлась важной, но не единственной ее функцией. Прекращение земельных переделов, на наш взгляд, совсем не означало то, что российское крестьянство стремилось отказаться от общинных принципов земледелия и самоуправления. Сельская община и в конце XIX в. продолжала оставаться способом саморегуляции крестьянского социума, являясь в глазах ее членов единственным гарантом существования семейно-трудовых хозяйств. Объективные условия социально-экономического и общественно-политического развития страны, с одной стороны, вызывали рост противоречий внутри общины, с другой — вели к ее консолидации с целью противостояния урбанизации.

Вряд ли можно отрицать, что аграрная реформа начала ХХ в. подорвала традиционные устои сельской общины, как, впрочем, и то, что привычный жизненный уклад российского села изменен не был. На наш взгляд, неверно относить всех крестьян, укрепивших землю в собственность, к лицам, вышедшим из общины. Прежде всего, это крестьяне, осуществившие чересполосное укрепление земли, а их было большинство среди «столыпинцев». По данным, приводимым А. М. Анфимовым, они составляли 91%46. В силу своего положения они продолжали быть тесно связанными с хозяйственной деятельностью общины.

Известный специалист в области земельного права О. А. Хауке один из первых обратил внимание на тот факт, что укрепление в личную собственность земли не означало выхода крестьянина из земельной общины: «…Выходя из общины, укрепившиеся не выходят из сельского общества как административной организации. Они не выходят даже из земельного общества и остаются связанными с ним целым рядом условий, во-первых… внутреннею чересполосностью и той общностью, которая отсюда проистекает; во-вторых, совместностью владения вспомогательными угодьями, которые… остаются в собственности общества как юридического лица; в-третьих, правом общества на выморочные укрепленные участки и т. п.)»47.

Крестьяне, укрепившие полосы на правах личной собственности, не перестали быть членами общины. Они сохранили право участвовать и голосовать на сходах, когда обсуждались общинное землепользование и севооборот. Они по-прежнему обладали множеством административных прав и исполняли многочисленные обязанности в силу их продолжавшегося членства в неформальном деревенском сообществе и формальном сельском обществе. Эти права включали право на долю в общественном капитале, право голосовать на деревенских и волостных выборах, а также право участвовать во владении общинным запасным хлебным магазином, пожарным депо и т. п. Хозяйства, укрепившие землю в личную собственность, наряду с другими дворами исполняли обязательства по уплате местных налогов и поставляли рабочую силу на множество коллективных мероприятий, таких как содержание в исправности дорог и мостов.

Закон от 14 июня 1910 г. дворы беспередельных общин автоматически наделил статусом наследственного владения, а статистикой они были отнесены к числу хозяйств, укрепивших земельный надел в собственность. Однако это не привело к отказу от принципов общинного землепользования и утверждения права наследственного владения землей. Исследователи аграрных отношений начала XX в. отмечали, что повседневная трудовая деятельность в подворных общинах ничем не отличается от производственной жизни передельных общин. Статус наследственного владения принципиальным образом не влиял на привычный хозяйственный уклад крестьянских семей, и на их приверженность традициям общинного землепользования. По наблюдениям Хауке, хозяйства, вступившие в наследственное владение землей, часто ожидали, что они получат дополнительную землю от общины, и в ряде случаев их запросы удовлетворялись48. В свою очередь, и сельские общины нередко игнорировали права собственности владельцев укрепленных участков. Так, в Воронежской губернии (1908 г.) непременный член уездной землеустроительной комиссии сообщал о нескольких случаях, когда общины подвергли укрепленные в личную собственность полосы частичным или «качественным» переделам49.

Традиционно сложившийся порядок общинного землепользования препятствовал процессу индивидуализации крестьянского земледелия. Если выделить пашенные участки в натуре (и даже свести их в единый массив) было относительно несложно, то определить (не говоря уже о его отводе) пай в общинных угодьях (сенокоса, пастбищ и т. п.) было практически невозможно. На практике это означало, что хозяйства укрепленцев владели пашней на правах личной собственности, а остальными общинными угодьями на праве сервитутов. Четвертая часть хуторян имела часть земли в составе угодий общего пользования (выгон, пастбища, луг), а среди отрубников 40% располагало собственностью в составе общинных угодий50. Таким образом, производственная практика владельцев участковых хозяйств в части выгона скота, заготовки кормов продолжала быть связанной (в большей или меньшей мере) со структурой общинного землепользования.

Выбор формы индивидуального землевладения наглядно демонстрировал крестьянские предпочтения. Это означало, что жители села принимали аграрную реформу лишь в той ее части, которая соответствовала их традиционным представлениям. К началу 1917 г. в Тамбовской губернии соотношение форм единоличного владения землей было таковым: чересполосное укрепление — 75,9%; образование отрубов — 23,1%; хуторские хозяйства — 1,0%51. В результатах обследований деревни, проведенных ВЭО, отмечалось: «Выход из общины в чересполосное укрепление, точно так же, как признание общинников беспередельных общин перешедшими к подворному владению, не разрушали привычного хозяйственного уклада деревни, а потому не разрушали привычных для крестьянина взглядов и настроений»52.

Стремление расширить круг потенциальных противников общинных порядков землепользования приводит Б. Н. Миронова к выводу, что в эту категорию он относит и тех, кто имел намерения уйти из общины, но остался в ней. Речь идет о хозяевах 747 тыс. дворов, заявивших о своем желании укрепить землю в собственность, но так и не осуществивших свои намерения53. Они не довели задуманное до конца, и не столь важно, что их заставило передумать. Согласимся с исследователем в том, что эти крестьяне испытывали неудовлетворение общинными порядками. Однако это вовсе не означало, что они выступали за их ликвидацию, ведь они не отказывались от привычной формы организации производственной деятельности.

Никто не отрицает, что крестьян, недовольных поземельной функцией общины, в селе было достаточно и желающие выйти из нее сделали это в ходе реформы. Но большинство селян (около ¾ домохозяев) остались в ней, тем самым, продемонстрировав верность общинным устоям. Да и сама община под воздействием процесса модернизации и влиянием внутренних противоречий не оставалась неизменной. Она эволюционировала в т.ч. посредством ослабления отдельных своих функций, в частности, это выразилось в затухании процесса земельных переделов. С другой стороны, неизбежный процесс имущественного расслоения деревни активизировал социальные функции сельского общества. Для маломощных крестьянских хозяйств деревенские формы взаимопомощи и трудовой солидарности давали возможность избежать разорения, сохраняли надежду на хозяйственный подъем и обретение более высокого социального статуса.

В первую очередь укрепить земельные наделы в собственность поспешили лица, фактически утратившие связь с общиной и не занимавшиеся аграрным трудом. «За выход из общины стоят большей частью бобыли и бездомники, не пользующиеся землей как средством к жизни …», — сообщали корреспонденты Вольного экономического общества из Борисоглебского уезда Тамбовской губернии54.

Эти наблюдения «изнутри» подтверждались и суждения представителей власти. «В большинстве случаев, — докладывал тамбовский губернатор в 1908 г., — ходатайства об укреплении в личную собственность земли возбуждаются такими лицами, которые лично земледелием не занимаются»55. Таким образом, пионерами выхода из общины стали маргиналы, утратившие связь с землей и порвавшие привычные связи.

В 1909 г. тамбовский вице-губернатор Н. Ю. Шильднер-Шульднер, выступая перед земскими начальниками и землеустроителями, недоумевал: «…казалось бы, прежде всего, законом этим должны воспользоваться наиболее обеспеченные землей крестьяне, так как этим лицам, несомненно, наиболее выгодно отвести свои наделы к одним местам. Однако на практике происходило обратное: всякая голытьба, все лица, наименее связанные с землей, поспешили укрепить участки и продать таковые»56. Последнее утверждение губернского чиновника особенно важно в понимании мотивов тех, кто первым откликнулся на призыв власти.

Из числа укрепленцев, по данным И. В. Чернышева, 21% дворов продали свои наделы, 14% сдали их в аренду57. В 1909 г. в одном из обществ Никольской волости Ливенского уезда Орловской губернии из 15455 десятин земли было укреплено в личную собственность 1733 десятин. Из них продано 505 десятин (29%) в среднем по цене 120 руб.58 Отдельные крестьяне настаивали на сведении своих участков в единый отруб, но не с целью ведения на нем интенсивного хозяйства. Это делалось для того, чтобы дороже продать землю, ведь цена отрубного участка естественно была выше.

Мотивы крестьян-укрепленцев, которые не собирались продавать землю и покидать родную деревню, были разные. Землю в собственность укрепляли те домохозяева, которые за счет «мертвых» душ пользовались лишними наделами и могли их потерять при очередном земельном переделе59. Мужицкая сметка подсказывала, что предоставленную возможность необходимо использовать, а о выходе из общины они вряд ли помышляли.

Другой причиной укрепления надельной земли в собственность выступало желание вести хозяйство самостоятельно, без оглядки на сельский «мир». Эта была та категория крестьян, которая сознательно порывала с традициями общинного земледелия, выбирая иную форму хозяйствования. Впрочем, подобное стремление не получило широкого распространения: по данным Тамбовской землеустроительной комиссии, на 1 января 1909 г. только 539 домохозяев в качестве побудительного мотива к выделу земли к одному месту указывали желание «перейти к улучшенным способам обработки земли»60.

Реформаторы надежды на модернизацию крестьянского хозяйства связывали с хуторами. Провал идеи насаждения хуторов в регионе с сильными общинными традициями был вполне закономерен. Один из вдохновителей аграрной реформы В. И. Гурко признавал: «Для меня было очевидно, что сразу перейти от общинного владения к хуторскому крестьяне не были в состоянии за отсутствием ряда других необходимых условий. Предложенный порядок, несомненно, перескакивал целый этап естественной эволюции крестьянского землепользования. Непосредственный переход от общинного землепользования, минуя естественный этап личного подворного владения, конечно, трудно осуществим в сколько-нибудь широком размере»61.

В условиях аграрного перенаселения губерний региона создание хуторов как форм индивидуального крестьянского хозяйства было затруднено крестьянским малоземельем. Отвечая на вопрос анкеты ВЭО, один из воронежских крестьян говорил: «Переход на хутора в нашей местности по количеству земли считаю невозможным, так как средний хутор в 6—9 десятин, а выгодно лишь при 15 и до 30 десятин на двор»62. Этому крестьянскому суждению созвучно компетентное мнение А. А. Кауфмана, который в 1912 г. писал об исследуемом регионе: «Хуторская реформа, более или менее выгодная при значительных размерах земельных участков, не сулит никакой выгоды или даже прямо убыточна при таких средних или ниже средних размерах землевладения, какими располагает большинство крестьян данного района. Им хутора не обещают ничего хорошего»63.

Выход на хутора и отруба ломал привычную повседневность. И этот социально-психологический фактор аграрной реформы до сих пор не получил в литературе должного освещения. На заседании Тимского уездного собрания (Курская губерния) 4 октября 1910 г., посвященном обсуждению предложений П. А. Столыпина, гласный Букреев приводил следующее высказывание крестьян: «Что же, барин, пойду в поле ветром, что ли, торговать. Ни Храма Божьего там нет, ни школы, ни волости, даже на случай пожара не от кого ожидать помощи»64. Крестьяне, вышедшие из общины, столкнулись с такими проблемами, о которых они и не задумывались, проживая в деревне. Это отдаленность от школы, церкви, больницы. Они боялись, что их дети останутся неучами, а сами они не смогут регулярно посещать сельский храм. «Если будут вводить хутора, — замечал тамбовский крестьянин, — то молодое наше поколение лишится образования, а старое, с ними опять и молодое, храма Божия»65. Да и общение в условиях малолюдства хутора также становилось проблемой. Многие крестьяне считали, что на хуторе можно «одичать», да и «бабам не с кем будет разговаривать»66.

Большинство исследователей русской деревни сходятся в том, что именно приверженность крестьян традициям общинного уклада выступала главным фактором, препятствующим успеху реформы. Жители села опасались, что переход к подворному владению приведет к быстрому обезземеливанию. Свое мнение о преимуществах общинного землепользования перед отрубным сельские корреспонденты выразили в анкетах ВЭО. Крестьяне Липецкого уезда Тамбовской губернии считали, что община способствует устранению малоземелья путем переделов: «Выгоднее, кажется, общинное владение, потому что если общинная земля, то она по истечению известного срока делится, и каждый общинник, хотя немного землицы, а будет иметь, а при подворном владении дойдет до того, что негде будет поставить избу»67.

Приверженность крестьянства общинным устоям находило свое выражение в том, что сельские сходы отказывались дать согласие на выдел отрубных участков. По данным земского отдела МВД, к 1912 г. из числа домохозяев, заявивших об укреплении земли в собственность, общественных приговоров не получили в Тамбовской губернии — 85,5%, в Орловской — 68,8%, в Курской — 51,0%68. Губернатор одной из самых благополучных в этом плане губерний (Курской), Гильхен в своем письме Столыпину указывал на причины, тормозящие реализацию указа от 9 ноября 1906 г. Он, в частности, отмечал: «Прежде всего — это враждебное отношение отдельных сельских обществ к заявлению домохозяев о выходе из общины путем укрепления надельной земли, такое отношение выражается в отказе в большинстве случаев выдать требуемые приговоры, угрозе лишить их пастбища, произвести насилие»69. Зимой 1908 г. непременный член Лебедянской уездной комиссии Тамбовской губернии Ростовцев совершил объезд всех волостей уезда и беседовал с крестьянами о реформе, пытаясь спрогнозировать ее результаты. Прогноз был неутешителен: «Беседы показали, что сельское население совершенно не подготовлено к широкому восприятию идей единоличной собственности и, что если отдельные домохозяева из числа укрепивших наделы и желают выделить землю из общины, то сами общины крайне враждебно относятся к такому выделу и отказываются входить в соглашение о его условиях»70.

Даже те сельские общества, которые под нажимом начальства давали свое «добро» на укрепление, после употребляли всю силу общественного мнения, чтобы желающие выйти из общины изменили свое решение. Только в 1-ом участке Богучарского уезда Воронежской губернии в 1909 г. было прекращено 40 дел об укреплении по причине отказа заявителей. В целом, на наш взгляд, отказов сельских обществ в укреплении земли в собственность было значительно больше, нежели их отразила статистика. Большинство мирских приговоров не фиксировалось, а письменную форму они принимали, если ходатай проявлял настойчивость (а многие ведь смирялись) и требовал формального отказа. Земский начальник, пользуясь правом, данным ему законом, осуществлял административный выдел на основании соответствующего постановления. Таким образом, вся информация о форме (добровольного или принудительного) укрепления земельного надела исходила от участкового земского начальника. На этом уровне происходило неумышленное (халатность) или сознательное (очковтирательство) искажение отчетности. В ходе ревизии (1909 г.) делопроизводства крестьянских учреждений Дмитровского уезда Орловской губернии было отмечено, что «требуемой регистрации постановлений земского начальника по закреплению надельной земли за крестьянами, получившими отказ в том со стороны своих сельских обществ, не ведется»71. Есть основания полагать, что так было не в одном уезде.

Российское крестьянство в большинстве своем оказалось неготовым отказаться от традиционного хозяйственного уклада в пользу индивидуального землепользования. Преимущества последнего не были столь очевидными, а община же, напротив, демонстрировала свою приспособляемость. Это отнюдь не означает, что проводимые властью реформы были искусственными и не отвечали объективным потребностям развития русского села. Проблема заключалась в том, насколько властные мероприятия соответствовали традициям хозяйственной жизни русского села.





оставить комментарий
страница4/20
Дата29.03.2012
Размер5,16 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

наверх