Власть» иИнститута социологии ран (12 ноября 2010 г.) Научный проект «народ и власть: История России и ее фальсификации» Выпуск 2 Москва 2011 icon

Власть» иИнститута социологии ран (12 ноября 2010 г.) Научный проект «народ и власть: История России и ее фальсификации» Выпуск 2 Москва 2011



Смотрите также:
Программа 16 18 ноября 2010 г...
И власть
-
Конституцией РФ в статье 2 закреплено: Человек, его права и свободы являются высшей ценностью...
Методические указания, планы семинарских занятий...
Политика власть право выпуск XIII санкт-Петербург...
Я люблю свой народ, свою страну...
7. Рациональность и власть / Вопросы социологии. Выпуск №6, Москва 1996...
Методические материалы власть занятие. «Что укрепляет и что ослабляет власть?». Автор Иоффе А. Н...
Социология и власть: эпизоду советской истории...
Социология и власть: эпизоду советской истории...
Р. В. Иванов-Разумник "Что такое интеллигенция?"...



страницы: 1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   20
вернуться в начало
скачать

^ «КРАСНАЯ ПРАВДА» ПРОТИВ «ЗЕЛЕНОЙ ПРАВДЫ»:

РУССКАЯ ТРАГЕДИЯ ХХ ВЕКА


История отношений власти и народа в России со времен Древней Руси и до 1930-х гг. — это главным образом история отношений власти и крестьянства, более или менее подконтрольного этой власти. С конца XVI в. до конца XVIII в., т. е. со времен Бориса Годунова до времен Екатерины II, хватка власти на крестьянском горле становилась все более жесткой, достигнув пика при императрице-самозванке и мужеубийце по совместительству. С Павла I, нарастая при Николае I, социально-юридическое положение крестьян улучшается, однако уже с начала XIX в. Центральная Россия начинает ощущать относительное аграрное перенаселение; экономическое положение крестьянства начинает ухудшаться (впрочем, как и положение значительной части помещиков, почти четверть семей которых разорилась за время николаевского правления), эксплуатация увеличивается.

В еще большей степени эта тенденция — улучшение юридического положения и одновременно ухудшение положения социально-экономического — проявится в пореформенной России. М. О. Меньшиков подчеркивал, что весь XIX в. и особенно вторая его половина — эпоха упадка русского народа, низов (и верхов — добавлю я). Реформы не только не породят в русской деревне сколько-нибудь значимый капиталистический уклад, но, скорее, вызовут к жизни то явление, которое К. Герц на примере Явы назвал «сельскохозяйственной инволюцией». Разумеется, у нас речь должна идти о процессе с русской спецификой. Суть, однако, в том, что процессы разложения старого опережали процессы формирования нового («трактирная цивилизация»), появлялись уродливые и тупиковые неотрадиционные формы, нарастало относительное аграрное население (причем экспроприация помещичьей земли, как признали после революции большевики, проблему не решала) сокращалась площадь обрабатываемой земли на крестьянскую душу. Чтобы жить «с земли» в Центральной России, нужно было иметь 4 десятины на человека. В 1913 г. было 0,4 дес. — т. е. мелкое крестьянское землевладение себя исчерпало, надо было переходить к крупному землевладению.

Крупное землевладение возможно в двух формах — индивидуальной и коллективной. Попытка П. А. Столыпина реализовать первый путь провалилась: в деревне не удалось создать слой, способный подпереть существующий строй (именно те, на кого рассчитывал Столыпин, повели в 1916—1917 гг. деревенскую голытьбу громить помещичьи усадьбы); гражданская война наиболее жестоко «полыхала от темна до темна» именно там, где столыпинская реформа продвинулась дальше всего — в южных и восточных районах страны; к 1920 г. крестьяне вернули в общинную собственность 99% земли. Ну а в 1921 г. большевики вынуждены были пойти на «Брестский мир» с русским крестьянством и ввести НЭП — иным способом решить аграрный и крестьянский вопросы сил не было. Впрочем, В.И. Ленин еще в 1921 г. предупредил, что хотя НЭП — это надолго (т. е. не на одну осеннюю хлебную кампанию, а на 6—7 лет), мы, — заметил он, — еще вернемся к террору, в том числе к террору экономическому… Как обещал, так в 1929 г. и сделали. Коллективизация — это своеобразное «empire strikes back» большевистской власти. В то же время, именно коллективизация стала началом окончательного решения крестьянского вопроса в России/СССР (конец растянулся от хрущевских художеств начала 1950-х до ельцинских начала 1990-х).

ХХ столетие стало веком-терминатором для многих социальных групп. Первым под «топор прогресса» пошло крестьянство: вся первая половина ХХ в. — эпоха раскрестьянивания. В последней трети ХХ в. «крайним» оказался рабочий класс (по крайней мере, в ядре капиталистической системы), ну а конец ХХ в. стал неприятным сюрпризом для мирового среднего слоя («класса»). Но первой жертвой, повторю, стало крестьянство. Произошло это как в капиталистической зоне мировой системы, так и в зоне системного антикапитализма — в СССР. В последнем случае средством раскрестьянивания стала коллективизация.

Далеко не всякий, кто работает на земле — крестьянин. На земле работают батраки (т. е. наемные работники, не имеющие земельной собственности), арендаторы (тоже часто не имеющие собственности на землю или имеющие ее недостаточно, чтобы жить с земли). Необходимые условия крестьянственности суть собственность на землю («единство работника с природными условиями производства», разорвать которое были призваны огораживание в Англии, жесткое налогообложение во Франции, коллективизация в СССР) и особая социальная организация — общинная. Именно на разрушение этой организации и на лишение крестьян их собственности и была направлена коллективизация — финальный раунд выяснения в русской истории отношений между властью и крестьянством. Я подчеркиваю: именно в русской истории, а не только в советской (хотя внешне кажется, что коллективизация решала проблемы только большевистского режима). Это действительно так, но у коллективизации были не только советский (коммунистический), но также русский и мировой исторические аспекты; советский аспект — лишь видимая часть, самая внешняя из «матрешек», — с нее я и начну.

По своей социальной природе и логике развития советский режим («исторический коммунизм»), объективно отрицавший практически все негосударственные формы собственности на вещественные факторы производства — будь то искусственные или природные (земля) — не мог допустить существования огромного слоя населения, обладающего собственностью на один из этих факторов (землю) и к тому же обладающего своей формой социальной организации. Кто-то может сказать: колхозная форма не была государственной, вот совхозы — другое дело. В реальности колхозная форма была компромиссом, который должен быть изжит (как было компромиссом и звено в качестве базовой единицы трудовой организации в деревне, пока на рубеже 1940—1950 гг. сельхозреформатор Н. С. Хрущев не сделал базовой единицей бригаду, изжив компромисс — звено совпадало с семьей и воспроизводило семейную форму традиционного крестьянского хозяйствования в советской обертке). Таким образом, сам факт существования колхозной собственности как негосударственной не меняет общей картины: колхозы были отрицанием как традиционной крестьянской собственности, так и традиционной крестьянской организации — и главный интерес системы в этом был властным, критическим. Но были и другие интересы и аспекты — экономический и социальный — а вот их корни уходили в дореволюционное прошлое: в 1930-е гг. в течение менее чем десятилетия режим должен был решать и решал те задачи, которые пыталось в течение столетия решать, но так и не решило самодержавие — что, в конечном счете, и стоило ему жизни.

Экономический аспект очевиден: самодержавие не могло решить аграрно-экономический вопрос, требовавший в русских условиях конца XIX — начала ХХ вв. радикальных мер социального характера — что при наличии самодержавия и существовавшей классовой структуры было невозможно. Коллективизация решила аграрный вопрос, прежде всего проблему аграрного перенаселения, коренящуюся в самом начале XIX в. Решила социально — путем раскрестьянивания, т. е. превращения крестьян в государственных работников на земле в прямой (совхоз) или завуалированной (колхоз) форме.

Социальный аспект менее очевиден, но не менее (а быть может, более) важен. Суть в следующем. Освобождение крепостных превратило внеэкономические производственные отношения в экономические. Однако внеэкономические производственные отношения (помимо производственной) решали важнейшую задачу социального контроля. В Западной Европе торжество экономических производственных отношений породило такие формы социального контроля как государство (lo stato, state), политика, гражданское общество, репрессивные структуры повседневности (полиция, сумасшедшие дома). На это у Запада ушло почти три столетия. Пореформенная Россия, просуществовавшая 56 лет (т. е. на 18 лет меньше советского коммунизма) ничего такого не изобрела и постепенно скатывалась в пропасть.

С «уходом» внеэкономических производственных отношений сфера социального контроля просела; самодержавие постепенно утрачивало контроль над всеми слоями населения, включая крестьянство. Любой послесамодержавный режим должен был решать эту проблему. Радикальный большевистский режим решил ее радикально — был установлен жесткий социальный контроль (вплоть до уровня потребления — оплата по трудодням) с помощью новой социальной организации, за которой стояли идеалы социальной справедливости и мощный репрессивный аппарат. Жестоко? Да. Но как в течение десяти лет хотя бы приблизиться к тому уровню социального контроля и социальной дисциплины, на достижение которых Западу понадобилось три столетия жестокого подавления низов, их насильственной адаптации к капитализму путем интериоризации социального контроля и ценностей господствующих групп?

Без такой социальной дисциплины невозможно было существовать в ХХ в. — крушение царской России в Первой мировой войне и победа СССР во Второй мировой — наглядные тому свидетельства. Поражение царской России было поражением самодержавия и крестьянства — победа СССР была победой советской индустрии и советского человека. Но и первое, и второе нужно было создать, заменив локальную крестьянскую идентичность на общенациональную, социалистического типа. И здесь мы подходим к мировому аспекту отношений власти и крестьянства в России в ХХ в.

Нередко коллективизацию связывают с нуждами индустриализации: нужны были средства для закупки оборудования, а для этого нужна валюта — выжимание продукта из деревни обеспечило зерно, которое продавали на мировом рынке. Внешне звучит и выглядит убедительно — и отчасти является таковым, но только отчасти, причем не очень значительной.

Необходимо начать с того, что в ходе (и после) коллективизации зерно оставалось пятой по счету статьей экспорта (впереди были, например, и нефть, и лес). Кроме того, коллективизация проводилась в условиях мирового экономического кризиса, когда цены на оборудование и другие промышленные товары упали. Наконец, после того как директор Центрального Банка Великобритании Монтегю Норман в 1929—1931 гг. практически закрыл Британскую империю (25% тогдашнего мирового рынка) от внешних сил, прежде всего от США, американцы и сами были рады не только продавать оборудование СССР, но и вкладывать средства в советскую промышленность (внешнеполитический аспект этого курса США, связанный с борьбой за мировую гегемонию, я оставляю в стороне, ограничившись двумя замечаниями: 1) этот курс логически вытекал из поддержки Уолл-стритом большевистской революции; 2) США «вкладывались» не только в СССР, но и в Третий Райх).

Таким образом, прямая экономическая связь между коллективизацией и индустриализацией не очень сильна. Другое дело, что коллективизация высвободила для индустрии рабочие руки, но это уже социально-экономический фактор, связанный с созданием современного общества, единого современного национального целого с национально-государственной (в данном случае — советской) идентичностью.

Американский и английский фермеры, с одной стороны, и существующие как минимум столетие в национально-государственных или национальных рамках французский крестьянин и немецкий байер уже в начале ХХ в. были элементами национального целого и выступали носителями национальной идентичности. Это и обусловило принципиально иное, по сравнению с русским крестьянином, поведение немецкого байера во время Первой мировой войны. На все призывы власти затянуть пояс потуже во имя Райха и Фатерлянда немецкий крестьянин с разной степенью охоты отвечал «яволь» и «цу бефель». А вот русский крестьянин в своей массе вел себя иначе. Фон Раупах в мемуарах приводит разговор с вологодским мужиком в 1915 г. Барон заметил: крестьянин не дает зерна фронту и пожалеет об этом — придет немец. Не придет, — был ответ, — он сюда не доберется (т. е. хрен с ними — с Петроградом и Москвой)… — А если доберется? — настаивал фон Раупах. — Значит, будем немцу налоги платить, нам все равно…

С таким народом, побежавшим в 1917 г. с фронта делить землю в деревне, не то что войну выиграть — существовать в условиях ХХ в. невозможно: такому — локально-крестьянскому — народу была уготована судьба полурабов у немцев или полукрепостных у англосаксов. Крестьян нужно было превращать в нацию (или в «советский народ»), т. е. в этнополитическое образование современного типа. Таким образом, коллективизация была одним из важнейших средств создания нового общества — новой социальной организации, новой социальной структуры, наконец — нового человека, соответствующего как заявляемым режимом целям и ценностям, так и требованиям, предъявляемым современным миром, мировой борьбой.

Окончательное решение крестьянского вопроса коммунистической властью связано еще с одним аспектом развития СССР — страновым и мировым одновременно. Речь идет о смене курса советского руководства с интернационал-социалистических рельсов на те, которые условно (подчеркиваю: условно) можно назвать национал-большевистскими. Курс на строительство социализма «в одной, отдельно взятой стране», победа «странового социализма» над схемами Мировой революции и Земшарной республики (конкретно это выразилось в подавлении И. В. Сталиным троцкистского путча 7 ноября 1927 г., разгроме бухаринской команды и высылке Л. Д. Троцкого из СССР в 1929 г.) требовал создания «национальной целостности» и «национальной идентичности», скорейшего преодоления крестьянского локализма — без этого страновой капитал провисал, и СССР превращался в легкую добычу двуликого Януса Фининтерна и левых глобалистов в духе Ленина-Троцкого. Не случайно сразу же после окончания коллективизации, с 1932—1934 гг. начинается поворот к национальным традициям, а с 1936 г. 7 ноября перестают праздновать как день начала Мировой революции — его станут праздновать как день Великой Октябрьской социалистической революции, т. е. прежде всего как государственный праздник — хотя и международного значения.

Таким образом, выяснение отношений власти и крестьянства стало средством для выяснения отношений в советской и в мировой верхушке — между «националистами» и «глобалистами». Без коллективизации, и в то же время — парадокс — без решения вековых проблем русской власти (самодержавия) и народа (крестьянства) — уход от интернационал-социализма был невозможен. Без этого 1990-е гг. наступили бы уже в 1930-е.

Жестоко проводилась коллективизация? Да, жестоко — все массовые процессы, особенно в ХХ в., не сахар. При этом у жестокости коллективизации — два аспекта: жестокость власти по отношению к народу и жестокость народа к самому себе, точнее, одной его части, на которую опиралась власть, к другой (когда одна часть народа насилует другую, как писал об этом А. А. Зиновьев).

Что касается жестокости власти, то власть, как правило, жестока к народу, и далеко не русские здесь чемпионы, достаточно посмотреть на англосаксов, особенно британцев, на голландцев, немцев, французов, за пределами Европы — на китайские и индийские верхи. Можно ли представить себе радикальное изменение жизнебытия огромной массы, столетиями привыкшей жить по-своему отдельно от государства (локализм), по-хорошему? Нет.

Можно ли представить себе великий перелом без поддержки его как минимум половиной (а то и более) деревни? Тоже нет. Власть отчасти включила в себя на селе сегмент крестьянства и в значительной степени подключила к себе внушительную часть крестьянства. Причем включались и подключались далеко не лучшие, часто — напротив: деревенские лентяи, неумехи, рукосуи и пьяницы (о стремлении поддержать власть для сведения счетов я уже не говорю, как, впрочем, и о реальном установлении социальной справедливости — русская деревня, как дореволюционная, так и нэповская, была весьма далека от идеалов справедливости).

Власть запустила массовый процесс, а дальше он начал развиваться по своим, связанным с вековыми традициями, народным бытом и характером, социальным и психологическим варварством деревни, логике и динамике — далеко не всегда и не во всем подконтрольным власти519. Разбухшая народом власть (или народ, разбухший властью) обрушилась (обрушился) на другую часть народа — безвластную, и эта ситуация лишний раз проиллюстрировала правоту тезиса А. А. Зиновьева, что самая страшная власть — это власть народа над самим собой, неопосредованная никакими институтами, и мысли, проходящей красной нитью почти через все произведения Н. С. Лескова: самый главный враг мужика — не помещик, не власть, а другой мужик520.

Значит ли все сказанное выше, что у крестьян не было своей социальной правды? Конечно же, была. Но их «Зеленая правда» столкнулась с исторической «Красной правдой», на основе которой только и можно было решить проблемы России, не дав ей превратиться в сырьевой придаток Запада и в поле охоты нэпманов и назначивших их капиталистами комначальников, т. е. госчиновников (это произойдет в 1990-е гг. посредством ельцинщины), не позволив скатиться в пропасть. «Но страшна судьба народа. Значит — он», — написал никто иной как автор «Розы мира» Д. Л. Андреев, объясняя историческую необходимость Сталина: иначе России было не избежать страшной судьбы.

Трагедия есть столкновение не правды и лжи, а столкновение двух правд. Раскрестьянивание России — одна из русских трагедий ХХ в. Но именно эта трагедия, ее плоды обеспечили русским победу в войне, победу, без которой они были обречены на стирание Ластиком Истории — физическое, историческое, моральное. Достаточно ознакомиться с планом «Ост», который весьма напоминает оценки нашими сегодняшними англосаксонскими «партнерами» оптимальной численности русских. Крестьянская Россия не смогла бы выжить в жестокой мировой борьбе ХХ в. — выжить могла только советская Россия, созданная новой властью в той же мере, в какой она создала ее: интернационал-социалистов, гвардейцев кардиналов мировой революции команда Сталина уничтожала руками вчерашних крестьян, превратившихся в советских аппаратчиков, и эта масса существенно меняла, модифицировала возникшую в 1917 г. власть.

Насколько исторически хватило этого социального материала в послевоенный период, насколько адекватны оказались вчерашние крестьяне и их вылезшие «из грязи в князи» дети требованиям мировой борьбы 1960—1980-х гг. за власть, информацию и ресурсы, за само существование СССР — это другой вопрос, который выходит за рамки обсуждаемой темы.


Примечания


А. В. Чертищев


^ ПЕРВАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА И КРЕСТЬЯНСТВО РОССИИ: НЕКОТОРЫЕ АСПЕКТЫ ТРАНСФОРМАЦИИ «ЧЕЛОВЕКА ЗЕМЛИ»

В «ЧЕЛОВЕКА С РУЖЬЕМ»


В начале ХХ в. крестьянство составляло более 3/4 населения России и, в соответствии с этим, преобладающую часть действующей армии. Оно не могло относиться к Первой мировой войне равнодушно уже потому, что стало основным резервом пополнения Вооруженных Сил: из 15,8 млн мобилизованных в русскую армию к осени 1917 г. свыше 12,8 млн человек были призваны из деревни521, что составляло около 80% всех призванных. Исключительно значимая роль армии в ходе и исходе Великой Русской революции позволяет обоснованно считать русского солдата, вчерашнего крестьянина, одним из главных субъектов ее событийного ряда.

Анализ советской и российской исторической литературы о социальном поведении солдат в начале ХХ в. позволяет заключить, что в ней превалируют определенные тенденции. Так, обосновывалось, что солдаты русской армии в абсолютном большинстве были мобилизованными крестьянами и их сознание и поведение главным образом определялись менталитетом российского крестьянства, попавшего в новую для себя ситуацию. М. Меньшиков считал, что «наш солдат более крестьянин, чем любой из европейских солдат, и приготовить из него сознательного солдата очень трудно… Оторванный от сохи парень плохо понимает службу, тяготится ею и нисколько не заражается военным культом. Прослужив три года, он такой же переодетый в кафтан мужик, каким пришел в полк»522. С ним солидарен и С. Добророльский523. В советской исторической литературе непоколебимыми выглядели позиции суждения, что армия — это рабочие и крестьяне, «собранные воедино»524. Из современных историков наиболее последовательным сторонником рассмотрения поведения солдат как специфически крестьянского и выведения его исключительно из собственно крестьянской ментальности525 является А. Б. Асташов.

С принципиально иных позиций рассматривали Вооруженные Силы и поведение военнослужащих в них другие историки. По их мнению, переменный состав приходил в армию со своим социально-ментальным своеобразием, которое спаивало в единое целое даже не общность индивидуальных мотивов, а единство «независимой от лиц коллективной воли, выражающейся в дисциплине»526. Как писала Л. И. Аксельрод (Ортодокс), «каков бы ни был состав армии, она остается армией, особым организмом, с особой психологией и специальными задачами и функциями»527. Уникальные возможности и реалии армейского организма хорошо представлял и Л. Д. Троцкий: «Военная мобилизация механически и притом одним ударом вырвала рабочих из производственных и организационных клеток: из мастерских, профессиональных союзов, политических организаций и пр. и, перетасовав, включила их в новые, огнем и железом спаянные клетки полков, бригад, дивизий и корпусов»528. И, наконец, мнение историка, отнюдь не понаслышке знакомого с армейскими структурами (Р. Фадеева): «Солдат, какого бы чина ни был, не есть гражданин, вставший за родную землю: это совсем иной тип — он человек, сделавший из войны ремесло и средство к существованию, что несогласно с человеческой природою и потому может поддерживаться искусственными мерами»529.

Современные российские историки отдают предпочтение в анализе поведения русских солдат в годы Первой мировой войны в контексте роста революционного сознания в монографиях М. М. Смольянинова, М. Френкина и др., с историко-антропологической точки зрения — в работах Е. С. Сенявской, как часть процесса социальной деструкции — в статьях С. Н. Базанова, а в ментально-психологическом плане — в исследованиях В. П. Булдакова и О. С. Поршневой530. Считая, что сословная парадигма была присуща не только официальной России, но и всем ее государственным органам, общественным организациям и движениям, они, вместе с тем, не абсолютизируют их социальное своеобразие, особенно в такой государственной структуре как Вооруженные Силы.

В силу данных обстоятельств, по нашему мнению, определенный научный интерес представляет трансформация «человека земли», как представителя одного из основных социальных слоев России, в «человека с ружьем» в годы Первой мировой войны, ставшей для нашей страны Рубиконом ее исторического развития в ХХ в. Следует выделить и обратный процесс, а также факторы, ему способствующие.

На первый взгляд, этот процесс происходил довольно буднично и прозаически. Для крестьянина уход в армию означал, что он становился «государевым человеком», человеком, несущим «государеву службу», которую он воспринимал как фатум, а не гражданскую обязанность531. Исполнение воинского долга психологически приближало его к власти, поэтому следовало уважать сам процесс перехода его в это новое возвышающее качество. Чтобы подчеркнуть такое свое состояние, призывник долго и демонстративно гулял на глазах у «понимающей» общины. Но «мальчишество» заканчивалось, как только рекруты получали обмундирование. Будь последнее добротным, а питание обильным — «царь не давал приказа морить нас голодом»532 (как и было первое время) — крестьянин исправно нес бы тяготы войны, ибо природной стойкости ему было не занимать. Считалось также, что специфика армейской службы воспитывала чувство спаянности и сплоченности, ответственность за общее дело, что находило прямой отклик в крестьянской душе, воспитанной в традициях общины.

Вместе с тем, анализ разнообразных источников и литературы позволяет заключить, что при всем очевидном консерватизме мировоззрение крестьян, его интересы и система ценностей были весьма многообразны, сложны, переменчивы, а архетипические черты разнонаправленно влияли на способность к успешной адаптации к новым социальным условиям.

К числу таких некоторых черт, способствующих безболезненной трансформации «человека земли» в «человека с ружьем» мы считаем возможным отнести:

— ^ Единение с землей. Хотя свидетельств того, что русский крестьянин любил землю не существует, а это чувство можно отыскать лишь в воображении дворян — романтиков, приезжавшим летом в свои имения533, следует согласиться, на наш взгляд, с Г. Успенским, что крестьянин находился под «властью» (тиранией) земли534. Представление о справедливой войне тесно увязывалось в их сознании с перспективой присоединения новой, пригодной для обработки земли, защитой христианской веры и отражением врага — «нападчика, непосредственно угрожающего родному очагу».

— ^ Своеобразное отношение к религии. В религиозной жизни крестьянин проявлял много внешней набожности, но едва ли понимал духовный смысл веры вообще и религию как образ жизни. По меткому выражению В. Г. Белинского, он произносит имя Божие, почесывая себе задницу, а об образе говорит: годится — молиться, не годится — горшки покрывать535. Можно заключить, что подлинной религией крестьян был фатализм, ибо они везде видели Божью волю.

— ^ Особенности крестьянского быта. Крестьянин не обладал развитым понятием собственной личности, ибо коллектив был выше индивидуальных членов и не оставлял места проявлениям индивидуальности. Воля большака была законом, а его распоряжения непререкаемы, что приучало крестьянина к авторитарной власти и отсутствию законов (норм), регулирующих личные отношения. Можно предполагать о полном отсутствии у них правового сознания, ибо «стомиллионное крестьянское население в повседневной жизни жило без закона»536. Все это способствовало закреплению у крестьянского социума таких черт менталитета, как: примирение с принуждением и регламентацией; уравнительные тенденции при разделе общинного пирога и общинных повинностей; нетерпимость несогласия с волей большинства, инакомыслия, как проявления антиобщественного поведения; нелюбовь к дифференциации в чем бы то ни было; ориентирование на установившиеся авторитеты; чуткое осознание разницы между себе равными и вышестоящими. Авторитарное воспитание внутри социума, с одной стороны, порождало необыкновенную приспособляемость и терпение, а с другой — привычку к насилию, освященную авторитетом старшинства, которые люди уносили в большую жизнь, в том числе на службу в армию. В Вооруженных Силах крестьяне также фактически представляли собой безответную массу. По большей части они, привыкшие в силу деревенского уклада к повиновению старшим, в обстановке военной дисциплины были готовы безропотно исполнять приказы своих командиров и начальников, — и с тем большим рвением, чем в более строгой и непререкаемой форме они отдавались и чем суровей предусматривалось наказание за ослушание. На смерть они шли тоже безропотно, покорные судьбе.

— ^ Отношение к власти. У крестьян — по существу эмбрионов русской государственности — логика политической философии была идеально проста: любая власть по самой своей природе была ему чужда и враждебна, но это была данность, которую приходилось переносить как болезнь, старость, смерть, но которая ни при каких обстоятельствах не могла быть хорошей. «Человек земли» как бы балансировал между двумя состояниями — вольноанархической самореализации при безвластии и подчинения власти, имеющей сакральный статус. Наделение власти высшим священным смыслом объясняло народное смирение, а ее избранность — была проекцией избранности народа. Архетипу силы сопутствовал архетип покорности. В начале ХХ в. русский крестьянин уважал и понимал только силу. Более того, складывалась уникальная пара: сильная, победоносная, торжествующая над временем и пространством власть — сильный, «избранный» народ. Только через сильную власть возможна консолидация российского социума в общность, которая в силах противостоять остальному миру и даже подчинить его своей воле. Главное доказательство силы русской власти, по представлениям крестьян, не ее социальная эффективность, а военная мощь, милитарность, способность победить в войне. При этом все нерешенные проблемы концентрировались на верховной власти, но вина и ошибки списывались на привластные структуры. По мнению И. И. Глебовой, с которым, по нашему мнению, следует согласиться, в самом общем виде в сознании крестьян идеальный образ власти имел такие измерения, как: 1) моральность, духовность доминирует в представлении об идеале (ответственная, справедливая, честная, бескорыстная, аскетичная, с выраженным идеалом бедности в основе, способная к самопожертвованию, преданному служению общему («народному») делу; 2) сила — не только милитарность (возможность защитить «нас» от «них» — врагов и угроз, поддержать супердержавный статус), но способность взять на себя ответственность за общую судьбу (отвечать за все и за всех), обеспечить безопасное и бесконфликтное существование, социальную опеку и защиту; 3) стабильность — власть должна быть предсказуемой и понятной, она не может ассоциироваться с беспорядком, шаткостью, анархией (т. е. с множественностью центров влияния, точек зрения, внутренними конфликтами). Только сосредоточенная, единая власть способна исправить несправедливости и навести порядок; только ее можно уважать и бояться537.

— ^ Отношение к монархии. Представлении о самодержавии, как о наиболее стабильном режиме государственной власти, необходимом для обеспечения внутренней и внешней безопасности, лежало в основе латентного искреннего монархизма, прочно вошедшего в сознание крестьянских масс. Они «видели в царе настоящего владельца и отца России, который непосредственно управляет своим огромным хозяйством»538. Вместе с тем, персонализация всяческих человеческих отношений, столь характерная для русского крестьянина, придавала его монархизму поверхностный характер. То была не преданность институту монархии как таковому, это была личная преданность идеализированному образу далекого властителя, в котором мужик видел своего земного отца и защитника. Вот почему крестьянство легко мирилось с принуждением и регламентацией, ориентировалось на устоявшиеся авторитеты, боялось нарушить многочисленные запреты, правила, требования и негативно относилось к всякого рода переменам и нововведениям. Отсюда идут корни крестьянской нелюбви к плюрализму мнений и агрессивности по отношению к нарушителям общепринятых норм.

К числу факторов, препятствовавших глубокой и эффективной трансформации «человека земли» в военнослужащего — сознательного защитника Отечества, — следует отнести:

— ^ Интеллектуальное невежество крестьян. Хотя грамотность новобранцев росла сравнительно быстро (если в 1900 году процент грамотных среди призванных составлял 49%, то в 1913 году он вырос до 67,8%)539, однако качественный уровень образования был невысок: лица с высшим и средним образованием составляли около 1,5 — 2% , а остальные были с низшим образованием или вообще умели лишь кое-как читать и писать540. Если добавить сюда неприятие любых инноваций, рассматриваемых крестьянами как попытки навязать им чужое мнение, фундаментальное презрение к культуре, особенно высокой, то возможности использования «человека земли» в Вооруженных Силах, а тем более его профессионального роста в них, были довольно ограничены: преимущественно в пехоте, с определенными допущениями во флоте, на должностях обслуживающего характера — в технических частях.

— «Первобытность» сознания крестьян. Оно было, прежде всего, синкретическим, с размытостью граней между реальным, воображаемым и символическим. Крестьянин мыслил, скорее, категориями гомеровскими, эпическими, когда судьбу людей решают капризы Богов. В какой-то степени его сознание можно назвать «первобытным», характерной чертой которого является неумение мыслить абстрактно. Крестьянин мыслил конкретно и в личностных понятиях, в силу чего ему были недоступны понятия «государство», «общество», «нация», «экономика», «собственность» и др.

— ^ Своеобразное отношение к внешнему миру и своей Родине. Крестьянин не имел чувства принадлежности к более широкому сообществу, что позволяет утверждать об их изолированности от политической, экономической и культурной жизни страны. Интересы крестьянского социума не распространялись за пределы круга своего обитания, поэтому внешний мир воспринимался сквозь сильно запотевшее стекло как нечто далекое, чужое и, в общем-то, совсем маловажное. Такое состояние крестьянского сознания проецировалось и на их отношение к Отечеству. Дореволюционная литература говорит об отсутствии в «мужицком сознании» чувства принадлежности к судьбам страны или нации, их отгороженность от внешних влияний, ущербности национального самосознания, далекости от «русскости» вообще и восприятии себя не столько как «русских», а скорее как «вятских», «тульских» и так далее. Л.Н. Толстой решительно отказывал крестьянам в чувстве патриотизма: «Я никогда не слыхал от народа чувств патриотизма, но, напротив, беспрестанно от самых серьезных, почтенных людей народа слышал выражения совершенного равнодушия и даже презрения ко всякого рода проявлениям патриотизма»541. «Его интересы (крестьянства — А. Ч.), — вспоминал А. И. Верховский, — не выходят за пределы родной деревни… Великая идея Родины ему не знакома, об отечестве своем он ни от кого и никогда не слыхал. Исторические задачи народа для него пустой ничего не говорящий звук…»542. Аналогичные мысли высказывали и сами солдаты, представители крестьянского социума. Один из них так и пишет в письме: «Я поступил на военную службу на почве патриотической защиты своей дорогой Волыни и Отечества»543. Для другого — «… что такое родина человек не знает. Хотя он и знает, но не имеет никакой теплоты в душе для защиты. Родиной мы считаем ту, где бываем ублаготворены»544. По нашему мнению, следует согласиться с такой характеристикой крестьянского патриотизма, который Н. Н. Головин квалифицировал как «примитивный, в котором отсутствует внутриобщественный контроль»545.

— ^ Некоторые фрагменты армейской действительности. Призыв на военную службу погружал новобранца в совершенно иной, неведомый мир. Принципиально другой ритм жизни, новый язык, насыщенный массой непонятных терминов, — все это создавало дополнительную нагрузку. Большинство истин, объяснявших устройство мира, имело чисто умозрительный характер и их приходилось принимать на веру. Благодаря этому создавались условия для политизации армии, принятию солдатами идей политической пропаганды — таких же условных истин. В итоге сознание солдатской массы в целом оказалось раздвоенным: традиционное крестьянское мировоззрение дополнилось вынужденным навыком восприятия отвлеченных понятий. Вместе с тем, вчерашние крестьяне не переносили муштры, зубрежки уставов, порой принимавшей издевательские над здравым смыслом формы546, сложной системы титулования, «зряшной», на их прагматичный взгляд, работы (рытье окопов, строительство блиндажей и т. д.). Шокировало и то, что служба, постоянное нахождение в замкнутом пространстве создавала атмосферу оторванности от полноценной жизни, отстраняла их от гражданской жизни противоестественными, как им казалось, запретами. Выделяя эту особенность, С. Добровольский подчеркивает: «На молодого солдата кадровой армии казарма действовала развращающим образом. Она опустошала его наивную душу, портила его в нравственном смысле и, прививая ему внешнюю муштру, ставила его во внутренний разлад с самим собой. Казармой он отрывался от всего ему родного, и офицерские проповеди патриотизма мало его трогали. И не случайно с именем казармы … связывалось понятие, близкое к острогу»547. Поэтому нет ничего удивительного в том, что некоторые солдаты восприняли свободу как возможность «погулять» в городе «как все»548.

— ^ Взаимоотношения с командным составом. Отношения в армейской среде были куда более архаичными, чем в обществе в целом и мало изменились со времен купринского «Поединка». Заигрывание с нижними чинами считалось предосудительным, обычно офицеры смотрели на них как на «серую скотину». Ужасы физического порядка были не так страшны как накапливающееся каждодневное втаптывание крестьянина в грязь. Статус «защитника Родины и престола» оказывался на деле унизительным. Безусловно, солдат мог любить офицеров, если они проявляли «отеческую» заботу о нем. И если конкретный командир не посягал на «зону запрета», не творил «несправедливостей», он имел реальные шансы подчинить себе солдатскую массу.

— ^ Упущения в воспитании населения страны и армии. Не просто упустив, а, по словам генерала А. А. Брусилова, «не допустив»549 вследствие боязни режима внести в казармы элементы политического просвещения, моральной подготовки народа к предстоящей войне, как результат руководство страны получило то, что «русский народ, — по мнению генерала Ю. Данилова, — оказался психологически к войне не подготовлен. Главная масса его, крестьянство, едва ли отдавала себе ясный отчет, зачем его зовут на войну. Цели войны были ему не ясны. Крестьянин шел на призыв потому, что привык вообще исполнять то, что от него требовала власть; он терпеливо, но пассивно нес свой крест, пока не подошли великие испытания»550. Еще более резок в своих оценках историк А. Керсновский: «Великая империя мало что делала для народного образования и решительно ничего не сделала для народного воспитания. Из тысячи новобранцев девятьсот не знали цветов русского знамени. А как зовут Царя, они узнавали, присягая ему. От своих офицеров и унтер-офицеров — единственных воспитателей 150-миллионного русского народа — они получали то, что давало им силы умирать героями за эту мало им известную Родину. Народ не учили любить свою страну. Неудивительно, что он, в конце концов, любил лишь свою деревню, до которой «немцу все равно не дойти», да и в деревне лишь свою избу»551. В силу неподготовленности офицеров в политическом отношении552, не преуспел в этом исключительно значимом деле и командный состав Вооруженных Сил, который явно недостаточно уделял внимание духовным запросам солдатской жизни. Пропуская через свои ряды почти все физически годное мужское население, армия «не восполняла огромный пробел гражданской школы: она не давала ничего или почти ничего для познания солдатом своей Родины и своих сыновних обязанностей по отношению к ней, не воспитывала в чувстве здорового патриотизма и даже накануне войны не разъясняла ее смысла»553. Впрочем, довольно трудно сказать, много ли дало бы такое воспитание национального чувства само по себе.

Насколько эффективно происходило формирование «человека с ружьем» из «человека земли» в определенной степени можно судить по оценкам солдатского контингента российской армии. У британского военного атташе полковника Нокса, находившегося на Восточном фронте и имевшего возможность лучше других иностранцев узнать русских солдат, сложилось о них весьма нелестное представление: «Они были наделены всеми пороками своей нации. Они были ленивы и беспечны и ничего не делали без понукания. Большинство из них вначале охотно шло на фронт главным образом потому, что не имело никакого представления о войне»554. Наоборот, С. Батов видел преимущества крестьянского состава российской армии. Он подчеркивал личную самостоятельность русского солдата, привычку полагаться только на самого себя как в принятии того или другого решения, так и в приведении этого решения в исполнение, сметливость, сообразительность, сознание необходимости взвешивать обстоятельства, умение примеряться к ним, изворотливость в затруднениях и опасностях, привычку к терпеливой борьбе с невзгодами и лишениями, неизбалованность, непритязательность, выносливость и наблюдательность555.

Более объективен В. Нестеров, который выделяет следующие положительные качества: религиозность, которая особенно проявляется в боевой обстановке, покорность, массовая храбрость, выносливость и неприхотливость в быту, привязчивость и доверчивость, готовность идти за начальником, сумевшим покорить их сердца. К отрицательным качествам автор относил: невысокое умственное развитие, слабо развитую наблюдательность, недостаточную личную самостоятельность и потребность к тому, чтобы быть руководимым, впечатлительность и быструю смену настроений, отсутствие аккуратности и даже неряшливость, доверчивость к неблагоприятным слухам556.

Оценивая подготовленность людского материала, германский генеральный штаб считал его в общем хорошим557. Русский солдат силен, непритязателен и храбр, сравнительно мало восприимчив к внешним впечатлениям, верен царю и надежен, способен быстро оправиться после неудач и занять упорную оборону. Однако он легко теряет свои качества при начальнике, который лично ему не знаком, и в соединениях, к которым он не привык, он неповоротлив, несамостоятелен и не гибок умственно558.

Обстоятельный анализ источников и литературы, сравнение Вооруженных Сил России с армиями ведущих стран Европы и мира позволяет прийти к заключению, что к началу Первой мировой войны наша страна обладала высокопрофессиональными войсками. Автор вполне солидарен с генералом Драгомировым, что «первоначальный состав армии, с которым она выступила на войну, представлял из себя грозную силу»559.

Патриотический подъем в первые дни мировой войны захватил все слои населения России, включая и крестьянство, однако спектр мнений по отношению к войне был достаточно широк: от нежелания отрываться от земли, семьи, разговорах о забастовке «не пойдем на войну»560, до мудрых слов старого крестьянина из Новгорода В. Н. Коковцову, бывшему премьер-министру: «Если мы, к несчастью, не разобьем германцев, они придут сюда. Они воцарятся над всей Россией, наденут ярмо на вас и на меня, да-да, на вас также, как и на меня»561. Но последнее высказывание является скорее исключением, чем правилом. Преобладающее большинство крестьян воспринимали войну как «досадное беспокойство»562 и шли на мобилизационные пункты в силу привычки повиноваться: «Скажут — пойдем».563 Реакция крестьян, по свидетельству В. Гурко, П. Милюкова, генерала Ю. Данилова «выражалась в угрюмом повиновении. Они не были тронуты демонстративным энтузиазмом образованной публики… Они находили войну бесплодной авантюрой имущих классов, за которую крестьянам придется платить кровью»564.

Архетипической основой отношения крестьянства к войне было перманентное ощущение ими своей непреодолимой зависимости от высших природных и социальных сил. Грянувшую внезапно, непонятную им войну они восприняли как разновидность неподвластного им стихийного бедствия, рок, ниспосланное Богом испытание, что, в свою очередь, обусловливало такие модели социального поведения, как стабильность, покорность воле провидения (Бога), властей, воинского начальства на фронте, самоотверженное исполнение воинского долга, терпение, стойкость в перенесении тягот войны. За невыработанностью иных сакральных символов традиционная формула объяснения смысла войны «За Веру, Царя и Отечество» воспринималась в силу особенностей крестьянского сознания как своеобразный политический ритуал, религиозно-политический символ, не утративший еще в глазах большинства солдат значение выразителя сакральных ценностей и продолжавший освещать их участие в событиях. Рациональные по своей природе имперские экономические и геополитические интересы России, обозначившиеся в новых исторических условиях, не укладывались в матрицу крестьянского сознания.

Глубинную подоплеку патриотизма неимущих и малоимущих слоев в начальный период Первой мировой войны тонко подметил Троцкий: «Война выбивает из каторжной колеи и обещает перемену. Война захватывает всех, и, следовательно, угнетенные, придавленные, обманутые жизнью чувствуют себя как бы на равной ноге с богатыми и сильными. Вот эта напряженная надежда на перемену и эта (мнимая) круговая порука всех классов порождает на первых порах ту приподнятую и как бы веселую встревоженность»565. Поэтому не случайно, когда в 1913 году в деревне пошли разговоры о вступлении России в войну, крестьяне заявляли: «когда начнется война, тогда будет перемена нашей жизни»566. Вместе с тем, у крестьян одними из первых в социальной структуре России уже в начале 1915 г. «не наблюдалось ярких вспышек энтузиазма»567.

Феномен такого отношения крестьян, а значит и преобладающей части рядового состава армии, раскрывает В. Г. Короленко, когда упоминает о случайно услышанном им разговоре во время русско-японской войны. Суть его сводилась к тому, что «война эта нам не нужная», поскольку земли в Корее для нашего хозяйства не приспособлены568. С точки зрения крестьянина воевать бусурман и присоединять землицу — первейшее дело православного царя. В этом было оправдание и рекрутчине, и жертвам военного времени. Первая мировая война, потребовав многих жертв и огромного напряжения сил, не несла никаких перспектив поправить дело с землей. В результате к февралю 1917 г. «…отсталость, замкнутость, непонимание общих государственных задач порождали в русском крестьянстве антиоборончество, требование немедленного прекращения войны во что бы то ни стало»569.

На наш взгляд, с конца 1915 г. медленно, неявственно, но неуклонно набирала силу тенденция обратной трансформации солдат русской армии в те социальные слои, откуда они были рекрутированы. Наиболее значимыми, определяющими, были следующие факторы, по нашему мнению, способствующие этому процессу.

Во-первых, падение авторитета власти в массовом политическом сознании страны и армии. Меткое наблюдение французского генерала Сериньи: «Кризис недоверия начинается всегда среди тех, которые не сражаются»570 — целиком и полностью относится к России. Военные поражения вместо того, чтобы еще теснее сплотить правительство и его подданных, развели их еще дальше друг от друга. Личностные особенности Николая II не позволили ему выполнить функции Верховной Самодержавной Власти и Державного Вождя русской армии. А слабая власть расплачивается за свою слабость, что, по народным понятиям, вполне справедливо. Быть слабой — самый страшный грех Русской власти, ибо она не способна дать «укорот» своему народу, удержать его от грехопадения или покарать за него — справедливым наказанием как бы снять вину. Она не может и воздать «врагам народа», нарушающим естественное течение его жизни571. Высказывание И. Г. Щегловитова: «Паралитики власти слабо, нерешительно, как-то нехотя борются с эпилептиками революции»572 — довольно точно, на наш взгляд, отражает политическую ситуацию в России того времени.

Во-вторых, депрофессионализация русской армии, связанная с огромными потерями в командном и рядовом составе. К осени 1915 г. качественный уровень офицерского состава стал снижаться. К этому времени в пехотных полках остается от 10 до 20% кадрового состава573. В среднем на полк приходилось не более двух опытных офицеров, остальные должности замещались офицерами военного времени574, которые могли повести солдат в атаку, но были не в состоянии сообщить им воинский дух, ту воинскую шлифовку и воинскую закалку, которыми сами не обладали. Начала зримо проявляться и такая негативная тенденция — между начальниками и подчиненными стало чувствоваться отчуждение, не наблюдавшееся прежде. Остатки кадрового офицерства сохраняли доверие солдат. Хуже было с офицерами военного времени, большая часть которых не сумели надлежащим образом себя поставить (крайности: высокомерие и панибратство). Солдат чуял в них «ненастоящих» офицеров575.

Необратимые изменения происходили в рядовом составе и его подготовке. К весне 1915 г. был израсходован весь обученный состав армии, добито все ценное. По данным генерала А. А. Брусилова, в каждой роте можно было найти лишь 4—6 рядовых старого состава576. Запасные же части, размещенные в крупных городах, были перегружены «пушечным мясом». По свидетельству генерала Ю. Н. Данилова, были, например, батальоны численностью до 19 тыс. призванных577! В запасных батальонах приходилось едва по одной винтовке на десять человек578. Праздному и бездельничающему солдату открывалась разгульная картина тыла с его бесчисленными соблазнами, бурлившей ночной жизнью, повальным развратом общественных организаций, наглой, бьющей в глаза роскошью, созданной на крови. Уже 1915 г. проходил под знаком торопливой высылки совершенно неподготовленных людей на фронт. «Сначала обучали два месяца, — говорил в Государственной Думе депутат А. И. Шингарев, — потом стали обучать месяц, посылая после четырехнедельного обучения людей малопригодных»579. Армия все более и более превращалась в ополчение. Потери можно было восполнить, но их нельзя было заменить.

В-третьих, некоторая «демократизация» армии. Мобилизации изменили социальный облик офицерского корпуса, влив в него большое число лиц свободных профессий. Социальный состав офицеров военного времени значительно приблизил офицерский корпус к русской интеллигенции и ее понятиям, внес в армию дух политики, начал разрушать ее кастовость, т. е. именно через офицеров военного времени в армейскую среду хлынули вредные для нее повадки и настроения. Не исключено, что именно от них солдаты узнавали и о «предательстве» в верхах.

Таким образом, кризис традиционного общинного сознания крестьян, наметившийся под влиянием модернизации, усилился в годы Первой мировой войны. Структурообразующие элементы массового сознания крестьян подвергались серьезной деформации в период трансформации «человека земли» в «человека с ружьем». В ходе войны произошла депрофессионализация и частичная демократизация 15-миллионной русской армии, в результате чего в условиях ценностного кризиса актуализированными оказались дуалистический код мировосприятия бывших крестьян, стереотип деления мира на «мы» и «они», инстинкты насилия и вседозволенности, склонность к локализации источника зла на представителях враждебной общности («врагах», «чужаках» и т. д.). Армия из основного института государственной власти все более превращалась в неуправляемый сброд, одуревшее и озлобленное человеческое стадо, «пороховую бочку» социальной революции, фитиль которой пытались поджечь все оппозиционные силы России. Лучше других это удалось большевикам, вознесшимся к власти на гребне солдатско-крестьянской революции, одной из сторон которой было разложение армии, состоящей преимущественно из крестьян. Большевизм принял во внимание природу «простонародья»: себялюбие и глубокое, можно сказать, онтологическое безразличие ко всему, что не касается лично каждого конкретного человека. Про россиянина начала ХХ в. можно определенно сказать, что он не коллективист, а антиколлективист; вместе с тем он не индивидуалист, а антииндивидуалист. Как оказалось, из таких «анти-» складывается взрывоопасная для государства и общества масса580.





оставить комментарий
страница15/20
Дата29.03.2012
Размер5,16 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   20
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх