Власть» иИнститута социологии ран (12 ноября 2010 г.) Научный проект «народ и власть: История России и ее фальсификации» Выпуск 2 Москва 2011 icon

Власть» иИнститута социологии ран (12 ноября 2010 г.) Научный проект «народ и власть: История России и ее фальсификации» Выпуск 2 Москва 2011



Смотрите также:
Программа 16 18 ноября 2010 г...
И власть
-
Конституцией РФ в статье 2 закреплено: Человек, его права и свободы являются высшей ценностью...
Методические указания, планы семинарских занятий...
Политика власть право выпуск XIII санкт-Петербург...
Я люблю свой народ, свою страну...
7. Рациональность и власть / Вопросы социологии. Выпуск №6, Москва 1996...
Методические материалы власть занятие. «Что укрепляет и что ослабляет власть?». Автор Иоффе А. Н...
Социология и власть: эпизоду советской истории...
Социология и власть: эпизоду советской истории...
Р. В. Иванов-Разумник "Что такое интеллигенция?"...



страницы: 1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   20
вернуться в начало
скачать

Библиография


В. Л. Телицын


^ ВОЕННЫЙ КОММУНИЗМ:

ВЛАСТЬ И КРЕСТЬЯНСТВО

/ КРЕСТЬЯНСТВО И ВЛАСТЬ


Нам уже неоднократно приходилось писать о всевозможных аспектах, сторонах и поворотах «военного коммунизма»479. Немало сказано о «военном коммунизме» было и нашими коллегами — причем, в различных тематических ипостасях480. Конечно, вести разговоры, писать и дискутировать по вопросам особенностей этого политического курса можно бесконечно. Однако стоит напомнить, что до сих пор в историографии наличествуют три трактовки «военного коммунизма» — традиционалистское, плюралистическое и нонконформистское. (Обозначим их так, хотя у коллег-историков может существовать и иной подход к историографической градации и к терминологии).

К традиционалистам (их можно было подразделить на «умеренных» и «радикалов») вполне возможно отнести тех историков, кто воспринимал военный коммунизм, как экономическую программу существования России в условия кризиса, порожденного Первой мировой и Гражданской войнами, революциями 1917 г., интервенцией против «молодой Советской республики» и блокадой со стороны «империалистических государств». Традиционалисты напрочь отвергали даже саму мысль, что в политике большевиков могли присутствовать элементы не просто вынужденности, но и теоретических разработок учения марксизма481.

К плюралистическому направлению стоит отнести исследователей, которые уже допускали в «военно-коммунистической» политике совмещение двух составляющих — вынужденности и обусловленности, т. е. меры, вызванные тяжелым экономическим положением страны, переплетались с методами переустройства общества на основе эгалитарной морали. Подобный «допуск» был свойственен работам конца 1980-х — начала 1990-х гг. 482.

И, наконец, третье направление, здесь превалирует идея о том, что «военный коммунизм» есть не что иное, как реализация большевистских идей на практике483.

Конечно, можно дать и иную характеристику этим трем направлениям, в частности, последнее можно определить не иначе как радикальное. Но это не правильно. Научная мысль требует развития, и это направление исследований также поможет осветить «военный коммунизм» со своей точки зрения, оперируя своими аргументами.

Повторим, каждая из указанных точек зрения имеет право на существование. Но в данной статье мы бы хотели остановиться несколько на иных аспектах, которые, конечно, так или иначе, выведут нас на ту или иную линию восприятия и объяснения военного коммунизма. Для нас важны положительные и отрицательные стороны этой политики. Оговоримся сразу, «за» и «против» мы будем оценивать не с позиции приемлемой лично для нас трактовки военно-коммунистической политики, а важности ее для государства, для населения России, для самого многочисленного общественного слоя — крестьянства.

Итак, государство, к созданию которого большевики приступили в 1917 г., имело своей целью равноправие всех и каждого, средства достижения — ликвидация эксплуатации, а значит и всех институтов, эксплуатацию эту порождающих. Ликвидации в первую очередь подлежали частная собственность на землю и средства производства, товарно-денежные отношения и возможность общества (и отдельных общественных слоев) влиять на власть и на изменение ее политического курса. Все эти аспекты, так или иначе, влияли на состояние крестьянского хозяйства, на настроения крестьянства России484.

Политика, осуществляемая большевистской властью, начиная едва ли не с 25 октября 1917 г.: провозглашение земли, как общенациональной ценности, национализация промышленного производства, огосударствление банковской системы, радикализация системы распределения продуктов и товаров по карточной системе — от социально уравновешенной к классовой структуре, выстраивание особых отношений с крестьянством485.

Именно эта политика могла не просто дать возможность реализовать теоретические постулаты большевиков на практике, эта политика была внутренним содержанием большевистской власти, стержнем всех ее действий на протяжении первых революционных лет. Да, это был настоящий эксперимент, у большевистского правительства не было перед собой никакого образца. А если бы и был? Стали бы они срисовывать все один к одному? Например, с Парижской коммуны?

Большевики не учли в своих построениях только одного, того, что политика эта не вызвала восторженных чувств во всех социальных стратах. В первую очередь, недовольство проявляли крестьяне, которых сначала обнадежили «Декретом о земле», но потом достаточно быстро все свели под контроль государства над земельными ресурсами (Закон о социализации земли), добавив ко всему обременительные для деревни продразверстку, трудовые и гужевые повинности, налоги на содержание коммуникаций, реквизиции лошадей, и проч. 486.

Все объяснения большевистских властей сводились к тому, что крестьянство должно (более того — обязано) потерпеть все трудности, пока идет Гражданская война. Но всему есть предел, в том числе и терпению крестьянства, которое могла понять, что Красную армию надо кормить, обувать и одевать, и что ведущее значение в этом отводиться именно деревне (дававшей армии и хлеб, и фураж, и сырье для производства обмундирования). Но крестьянин не мог уяснить того, почему размеры разверсток растут в геометрической прогрессии, и почему большая часть того, что изымается властями из его хозяйства, либо не идет далее местных управленческих структур, распределяется не в армейских частях, а среди беднейших слоев, среди чиновников. Но самое главное, чего не понимал крестьянин, почему, как правило, 1/3 собранного им урожая и отданного продотрядам, сгнивало где-то на промежуточных станциях. Крестьянин в этом случае даже не вспоминал об обещаниях и расписках властей, согласно которым его, в далеком будущем (которое, кстати, так и не наступило), обещали обеспечить товарами промышленного производства. Они не могли перевесить то возмущение крестьянина, которое он испытывал, видя, как пропадает результат его труда.

Крестьяне вообще представляли для большевиков наибольшую опасность, поскольку являли собой не только источник хаоса, но и тот социальный страт, который не желал подчиняться «учету и контролю».

Но власть не сразу (по крайней мере, в первый год большевистской диктатуры), обратило столь пристальное внимание на крестьянские протесты, вспыхнувшие в России едва ли не через месяц после Октября 1917 г. (рано или поздно крестьян все равно утихомирят — силой, угрозами или уговорами; вперемежку с незначительными подачками), гораздо важнее была борьба с мешочниками, появление которых означало, что столь ненавидимый большевиками рынок и товарно-денежные отношения (правда, в упрощенной форме) продолжали существовать487.

Мешочники (они же, по советской терминологии — спекулянты; хотя ставить их в один ряд можно было только что с большой натяжкой) воспринимались, как враги революции, которые могли исключительно своим социально-экономическим влиянием, своей хозяйственной ролью свести на нет все усилия пролетарского государства по реализации экономической модели существования общества.

Но мешочники оказались едва ли не единственной возможность существования городских слоев, способных осуществить взаимосвязь обывателя с деревней. Мешочники, по сути, выполняли функции государства, решая проблему (конечно, очень примитивно) снабжения деревни промышленными товарами, а города — хлебом. Власть столкнулось с объективным фактом существования рынка даже тогда, когда искусственно исчезал элемент-посредник — денежные знаки.

Мешочники оказались не только в роли спасителей города, городского населения, но и крестьянства, т.к. могли хоть в какой-то мере удовлетворять запросы крестьянства в товарах промышленного производства.

Понимала ли власть, что мешочники (сами того не подозревая) являлись последним буфером, удерживающим страну от полнейшей катастрофы, могущей вырасти из глобального столкновения города и деревни? Думается, что нет, власть не понимала (или пришла к этому пониманию через год-два после Октября 1917-го). Иначе, как объяснить, что мешочники, как и крестьяне, спасающие страну от голодного коллапса, подвергаются столь чудовищным репрессиям, что их, по сути, зачисляют в ранг «врагов народа».

«Военный коммунизм» позволил большевика удержаться у власти. И в этом его — с позиции большевиков — плюс. В конце 1920-го — начале 1921 гг. большевики неожиданно «признали», с оговорками, что политика их все-таки была ошибочной, поскольку итог ее — массовое недовольство крестьян. Но признание это — постфактум, большой роли оно в самооценках большевиков не играло (поскольку они уже относительно прочно держали власть). «Военный коммунизм» уже сыграл свою роль, в новых условиях (перехода Гражданской войны в иную стадию), необходима была реформа внутренней политики, политики по отношению к крестьянству, в противном случае большевистской власти действительно грозил серьезный кризис. Большевистская власть не желала терять такого союзника, как крестьянство. Именно благодаря последнему властям удалось удержать победу в Гражданской войне. И перетяни третью силу (крестьянство) вновь в антисоветский лагерь, непонятно, сколько еще продолжались бы столкновения на бескрайних просторах империи.

«Минусы» военного коммунизма, но — с позиции государства. Экономическая составляющая военно-коммунистической политики порождала у части общества откровенно иждивенческие настроения, и слой государственных иждивенцев постоянно увеличивался. Причем, каждый стремился урвать, как можно больше за счет производящего слоя — крестьянства (иных производителей в стране на то время не было), не считаясь с тем, какие усилие были потрачены все тем же крестьянством и мешочниками на производство и транспортировку продукта.

С другой стороны росло недовольство в тех слоях, которые оставались производителями продуктов, в крестьянстве. Их число постоянно уменьшалось, тогда, как нагрузки все время увеличивались.

Еще один «минус» — рост бюрократического аппарата, т.к. все острее и острее вставал вопрос о всеобщем учете и контроле, о распределение и объемах требуемого продукта. Бюрократический аппарат и сам оказался одним из первейших потребителей, причем его потребности все время росли, так как росла и сама его численность. Удивительный факт, но именно в годы военного коммунизма, как ни странно получила практическое подтверждение известная поговорка: на одного крестьянина приходилось семь чиновников.

И еще одно неудобство — рост армии, и это продолжалось до начало 1920-х гг., когда после объявления нэпа властям пришлось в законодательном порядке сократить вооруженные силы Советской России ровно в десять раз. Правда, сокращения не коснулись спецслужб и структур близких к ним. Это, в принципе, закономерно, т.к. кроме бюрократического аппарата, властям для отстаивания своей линии был крайне необходим репрессивный инструментарий, причем такой, который был бы способен охватить все возможные сферы общества, дабы не допустить малейшего неповиновения. Здесь интересен один важнейший аспект отношения крестьянства к воинской службе в условиях Гражданской войны. Уже много и очень подробно писалось о том, какую роль сыграли в послереволюционные годы мобилизации — как в Красную, так и в Белую армии. Да, для ряда политических кругов мобилизации оказались той последней каплей, которая свела на нет все их усилия за политическое лидерство. Однако, крестьянство, составляющее подавляющее большинство военнослужащих, как в том, так и в ином противостоящих лагерях, по своему, с деревенской основательностью подходило к военной службе: если оно было хорошо обмундировано (особенно в зимние месяцы), хорошо и регулярно накормлено, то, даже с учетом трудностей времен Гражданской войны, крестьянская масса готова была нести службу и в точности выполнять все требования командования488.

Военно-коммунистическая модель порождала довольно таки странные коллизии: государство утрачивало свойственный ему классово-эксплуататорский вид, но трансформировалось в бюрократическую структуру, где роль «эксплуататоров» отводилась управленцам, действующим не менее безжалостно, чем представители ликвидированных революцией классов, особенно против тех, кого рассматривали, как «низкое сословие» (естественно, крестьянство).

Элемент «пролетарский» напрочь вылетал из конструкций «пролетарское государство» и «пролетарская диктатура», что, впрочем, совершенно естественно, учитывая политику государства в сфере внутренней (антикрестьянской) политики. Вообще, термин «пролетарский» для России начала ХХ в. можно было использовать крайне осторожно. Нет необходимости разворачивать эту тему, вокруг которой было поломано столько копий. Достаточно лишь напомнить о двух моментах — о том, что пролетариат не превышал 10—15% от общей численности населения страны, а во вторых, он был настолько прочно связан с деревней, что классическое определение К. Маркса вряд ли вообще применимо к России489.

По нашему мнению, и подобранный В. И. Лениным термин «военный коммунизм», как, впрочем, и определение А. А. Богданова «военный социализм» не совсем точно отражает содержание и характер большевистской политики первых революционных лет490.

Правильнее характеризовать эту модель государственного устройства, как идеологический этатизм. Под этим, несколько необычным названием кроется простая истина — отношения в государстве выстраивались исходя сугубо из интересов власти, с ориентацией исключительно на ее, власти, идеологические установки, с которыми правящая партия и решила выстраивать взаимоотношения с обществом, с его слоями — от самых многочисленных (крестьянство), до исчезающих — помещики, священники, и проч.

Конечно, критика большевистского «военного коммунизма» вполне оправдана, но только тогда, когда речь идет о сравнении этой модели с иной, с той, которая действительно могла быть направлена на вывод страны из интегрального социально-политического кризиса.

В нашем же случае, при выявлении «плюсов» и «минусов» можно только удивляться тому, как большевикам удалось выдерживать свою линию на сохранение (и даже развитие) политики, что, в сущности, и позволила создать большевистское государство.

И совершенно право оказалось радикально настроенная часть большевистского руководства, которая не допускала даже намека на возможность ослабления военно-коммунистической политики, ослабления или изменения политики с крестьянством, что могло привести к расшатыванию всей системы491. Такая выдержка много стоит.

Итак, «плюсы» «военного коммунизма», с позиции важности такой политики явно перевешивали все «минусы». Государство нашло ту форму взаимоотношения с обществом, которая устраивало именно государство (впрочем, и некоторую часть самого общества). Политика эта имела и свою традицию, и свою новационную составляющую, что касается традиций, то патерналистские настроения являли собой бесспорный, обязательный элемент всей российской истории. И «военный коммунизм» со своим патерналистским приоритетом прекрасно вписывался в общую канву исторического развития российского государства. То есть, патернализм большевистской политики был поддержан со стороны части обывательских кругов, большинство представителей которых и не стремились к независимости от государства. В этом плане важно акцентировать внимание и на том факте, что и в крестьянской среде было немало тех, кто готов был безоговорочно поддержать власть. И не потому, что последняя объявила о национализации земли и передачи ее в бессрочное пользование (о «Декрете о земле» скоро все забыли, да и прирезки составляли буквально десятые доли десятины). Большевистских сторонников в среде крестьян вдохновляло то, что государство брало на себя обязанность поддерживать бедноты, ничего не требуя (кроме готовности умереть за идею, а это, как известно, не более чем риторика) взамен: ни дешевого хлеба, ни дармового фуража, ни бесперебойных трудовых повинностей. За бедноту все тяжести военного коммунизма были переложены на более состоятельных крестьян, которые еще и содержали эту бедноту (часть продразверстки шло в комбедовские фонды).

К вопросу о новациях в военном коммунизме. (Вопрос этот несколько отводит нас от основной темы — власть и крестьянство, но без его, хотя бы краткого освещения обойтись нельзя.) В работах историков, исследующих философскую составляющую большевизма, настойчиво повторяется тезис о том, что последний есть порождение Запада, западноевропейской общественной мыли. Конечно, марксизм, бесспорно, зародился на Западе, его составные элементы имеют многовековую историю, и прорабатывались под воздействием западноевропейских революций XVIII—XIX вв.

Но ни в какой другой стране марксизм не нашел столь питательной почвы для своей реализации (как в радикальном, так и в несколько умеренном исполнении) кроме как в России. Иными словами, именно здесь, в России почва для его развития оказалась столь «плодородна», что он стал государственной идеологией.

«Плюсы» и «минусы» «военного коммунизма» прекрасно реализовались и при решении более глобальной задачи, к решению которой большевики основательно приступили, начиная с конца 1920-х гг., когда речь шла о восстановлении основных структур и модулей Российской империи, правда уже под иным названием — Советский Союз. Но смена названий не меняла основного содержания, поскольку только имперская политика могла удержать «в узде» многочисленные «колонии», да и порядок в самой «метрополии». И в этом не было ничего экстраординарного.

Как известно, России приходилось в своей истории неоднократно переживать кризисы своего имперского устройства (три самых известных — начало XVII в., вошедший в историю, как «Русская смута»; русские революции начала ХХ в.; и, наконец, революционные потрясения 1990-х гг.). И только возвращение к имперской политике давало возможность сохранения страны. И это не вина, это не беда, это закономерность российской истории. И большевистское руководство, даже находясь под влиянием ряда субъективных факторов — в частности, отрицания колонизации, как социально-политического феномена, подсознательно проводила политику, направленную на восстановление имперских традиций в государственном устройстве России.

Конечно, процесс этот растягивался на долгие годы, подразделяясь на периоды наступления и отступления, обострения общественных отношений, усиления и ослабления (временно) государства, но всегда — перманентного движения к единственной цели.

Отношение к государственным формам и взаимоотношению власти и общества всегда отличало Россию от стран Запада. Особенно ярко это проявлялось в годы социальных потрясений, когда российский обыватель оказывался в растерянности от стоящих перед ним задач по самосовершенствованию общества, перепоручая решения этих сложнейших, но в то же время очень деликатных проблем властям. На Западе имел место обратный процесс — заинтересованность граждан превалировала над идеями патернализма, и дело заканчивалось заключением нового «общественного договора».

Пожалуй, счастливым исключением можно считать революцию 1990-х гг. Конечно, и в этот распад империи не обошлось без гражданской войны (правда, в основном на окраинах бывшего СССР), без введения элементов «военно-коммунистической» системы. От мер последней отказались сразу, когда стало понятным, что первые шаги в этом направлении потребуют своего логического продолжения. Ставка на рыночные регуляторы, быть может, более радикальные, давала возможность быстрее отказаться от придания государству абсолютной власти над обществом.


Библиография


Ж. Т. Тощенко


^ ПАРАДОКСАЛЬНОСТЬ ЭКОНОМИЧЕСКОГО СОЗНАНИЯ И ПОВЕДЕНИЯ

РОССИЙСКОГО КРЕСТЬЯНСТВА


В сельском хозяйстве происходят глубокие, подспудные, латентные процессы, которые на первый взгляд не очевидны, но они имеют огромные социальные последствия. Они далеко неоднозначны, противоречивы, имеют огромную специфику во многих районах страны. Особенно если к этому имеет отношение национальный и даже конфессиональный фактор.

Однако многие исследования, посвященные российскому селу, не охватывают во всем многообразии происходящие в нем процессы. В ряде из них имеет место апелляция к прошлому, что само себе важно, но не достаточно, а главное — не соответствует потребностям времени. В других работах преобладают некие схемы, модели, которые выражают пожелания и взгляды авторов, но которые нередко мало имеют общего с реальной действительностью. Умозрительность их выводов не может удовлетворить взыскательного читателя и знатока сельской жизни. В третьих публикациях делается акцент на острые, злободневные проблемы сельской жизни, часто оставляющих читателя в раздумье — а что [Здесь и далее выделения в тексте сделаны автором — Прим. ред.] надо делать, как решать эти неотложные проблемы. Надо также отметить, что в отечественной литературе еще мало монографических исследований, которые были нацелены на комплексное решение экономических и социальных проблем села, ибо прежние исследователи аграрной сферы или перестали ей заниматься или перешли на другие актуальные темы. Но есть один кардинальный недостаток многих исследований — они не (мало) уделяют внимания тому, что происходит в сознании российских крестьян, что их тревожит, что волнует, на что они надеются, и как они намерены строить свое будущее. В конечном счете, они, как и все люди поступают так, как думают. Как оценивают действительность, какой приговор ей выносят.

Именно поэтому исследования общественного сознания крестьянства приобретают особую актуальность и значимость.

Анализ имеющейся информации позволяет утверждать, что главной проблемой общественного сознания крестьянства является его парадоксальность, которая в почти одинаковой степени касается бывших колхозников, рабочих совхозов, нынешних фермеров и работников сельскохозяйственных акционерных обществ. Каково же оно на самом деле? Рассмотрим данные, полученные в Институте экономики и организации промышленного производства СО РАН (см. таб. 1)

^ Таб. 1. Распределение ответов на вопрос: «Как изменились, по Вашему мнению, за годы реформ Ваши возможности?» (в % к числу опрошенных)492

ВОЗМОЖНОСТИ

УЛ

УХ

Н/И

Т/С1

Иметь полную работу

2,4

60,0

33,3

4,3

Работать по своей специальности, профессии

3,9

57,6

32,4

6,1

Работать в полную силу

7,8

49,0

35,4

7,8

Проявлять свои способности, знания, инициативу

10,9

40,1

35,0

14

Хорошо зарабатывать

6,8

70,5

15,7

7,0

Заниматься тем, чем хочется

24,6

24,8

25,1

25,5

Влиять на результаты работы своего предприятия

9,8

29,2

35,3

25,7

Не зависеть от начальства в решении производственных вопросов

10,1

28,5

40,7

20,7

Принимать участие в управлении предприятием

9,2

27,0

37,7

26,1

Отстаивать свои трудовые права и интересы

14,7

42,0

23,9

19,4

Стать самостоятельным хозяином, собственником

29,1

22,4

26,4

22,1


Из этих локальных, но представительных данных можно сделать вывод о парадоксальной ситуации: возможность стать самостоятельным хозяином признает почти каждый третий крестьянин, и в то же время 70,5% оценивает ухудшение возможности зарабатывать, 49% — работать в полную силу, 60% — иметь полную работу. Иначе говоря, право на самостоятельность, на инициативу не реализуется в реальной жизни. Более того, оно сопровождается серьезными издержками и ухудшением социального настроения, социального самочувствия.

А как объяснить такое парадоксальное отношение к такому феномену, особенно рекламируемому официальной властью, когда передача земли в частную собственность в наименьшей степени поддерживается именно крестьянством? Почему гораздо больше желающих наделить людей землей среди городских жителей и среди так называемой демократической интеллигенции? А крестьяне не хотят. По данным З. И. Калугиной, только 19,2% опрошенных крестьян согласны с тем, что земля должна быть предметом купли-продажи при 8,3% частично согласных и 58,5% отрицающих такую возможность (14% затруднились сформулировать свое отношение)493. Почему?

Это объясняется рядом как объективных, так и субъективных причин. К объективным следует отнести условия хозяйствования (стоимость техники, средств агрохимии, удобрений и т. д.), отсутствие государственной поддержки сельскохозяйственного производства, высокие налоги, незащищенность прав собственника, монополизм перерабатывающих, заготовительных и обслуживающих предприятий, которые делают нерентабельными, неэффективными и даже бессмысленными многие попытки хозяйствования на земле. Эту ситуацию усугубляют субъективные причины, связанные с тем, что фермерство — тяжелый, напряженный, непрерывный труд, в то время как в колхозе и совхозе работнику был обеспечен хоть и небольшой, но регулярный доход, упорядоченный и регламентированный труд, позволяющий жить хоть бедно, но спокойно, без особых напряжений, коллизий и страстей. А если к этому добавить те социальные гарантии, которые были созданы при советской власти в виде детских и общеобразовательных учреждений, очагов культуры, библиотек, организаций здравоохранения и т. д., то крестьянин никак не может понять, как будут обеспечиваться эти социальные нужды при индивидуальном хозяйствовании. Вот и получается парадокс — колхозы — это прошлое, фермерство — будущее, а кормить людей надо сегодня, не откладывая это на потом. Попытки же отложить это на «потом» приводят к тому, что рынок потребления заполняется западными товарами и услугами, усугубляя и без того тяжелейшее положение российских сельхозпроизводителей.

Этот парадокс имеет достаточно губительные последствия. С середины 1990 гг. происходит сокращение числа тех, кто рискнул стать фермером, причем реальным, не про «запас». Имеющийся опыт убеждает, что тысячи крестьян, не выдержав гнета искусственных препятствий, незащищенности от нравов дикого рынка, вынуждены бросить землю, возвращаться в город или в бывшие совхозы и колхозы к прежним занятиям — безрадостным, но и бесхлопотным. А если еще учесть, что значительный процент фермеров трансформировал свое хозяйство в примитивные натуральные хозяйства, которые даже в отдаленной степени никакого отношения не имеют к идее их товарности, то картина аграрного запустения становиться еще более впечатляющей. Следует отметить и такой парадоксальный факт: достигнув пика числа фермерских хозяйств в 1994 г. (282,7 тыс.), количество число фермерских хозяйств, прекративших свою деятельность, начало падать, достигнув в 2009 г. 195 тыс.494

В результате мы имеем печальный итог. Если 1991 г. сельскохозяйственные предприятия закончили с уровнем рентабельности в 43%, то в 1995 г. — число убыточных хозяйств выросло в 20 раз, а к 2005 г. уменьшилось в два раза, а в к 2005 г опять увеличилось (См. таб. 2).

^ Таб. 2. Убыточность сельскохозяйственных предприятий России в 1970—2005 гг.495

Год

Число убыточ. хоз., тыс.

Доля убыточ. хоз.,

в % от общего числа

1970

2,9

13

1980

16,8

71

1990

0,7

3

1994

15,9

59

1995

15,4

57

2000

14,1

51

2003

10,8

49

2005

7,6

40


И если к этому добавить тот факт, что в структуре сельскохозяйственного производства 41% продукции в действующих ценах производили сельхозпредприятия, 57% — личные подсобные хозяйства и только 2% — фермеры, очевидно, что сельское хозяйство находится в тяжелейшем положении. Это, в свою очередь, не может привести к парадоксам и деформации экономического сознания и поведения крестьян. Одним из них стал достаточно значительный процесс неоархаизации крестьянских хозяйств, в которых возродились устаревшие формы хозяйствования и которые намертво привязывали членов личных и фермерских хозяйств к земле, не давая вести независимую жизнь, обрекая людей на новые формы несвободы, ставя под сомнение любые «отклонения» вроде отдыха или лечения, требующие отключения от хозяйства на некоторое время496.

С точки зрения истории, противоречивость поведения крестьянства была заложена в момент принятия решений о всеобщем массовом его кооперировании в 1929г., что положило начало внедрению колхозного строя в сельское хозяйство. Это решение проигнорировало складывающуюся достаточно эффективную ситуацию с появлением массового хозяина на земле. Как показал анализ реальной жизненной ситуации, в 1920-е гг. во многих губерниях и волостях функционировало по 14—16 различных форм кооперации: от семеноводческих и снабженческих до товариществ по совместной обработке земли, от сбытовых объединений до коммун, в которых было обобщено все, вплоть до бытовых услуг. И все эти формы хозяйствования жили, функционировали, соревнуясь между собой в деле эффективности и социального развития497. Можно только предположить, что если бы это многообразие было сохранено, поддержано, то не был бы столь трагичным и исторически бесперспективным избранный советской властью путь.

В условиях начавшего функционирования колхозного строя сознание и поведение крестьянства среагировало следующим образом: личное хозяйство стало рассматриваться как производное от общественного. Но затем, не создав рациональных и эффективных, понятных крестьянину форм сочетания личных и коллективных интересов, усугубленных непрекращающимися грубейшими ошибками в аграрной политике, сознание крестьянства совершило ползучую трансформацию, в свете которой коренным образом изменилась основная установка на соотношение личного и общественного. В 1950—1960-е гг. начинает складываться новая идеология — теперь коллективное хозяйство становится частью личного подсобного хозяйства. Именно эта идеология привела к массовому воровству, «растащиловке» общественного добра, к игнорированию и забвению коллективных и общинных ценностей498.

Одновременно мы наблюдаем, как в попытке «бежать впереди паровоза», в угоду сомнительным, но очень «современным» концепциям происходит профанация идей собственности на землю. С одной стороны, не принесло желанных плодов разделение на паи земель и собственности колхозов и совхозов — это не приблизило крестьян к пониманию своего предназначения. Зато этот процесс имел самые разрушительные последствия — запустение земель, резкое снижение товарности сельского хозяйства, катастрофическое снижение поголовья скота, падение урожайности и массовая натурализация личного хозяйства сельских жителей. Достаточно сказать, что за 1990гг почти 30 млн га или на 1/4 сократились посевные площади, более чем на 50% поголовья продуктивного скота, на 40—60% — парк основных видов сельскохозяйственных машин. За этот же период капитальные вложения в АПК (в сопоставимых ценах) уменьшились в 20 раз, объемы мелиоративных работ в 30 раз499. С другой стороны, непродуманная тактика продажи земли привела, как в Саратовской области, к удивительному явлению: когда земли сельскохозяйственного назначения стали продавать за суммы, которые даже не оправдывали затрат на проведение торгов. Вот несколько примеров. В Вольском районе 160 га было продано за 4 000(!) руб., а в Саратовском районе на аукцион был выставлен участок в 27,3 га за 490 руб.(!)500. Продажа ради продажи? Опять желание быть передовиком, вовремя отчитаться и отрапортовать? Или уж очень специфическая позиция губернатора (в ту пору там был Аяцков)?

^ О парадоксальности в отношении к земле, ее будущему и настоящему свидетельствует другой не менее показательный факт. В 1995 г. во время всероссийского опроса был задан вопрос: «Как Вы относитесь к созданию в Вашем районе крупных частных землевладений?» Только 28% согласились на такую перспективу. Чем не парадокс: я за частную собственность, но против частных собственников, особенно крупных. Но ведь так не бывает и не будет. Введение института частной собственности уже ведет к тому, что сельчане сталкиваются с реальным фактом отъема под разным предлогом земель. Хотел бы этого кто или не хотел, нравиться это кому-то или нет — приход рыночных отношений и в сельскохозяйственное производство в начале 2000-х гг. воплотился в виде предпринимателей и крупные землевладельцев. Только в Подмосковье, по данным С. А. Кузьмина, с 2002 по 2005 гг. произошло фактическое перераспределение земель бывших колхозов и совхозов, перешедших под контроль 15—20 коммерческих структур501. Вот и возникает парадокс: мы за рынок, против тех, кто представляет этот рынок в сфере земельных отношений, а на деле идет не внедрение рыночных отношений, а криминализация сельской экономики, получил широкое распространение латифундизм, при котором крестьянин попадает в полную зависимость от нового земельного собственника, но без прежних социальных гарантий и социальной защиты, которым он обладал даже при советском строе. Ситуация в сельском хозяйстве осложняется тем, что нет никакой внятной государственной аграрной политики, в которой бы учитывался не только интерес новых собственников, но и интерес крестьянина.

В этих условиях не мог не сформироваться колоссальный парадокс: проводимые аграрные реформы не только не содействуют формированию рыночного сознания и поведения работников, но практически разрушает его в виде фактической ликвидации трудовой мотивации. Заработная плата перестала быть для крестьян основным источником существования. Разрушена связь зарплаты с результатами и квалификации труда. Полностью отсутствуют (и не поддерживаются) моральные стимулы к труду, резко сократились возможности решать социальные проблемы жизни крестьян. Следствием этого явилось резкое снижение мотивации к профессиональной, качественной и эффективной работе, а также огромное уменьшение престижа труда в сельскохозяйственном производстве, особенно среди сельской молодежи. Согласно опросам, проведенным в Башкирии в 2006—2007 гг., 59,2% сельских жителей не хотели, чтобы их дети жили и работали на селе502.

В этой ситуации весьма показательно то бесправие, в котором находятся сельские пенсионеры. О какой защищенности, обеспечении их прав может идти речь, когда после разгона колхозов и совхозов и превращения крестьян в собственника, 28% пенсионеров не имеют документов на выделенные им паи, 14% — затруднились ответить и 3,5% вообще не знают, имеются ли у них земельные паи503. Кстати, на наш взгляд, именно сельский пенсионер является ярчайшим выразителем парадоксального социального положения: многолетняя жертвенность, работа на общество, воздержанность и ограничение повседневных социальных потребностей, с одной стороны, и полное забвение, отсутствие элементарных забот и обеспеченности, с другой, стали трагедией для современных пожилых жителей села.

Очевидно, что до тех пор, пока государство не будет стимулировать и поддерживать тех, кто производит, в сознании крестьян не сложится убежденность, что работа на земле может быть не менее признательной и доходной, чем любой другой труд (а в ряде случаев может быть даже перспективней и приоритетней). В такой ситуации, особенно при вступлении во Всемирную торговую ассоциацию, ничто и никто не гарантирует успех рыночным преобразованиям на селе.

В целом итогом аграрных преобразований может стать еще два парадокса. Во-первых, вместо неэффективного государственного сектора экономики на селе общество получило неэффективный частный сектор. К итогам ошибочного, формального проведения аграрных преобразований стоит добавить и тот факт, что крестьяне в своем большинстве почувствовали утрату многих прошлых своих преимуществ по сравнению с навязанным им настоящим положением. Во-вторых, вместо проектируемого расцвета фермерских хозяйств и акционированных коллективных хозяйств произошла экспансия мелкотоварного производства, когда лицо сельского хозяйства России стали олицетворять личные подсобные хозяйства (напомним — они дают от 50 до 60% сельхозпродукции). Именно эта категория сельхозпроизводителей смогла за 1990-е гг. удвоить объемы производства и товарности. Этим показателям можно было бы радоваться, если бы расцвет мелкотоварного производства не сопровождался процессом натурализации хозяйств, возвратом к бартерным формам обмена, снижением технической оснащенности, несоблюдением требований агротехники, обострением социальных проблем504.

Все это позволяет сделать вывод, что вопреки всем обещаниям, прожектам, проводимым реформам жизненных препятствий в крестьянской судьбе стало больше. Но весь трагизм крестьянского сознания состоит в том, что труженики села не видят выхода из сложившейся ситуации, ибо преодолеть те преграды, которые воздвигнуты на их пути, им не под силу. И пока только единицы из них оценивают происходящее на селе как позитивные изменения505.

Провозглашенное преимущество рыночных отношений на селе не может само по себе пробить дорогу. Если они не будут социально ориентированы, людей ждут (вернее значительную часть сельского населения) и нищета, и обездоленность, и отчаяние. А это в свою очередь сопряжено с возможными социальными катаклизмами, хотелось бы это кому-нибудь или нет. Так что в российском обществе есть очень небольшой выбор — или дорога первоначального (кровавого, мерзкого и очень длительного) накопления капитала с надеждой на светлое будущее через неведомое время, или регулирование рыночных отношений, пересмотр форм и методов экономической политики. И если к первой дороге не надо прикладывать руки (мол, сама история выведет нас на путь зажиточной жизни), то для второй следовало бы приложить немало усилий, чтобы вырулить на путь, достойный человека ХХI в.

Таким образом, значительный вклад в эту парадоксальную сумятицу происходящего внесли сумбурные, противоречивые концепции ученых, представляющих различные догматические, популистские или слепо копирующие чужой опыт идеи. Опыт сельского хозяйствования в России в 1990—2000 гг. убедительно доказал, что, во-первых, нельзя, даже руководствуясь самыми благими намерениями, ускорять ход преобразований, игнорировать уроки мирового опыта, отрываться от жизни. Во-вторых, научный и политический экстремизм, основанный на абсолютизации монетаристских методов и не учитывающий всего спектра современных воззрений, не может привести к успеху.

Следовательно, парадоксальность нынешней и завтрашней социально-экономической ситуации, а соответственно — экономического сознания и поведения крестьян — состоит в том, что объективные и субъективные силы исторического процесса действуют в разных, а иногда в прямо противоположных направлениях, что не придает стабильности и уверенности в скором решении насущных проблем российского общества.





оставить комментарий
страница13/20
Дата29.03.2012
Размер5,16 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   20
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх