Власть» иИнститута социологии ран (12 ноября 2010 г.) Научный проект «народ и власть: История России и ее фальсификации» Выпуск 2 Москва 2011 icon

Власть» иИнститута социологии ран (12 ноября 2010 г.) Научный проект «народ и власть: История России и ее фальсификации» Выпуск 2 Москва 2011



Смотрите также:
Программа 16 18 ноября 2010 г...
И власть
-
Конституцией РФ в статье 2 закреплено: Человек, его права и свободы являются высшей ценностью...
Методические указания, планы семинарских занятий...
Политика власть право выпуск XIII санкт-Петербург...
Я люблю свой народ, свою страну...
7. Рациональность и власть / Вопросы социологии. Выпуск №6, Москва 1996...
Методические материалы власть занятие. «Что укрепляет и что ослабляет власть?». Автор Иоффе А. Н...
Социология и власть: эпизоду советской истории...
Социология и власть: эпизоду советской истории...
Р. В. Иванов-Разумник "Что такое интеллигенция?"...



страницы: 1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   20
вернуться в начало
скачать

Библиография


В. Н. Пискун


^ УКРАИНСКИЕ КУЛЬТУРНЫЕ ТРАДИЦИИ

В КРЕСТЬЯНСКОМ БЫТУ РОССИИ:

ИСТОРИЧЕСКИЙ РАКУРС


Вопрос о взаимоотношениях российского крестьянства, как основного социального сообщества, и власти в истории России ХХ в. является кардинальным вопросом российской истории и, что особенно важно, он также является главным в понимании модернизационных процессов, осуществляемых в экономике.

Российская историческая наука за последние двадцать лет накопила значительный опыт в изучении этого вопроса как в концептуальном плане, так и источниковедческом. Работы ведущих российских и зарубежных историков, занимающихся изучением крестьянского вопроса и аграрных отношений (Теодора Шанина, Виктора Данилова, Владимира Булдакова и других), заложили основы новых подходов в изучении взаимоотношений крестьянства и власти. Несмотря на проделанную работу, освещение некоторых проблем остается «за кадром» исследовательских интересов.

На мой взгляд, историю российского крестьянства в ХХ в. нельзя рассматривать, не учитывая гомогенности границы распространения «русскости» крестьянина, тех миграционных процессов и изменения границ государства, в пределы которого волей или неволей попадали, в том числе, и крестьяне с иным культурным типом хозяйствования.

Как известно, одним из мощных составляющих российско-крестьянского сообщества являются украинцы. Никакие процессы, происходящие в России в ХХ в., нельзя себе представить без участия украинского крестьянина и его культурных взаимосвязей на пограничье поселений и в этнически целостных зонах проживания. Такими зонами «культурной экспансии» наиболее ярко проявляющейся в способах хозяйствования являются: Белгородская, Воронежская, Курская губернии, Дальний Восток, Сибирь, Среднее и Нижнее Поволжье, Ставрополье и Кубань. Историки отмечают несколько миграционных волн из Украины в Россию426. Интенсивность переселений усиливается после реформы 1861 г. Например, первые переселенцы в Приморье прибыли летом 1886 г. Только в нынешнем Спасском районе они возвели 21 село (в частности, Спасское, Гайворон, Дубовське, Красыливка и др.)427. По данным первой всероссийской переписи населения за пределами девяти украинских губерний проживало 5 375 тысяч украинцев. 1305 тыс. украинцев насчитывалось на Кавказе, на Кубани — 909 тыс., в Ставрополье — 320 тыс., в Сибири и на Дальнем Востоке — 223 тыс., в Нижнем Поволжье — 400 тыс., в Южном Приуралье — 46, 5 тыс.428 Столыпинская аграрная реформа стала толчком не только миграционного потока из Украины в азиатскую часть России, но и изменила само отношение крестьянина к земле как частной собственности и основе свободы личности. Государство, выступившее инициатором переселения, не всегда придерживалось обещанных льгот и декларируемой материальной поддержки. В последствии, в период революции 1917 г. крестьянин станет основным действующим лицом всех революционных потрясений и неотъемлемой составляющей украинского национально-освободительного движения в России.

Изучая представления об этнической номинации и этничности, А. С. Мыльников подчеркивал, что сущность этничности является «концентрированным выражением этнизированности публичной и частной человеческой деятельности постольку, поскольку эти функции обладают качеством включенности в определенный этнокультурный контекст… мнимая «неуловимость» этничности, отражающаяся в сфере этнической психологии, реализуется в виде обусловленных объемом знаний эпохи, а потому не остающихся неизменными, представлений о специфике материальных и духовных форм культуры данного этноса, отличающих его от других, в том числе и близкородственных этносов»429. Этнознаковые средства культуры различны, но язык культуры — это в первую очередь выражение содержания как на сознательном так и подсознательном уровнях.

Самосохранение украинских культурных традиций в крестьянском быту России всецело зависит от временной удаленности сообщества от материнской культуры, количественной представленности ее носителей и взаимоотношения с властью по линии сохранение (самосохранение) — затирание или ликвидация возможностей для удовлетворения культурных запросов (прежде всего через систему образования и общения). Власть всегда рассчитывала на поддержку ее политики со стороны переселенцев, ибо вторгаясь в пределы жизнедеятельности других народов, украинцы-переселенцы становились своеобразными «агентами» власти. С другой стороны, в процессе жизнедеятельности и смены поколений они постепенно утрачивали национальную идентичность и оказывались на культурном порубежье.

Одним из примеров личностной оценки способа жизнедеятельности и самоидентификации жителей является, например, «Родословная запись о жизни рода Обабко на Кубани», составленная А. П. Обабко. «Основой хозяйства казака являлась земля, которой наделялся каждый член семьи мужского пола. По урочному положению для станиц Таманского полуострова надел определялся в 16 десятин на казака. Отсюда и вытекало занятие хлебопашеством. Бывшая Кубанская область возникла по соображениям военного порядка, когда появилась необходимость создать оплот по реке Кубани против горских племен. Это случилось в 1792 г. Сорока «курінями» по образу «Запорожской Січі» расселились черноморцы по обширным степям Кубани и стали называться Черноморским войском… правительством России предпринималось несколько переселений на Кубань жителей украинских областей, родственных черноморцам по наречию. Последнее массовое переселение происходило в 1848 г., когда и в ст. Ахтанизовскую попало около 40 семейств из Черниговской губернии. Это были «государственные крестьяне», не закрепощенные у помещиков. Сами они именовали себя «гетьманскими казаками»430. Автор родословной также подчеркивает, что, несмотря на то, что переселенцы были из разных мест — их объединяли вера и украинский язык.

В российской же историографии казаки Кубани и Ставрополья идентифицируются как особая этносоциальная группа со своим наречием. И даже в новейших исследованиях подчеркивается эта особенность. Хотя некоторые историки объективно пытаются показать как в процессе коллективизации шла острая борьба казачества за «святые казачьи вольности» и сущность этих вольностей, предполагавших особенности собственности на землю, способ жизнедеятельности, самореализацию личности и устойчивость самоорганизации сообщества431.

Исследователи сосредотачивают внимание на различиях между украинским и русским крестьянином. Еще в ХІХ в. Николай Костомаров обобщил различия между двумя русскими народностями. Он, в частности, писал: «можно заключить, что племя южнорусское имело отличительным своим характером перевес личной свободы, великорусское — перевес общинности»432. Д. М. Воласс, к примеру, акцентирует внимание на комплексе составляющих различий, среди которых: «язык, одежда, традиции, народные песни, пословицы, фольклор, домашний быт, способ жизни и общественная организация»433. Разделяя эту точку зрения, все же констатирую, что украинским поселениям в России характерны и такие качества как неизменное желание перенести и сохранить местную топонимию (что свидетельствует об остром чувстве исторической памяти и национальной идентификации). Так появились названия Черниговка, Украинка, Никополь, Ярославка, Полтавка и др. Например, село Полтавка Николаевской волости, основано в 1895 г. переселенцами из Полтавской губернии Украины, выходцами из с. Васютино и Старое, что рядом с Веремиевкой Золотоношского уезда. Характерной особенностью украинского культурного комплекса является способ обустройства природного пространства вновь заселенной территории (как показывает сравнительный анализ сельских поселений Канады и России) и способ ведения хозяйствования, и культура среды. Именно эти черты также оказывают существенную роль во взаимоотношениях крестьянина и власти. Современные исследователи фольклора Сибири отмечают, сохранившиеся особенности быта украинцев. «И действительно, во всех украинских селах Омщины, в которых нам довелось побывать, мы отмечали для себя какой-то оптимизм жителей, чистые и нарядные хаты, ухоженные огороды, красивые села. Внутри хаты — очень похожий интерьер: вышитые гладью наволочки, иконы с рушниками… Ощущение, что мы в Украине. Говорят местные жители по-украински, и точно так же по-украински хозяйствуют. Принимали нас очень хорошо и радушно. Наутро мы пошли в клуб записывать песни — и были приятно удивлены тем, насколько местным бабушкам (переселенкам с Полтавщины) удалось сохранить и язык, и песни, и манеру исполнения − их пение было по-настоящему украинским»434. Хотя, как отмечают исследователи, при отсутствии поддержки развития языка он превращается в диалект, а сама культура маргинализируется. Язык утрачивает важную коммуникативную функцию435.

Еще в 20-х — начале 30-х гг. ХХ в. украинский исследователь С. Таранушенко отметил важную сущность контекста и целостности украинской культуры. Изучая социальные и материальные предпосылки монументального строительства, заселение территории, на которой потом сооружались здания, характер леса, плотническое искусство — и даже словарь строительных терминов, используемых в той или иной местности подчеркивал, что специфика народного искусства диктует комплексность подхода к его произведениям436. Утрачивая комплексность, культура постепенно становится беднее и теряет свою магнетическую силу. Носители же ее, вырванные из той или иной культурной среды, денационализируясь, также утрачивают характерные поведенческие черты, стойкость психического и эмоционального самовыражения, часто сохраняя их в зачаточных формах.

Подытоживая изложенное, констатируем, что понимание взаимоотношения крестьянина и власти в России ХХ в. зависит также и от осознания и глубокого исследования традиционных культурных особенностей самого российского крестьянина, выявление его личностной и гражданской ориентации, национальных особенностей складывавшейся в течение ХХ в. иерархии власти по всей вертикали.


Библиография

Н. Л. Рогалина


^ КОЛЛЕКТИВИЗАЦИЯ — РЕШАЮЩИЙ ЭТАП

В РЕПРЕССИВНОМ РАСКРЕСТЬЯНИВАНИИ


Известны два типа раскрестьянивания: естественное, органичное и репрессивное, принудительное. Первый тип представлен, весьма рельефно, ходом столыпинской аграрной реформы. Второй — сталинской коллективизацией.

Ученые дружно квалифицируют коллективизацию как народную трагедию, как антикрестьянскую, противоправную политику, связывая с ней как экономическое, так и внеэкономическое принуждение437. Изучается «чрезвычайщина» во всех ее разнообразных стадиях и проявлениях: от произвольных изъятий и конфискаций до раскулачивания и голодомора в ходе насильственной коллективизации, от политотдельских мероприятий до заключительного принудительного консенсуса 1935 г. между всесильным государством и пассивным крестьянством на почве юридически зафиксированного права на личное подсобное хозяйство. Раскулачивание предстает как «узаконенное беззаконие», как обязательное условие взбадривания сплошной коллективизации, и постоянное устрашение как колхозников, так и единоличников на протяжении всего десятилетия «великого перелома» 1929—1939 гг.

Несомненно, верен исследовательский вывод И. Зеленина, сделанный на основе документов о том, что «раскулачивание и выселение крестьян» (или угроза их применения) являлись основными, решающими факторами «нового подъема» колхозного движения»438. Факты говорят о том, что раскулачивание было первичным, а коллективизация выступала как производное от него, как основной метод коллективизации. Политика ликвидации кулачества как класса являлась условием и почвой сплошной коллективизации. Она опережала коллективизацию, стимулируя ее экономически и психологически, выступая как мотор «последнего предупреждения» и устрашения единоличников. Раскулачивание предстает как «узаконенное беззаконие», как непременное условие взбадривания и подталкивания сплошной коллективизации.

Совокупным результатом «голого раскулачивания», «раскулачивания до нитки» было колоссальное разрушение производительных сил, сплошное и на каждом шагу, нарушение «революционной законности». Бессмысленная растрата производительных сил привела к колоссальному падению уровня хозяйствования, к катастрофической нехватке продовольствия и последующей голодной катастрофе. Раскулачивание в тех или иных масштабах шло перманентно, то усиливаясь, то ослабевая, имело глубокие и длительные социально-экономические, политические и демографические последствия в виде крестьянского беженства и самоликвидации сотен тысяч крестьянских хозяйств, в своей совокупности даже превосходивших численность репрессированных крестьян и членов их семей.

Исследователи отмечают «крестьянский след» в голоде 1932—1933 гг., в связанном с ним бродяжничестве, беспризорности, а также в обосновании политики «Большого террора», в которой приоритетное место отводилось «кулацкой операции» с поисками осевших повсюду «кулаков»439. Несомненно, раскулачивание выступало как синоним раскрестьянивания, что «операция по кулакам» (как она называлась в секретных документах ОГПУ) была «операцией по крестьянству», а «кулацкая ссылка», по сути, являлась крестьянской ссылкой.

Сначала кампания по раскулачиванию была возложена на НКВД РСФСР, а с лета 1931 г. — на ОГПУ. Органы ОГПУ отвечали за организацию высылки раскулаченных и за их доставку в места расселения, Они распределяли и использовали по наркоматам и ведомствам «спецпереселенцев» — рабов Гулага. Постановление Политбюро ЦК ВКП (б) о спецпереселенцах, выселяемых по заявкам организаций от 10 июля 1931 г., позволяет судить о характере и масштабах использования их труда. Основные массы выселяемых использовались на трудоемких малоквалифицированных работах — лесоповале, в горнорудной промышленности, на промыслах и гораздо реже — в сельском хозяйстве. С 1931 г. спецпереселенцы используются уже как универсальная рабочая сила. Полномочные представители ОГПУ по регионам разрабатывали соответствующие предложения и удовлетворяли заявки от промышленности и строек на дешевую рабочую силу. Например, заявки Востокугля на 7 тыс. были удовлетворены частично за счет башкирских спецпереселенцев, а также за счет внутреннего восточно-сибирского и западно-сибирского спецпереселения по заявкам Уралугля было направлено 2 200 чел. из Нижегородского края. Востоксталь запросил 18 200 семей из Московской области для Кузнецкстроя, Синарстроя, Магнитостроя, Высокогорского, Бакальского, Горноблагодатского, Златоустовского рудоуправлений. Цветметзолото, Союзторф, Союзлеспром также предъявляли свои заявки.

Так, из записки члена президиума ВСНХ СССР Ю. П. Фигантера зам. председателя СНК СССР А. А. Андрееву (март 1931 г.) о перераспределении спецпереселенцев по стройкам Сибири, мы узнаем о просьбе С. Оржоникидзе направить из Кузнецкстроя 5 тыс. спецпереселенцев для Востокугля. «То и другое в Сибири», — подчеркивает автор записки. «Ягода не возражает, нужно твое согласие. Ты как?»440. Обследования быта спецпереселенцев, выселяемых по заявкам организаций отмечали безобразное устройство семей переселенных, «плохое использование на лесоразработках труда спецпереселенцев». Отсутствовала должная инфраструктура спецпоселений — жилплощади, питания и медицинского обслуживания — о чем информировали начальник Кузнецстроя С. Франкфурт и секретарь Кузнецкого райкома партии Р. Хитаров в телеграмме на имя председателя комиссии Политбюро ЦК ВКП (б) А. Андреева441.

Документы, помещенные в 3-м томе «Трагедии советской деревни» «Коллективизация и раскулачивание» говорят об особенно тяжелой обстановке для переселенцев в Западно-Сибирском крае. Информация о выселении кулаков в северные районы края (не позднее 5 июня 1931 г.) гласила: «Начатая на основании решения директивных органов 10 мая операция по выселению в необжитые северные районы края в целях их сельскохозяйственного освоения 40 тыс. кулацких хозяйств в основном закончена. Выселено из районов всего 39 788 хозяйств или 110 743 чел. «Освоение районов вселения, производство посевов в размерах, обеспечивающих всех переселенцев продовольствием, возможно осенью 1932 г., до этого времени необходимо обеспечить переселенных минимальным количеством продовольствия…»442. В другом документе, характеризующем надзор за ссылкой и переселением, датированном декабрем 1931 г., отмечались «катастрофичность положения с продовольствием», «высокая смертность стариков и детей»443. Только в сентябре-октябре 1931 г. было зарегистрировано 37 тыс. побегов, причем погибло от четверти до трети депортированных крестьян. 3/4 спецпереселенцев работали в промхозах, то есть крестьянский труд наиболее умелых, не был востребован. Процесс раскулачивания и выселения раскулаченных семей растянулся на четверть века и шел перманентно с 1929 по 1954 гг. Опыт крестьянских депортаций и спецпоселений применялся и далее в карательной практике и использовании принудительного труда.

Ущербное раскрестьянивание обернулось массовой рураризацией, окрестьяниванием городов. В годы первой пятилетки из деревни прибыло 8 млн молодых людей, бежавших от коллективизации. К 1940 г. в города страны переместилось уже 20 млн чел. Маргиналы, унесенные ветром перемен, жили и думали по-общинному, их трудовая этика была низка. В результате сложилось положение, о котором писал поэт: «Окраина! Куда нас занесло. И города из нас не получилось, и навсегда утрачено село».

Другим способом раскрестьянивания явилось огосударствление колхозного труда и его результатов. Шло перманентное «разбазаривание» колхозных земель и их незаконное использование, как государственными организациями, так и частными лицами. Без ведома и согласия колхозников коллективы укрупнялись и разукрупнялись: позднее эта практика выльется в массовый перевод колхозов в совхозы. Причина — обезличка земли. Колхозы, созданные вопреки воле крестьян, выступали как своеобразные источники живого труда.

Массовые документы зафиксировали ключевые слова эпохи: «барщина — Соловки — бесхозяйственность». Крестьяне называли коллективизацию «вторым крепостным правом», по — своему раскрывая аббревиатуру ВКП (б)», воспринимая ее как механизм социальной и экономической эксплуатации. Утверждалась модель экономики с неограниченным экстенсивным ростом средств производства и «производство ради производства», с тотальной мобилизацией в фонд накопления огромных трудовых и природных ресурсов. Этот полурабский труд колхозников мало отличался от рабского труда заключенных. Через данную мобилизационную модель советское общество добилось ограниченных результатов.

Основными источниками доходов колхозников были личные подсобные хозяйства, облагавшиеся огромным налогом, а также вынужденное и небезопасное присвоение общественных ресурсов, каравшееся тюремным заключением. Примерный устав сельскохозяйственной артели 1935 г., определяя статус и размеры (от 0,4 до 1 га) личного подсобного хозяйства, гарантировал его при условии выработки колхозником минимума трудодней в общественном хозяйстве. Личное подсобное хозяйство, занимая чуть более 6% колхозного сектора, «зажатое» высокими налогами, производило свыше 70% молока, мяса кож, 43% шерсти; «сверхтруд» на приусадебном участке давал более половины денежных доходов колхозников.

Накануне большой войны в рамках «упрочения и совершенствования колхозного строя» принимается ряд постановлений в отношении упорядочения колхозного землепользования, изменения порядка планирования посевных площадей, перехода к новой системе заготовок. Майское 1939 г. постановление ЦК ВКП (б) и СНК СССР «О мерах охраны общественных земель колхозов от разбазаривания» инициировало борьбу с незаконным расширением и расхищением общественных земель колхозов в пользу личного хозяйства. Борьба с нарушением Примерного устава сельскохозяйственной артели сопровождалась очередным обмером участков колхозников и привлечением к уголовной ответственности по ст. 109 УК РСФСР. Расследование по этим делам было приказано заканчивать в кратчайший срок, обеспечивая быстрейшее прохождение их в судах444.

На самом деле лишь у 10% колхозников размеры приусадебного хозяйства превышали нормы устава (у 12% они оказались ниже). Постановление должно было заставить лучше трудиться в общественном хозяйстве, а на деле привело к реальному снижению уровня жизни. Установление обязательного минимума выработки трудодней в году (от 60 до 100) означало, что в случае нарушения, колхозник считался выбывшим из колхоза и потерявшим права колхозника. Из числа участников колхозного производства было исключено 5 млн колхозников, не проработавших ни одного трудодня и 1,5 млн чел., имевших очень мало трудодней. По данным экономиста М. И. Кубанина 13,1% взрослых учтенных колхозников не участвовало в производстве445. Отчуждение от результатов труда в общественном производстве, неудовлетворенность его оплатой выражалось в том, например, что накануне войны почти четверть колхозников была «мнимой», т. е. не выработала и 50 дней в году.

Основными источниками доходов колхозников были личные подсобные хозяйства, облагавшиеся огромным налогом, а также вынужденное и небезопасное присвоение общественных ресурсов, каравшееся тюремным заключением. Личное подсобное хозяйство, занимая чуть более 6% колхозного сектора, «зажатое» высокими налогами, производило свыше 70% молока, мяса кож, 43% шерсти; «сверхтруд» на приусадебном участке давал более половины денежных доходов колхозников. Приусадебное хозяйство колхозников объективно противодействовало процессу раскрестьянивания.

Мартовское (1940 г.) постановление «Об изменении в политике заготовок и закупок сельскохозяйственных продуктов» отменяло прежний порядок исчисления обязательных поставок государству сельскохозяйственной продукции и систему контрактации на основе планов посевов. С целью «лучшего использования земельных угодий» обязательные поставки стали исчисляться с каждого гектара пашни, закрепленной за колхозами. На самом деле государство стремилось минимизировать потери для себя от бегства из деревни, возлагая ответственность на оставшихся. Был осуществлен и переход на погектарное исчисление поставок мяса, молока, шерсти и т. д. Эти, по сути антикрестьянские меры, предварялись двумя постановлениями СНК СССР и ЦК ВКП (б) «О запрещении исключения колхозников из колхозов» и «О неправильном распределении доходов в колхозах» (апрель 1938 г.)446 лицемерно осуждавшими очередные «перегибы и извращения», а «отбой» в крупномасштабной кулацкой операции не означал исправления «ошибок». Фактически произошел отказ от принципов «колхозного нэпа».

Приусадебное хозяйство колхозников объективно противодействовало раскрестьяниванию, но отчуждение от результатов труда в общественном производстве, неудовлетворенность его оплатой выражалось в том, например, что накануне войны почти четверть колхозников была «мнимой», т. е. не выработала и 50 дней в году. Деморализация земледельца, потере интереса к земле выступала как еще одна форма раскрестьянивания, вызванная коллективизацией.

Коллективизация явилась системной реформой. Она носила не производительный характер, а выступала как метод перераспределения (редистрибуции) того, что создано фактически бесплатным трудом колхозников. Колхозный коллективизм сочетался с системой принудительного труда не идентичного ни феодализму и не барщине ввиду высокой социальной мобильности населения, хотя элементы феодального землепользования в ней присутствовали в виде наделения колхозников приусадебными участками. Социальная архаика и жесточайшие формы внеэкономического принуждения имели разнообразное проявление. Достаточно перечислить повинности российских колхозников: отработочные, денежные, дорожные, натуральные повинности, подписки на займы и т. д. Отработочная повинность, сложившаяся к концу 1930-х гг. состояла в обязательном труде в общественном хозяйстве артели, на лесо- и торфоразработках, строительстве и ремонте дорог и т. д. Натурально-продуктовые повинности, введенные в начале 1930-х гг. в форме обязательных поставок государству отдельных, а в конце 1930-х гг. почти всех основных продуктов, производимых в личном приусадебном хозяйстве, все время увеличивались и были отменены лишь в 1958 г.447

В сущности, коллективизация явилась продолжением командной экономики 1920-х гг., доведенной до логического конца. Дело в степени последовательного огосударствления сельского хозяйства. Недаром, И. Сталин видел причину сравнительной легкости и быстроты процесса развития колхозного движения в отсутствии частной собственности на землю448. Новое государственное крепостничество сопровождалось усилением архаики и натурализации отношений в аграрной сфере вообще и в области земельных отношений в частности. Советские колхозы явились несущей социально-экономической конструкцией в системе государственного социализма в СССР. В сложившейся «ранговой сословно-корпоративной системе», «иерархии социальных статусов», колхозники (29 млн человек в 1940 г.) вместе с заключенными (3,7 млн человек в 1939 г.) относились к самым низким стратам, чей дешевый труд нещадно эксплуатировался государством. В итоге «социалистического укрупнения» крестьянство практически выступает как побежденная и дискриминированная группа, судьба которой целиком находится в руках государства.

Историки и экономисты расходятся в определении степени раскрестьянивания деревни и соответственно огосударствления колхозного труда и собственности. В. М. Кудров пишет, что колхозы постепенно теряли свой исходно кооперативный характер и превращались в обычные государственные предприятия449. Н. Н. Тепцов определяет колхозы образца 1930-х гг. как своеобразные источники бесплатного живого труда450. В. А. Бондарев делает акцент на колхозной многоукладности, включающей частный сектор, не коллективизированную часть в виде подсобного хозяйства. Он пишет о том, что объективно сформулированная задача «раскрестьянивания» так и не была завершена ни в сталинскую эпоху, ни позже451.

В ходе колхозного строительства утвердилась модель экономики с неограниченным экстенсивным ростом средств производства и «производство ради производства» с тотальной мобилизацией в фонд накопления огромных трудовых и природных ресурсов. Этот полурабский труд колхозников мало отличался от рабского труда заключенных. Через данную мобилизационную модель советское общество добилось ограниченных результатов. Землепользование считалось бесплатным, однако реальная цена, заплаченная сельскохозяйственными артелями за пользование землей, была огромна, если учесть постоянный, чудовищно неэквивалентный обмен с городом, промышленностью. Деморализация земледельца, потеря интереса к земле выступала как еще одна форма раскрестьянивания, вызванная коллективизацией.


Библиография


А. П. Скорик


^ КРИЗИСНЫЕ ЯВЛЕНИЯ В СЕЛЬСКОМ ХОЗЯЙСТВЕ

КУБАНИ И ДОНА КАК РЕЗУЛЬТАТ ДЕПОРТАЦИИ НАСЕЛЕНИЯ «ЧЕРНОДОСОЧНЫХ» СТАНИЦ

(1932—1934 гг.)


Сплошная форсированная коллективизация, основанная на социальной демагогии и репрессивных мерах, сопровождавшаяся неограниченным властным насилием и произволом, устранила из деревни наиболее активных, инициативных и предприимчивых крестьян и ввергла остальных в состояние стресса и хозяйственной апатии. Созданные в кратчайшие сроки коллективные хозяйства должны были отдавать государству преобладающую часть произведенной продукции, что никоим образом не способствовало организационно-хозяйственному укреплению колхозной системы. В итоге сталинское «колхозное строительство» привело к тяжелейшему кризису аграрного производства, выразившемуся в снижении урожайности, сокращении посевных площадей по отдельным сельхозкультурам, резком уменьшении численности скота. Кризисные явления наблюдались по всей стране, в том числе и на Кубани и Дону, где негативный импульс коллективизации был усилен антиказачьими акциями партийно-советских функционеров.

Коллективизация возродила антиказачьи настроения среди большевиков и спровоцировала длинный ряд направленных против казаков акций, среди которых одной из наиболее масштабных и трагичных стала депортация населения «чернодосочных» станиц Кубани и Дона в конце 1932 г. История занесения ряда казачьих станиц Северо-Кавказского края (именно в границах данного края объединялись в данное время Кубань и Дон) на «черную доску» и выселения практически всех или многих их жителей впервые была исследована Е. Н. Осколковым452, однако последствия этого большевистского деяния остаются пока менее изученным историческим сюжетом. В конце октября 1932 г. И. В. Сталин, раздраженный тем, что колхозы и единоличники Юга России медленно выполняли завышенные планы хлебозаготовок, направил в край сформированную из высших партийно-советских чиновников комиссию во главе с его верным соратником Л. М. Кагановичем. Комиссия имела целью выполнить хлебозаготовительные планы, не останавливаясь перед применением самых жестких мер.

В общем комплексе карательно-репрессивных мер, комиссия Кагановича применила и такую, как занесение ряда станиц Северо-Кавказского края на «черную доску». Выражение «занести на «черную доску» первоначально означало «публично предать позору» (в то время как занесение на «красную доску» представляло собой метод поощрения, прославления передовиков производства); это был метод морального стимулирования колхозников и колхозной администрации, нацеленный на то, чтобы путем общественного порицания заставить их лучше работать и выполнять различные государственные задания.

В литературе нередко можно встретить утверждения, что систему «черных досок» ввел в обращение первый секретарь Северо-Кавказского крайкома ВКП (б) Б. П. Шеболдаев453. На самом деле это не так. Указанная практика бытовала еще в досоветский период, а затем получила распространение в 1920-х гг. В частности, в региональной прессе на Дону уже с начала 1920-х гг. нередко содержатся краткие сообщения и более пространные заметки о занесении на «черную» доску тех или иных учреждений и предприятий, не справляющихся со своими обязанностями или не выполняющих производственные планы (если же, наоборот, эти учреждения и предприятия служили образцом в работе, то в прессе помещались сообщения о занесении их на «красную» доску)454. С Шеболдаевым же «черные доски» связывают, по всей видимости, потому, что именно тогда, когда он возглавлял краевую парторганизацию, данный метод морального стимулирования рабочих и колхозников получил наиболее печальную известность. 4 ноября 1932 г. Северо-Кавказский крайком ВКП (б) принял постановление, в котором перечислялись меры по ускорению хлебозаготовок. Одной из них стало занесение на «черную доску» колхозов и станиц за «явный срыв планов по севу и хлебозаготовкам»455. Но, с подачи комиссии Кагановича, смысл выражения «занести на «черную доску» резко поменялся. Теперь «чернодосочные» станицы подвергались уже не просто позору, а вполне реальным репрессивно-карательным мерам, вершиной которых являлась депортация их жителей.

В целом, на «черную доску» были занесены 15 станиц: 13 кубанских и 2 донские. В ходе депортаций выселили почти все жителей станиц Полтавской, Медведовской, Урупской. Всего, по подсчетам Осколкова, депортации подверглись более 61,6 тыс. жителей «чернодосочных» станиц456.

Тот факт, что в «чернодосочных» станицах преобладало казачье население, которое и подверглось депортациям, не был случаен. Осколков обоснованно указывал, «что руководство партии и государства стремилось придать своим насильственным акциям в Северо-Кавказском крае антиказачий характер»457. О том, что депортация была направлена против казаков, заявил сам Каганович, который, естественно, лишь выполнял указания Сталина: «…надо, чтобы все кубанские казаки знали, как в 21 г. терских казаков переселяли, которые сопротивлялись Советской власти. Так и сейчас — мы не можем, чтобы кубанские земли, земли золотые, чтобы они не засевались, а засорялись, чтобы на них плевали, чтобы с ними не считались… мы переселим вас»458. Таким образом, в 1932 г. Москва, вразрез с официально признанной политикой классово-дифференцированного отношения к казачеству, применила огульно-массовые репрессии против казаков.

Жестокость центрального партийно-советского руководства в отношении кубанских казаков объяснялась стремлением во что бы то ни стало выполнить хлебозаготовительные планы и раз и навсегда запугать хлеборобов, чтобы они более не пытались сопротивляться мероприятиям сталинского режима; — ради этого Сталин пошел на очевидное попрание классовых принципов большевистской идеологии. Хлебозаготовки тогда, как известно, в основном выполнили. Но какие же истинные итоги крайне жестких действий сталинского руководства можно определить для населения и сельского хозяйства Кубани и Дона? Если говорить только о казачестве, то здесь, в первую очередь, стало заметно нарастание напряженности во взаимоотношениях казачьих сообществ и властей; и, во-вторых, разразился локальный кризис аграрного производства в колхозах «чернодосочных» станиц.

Казаки, естественно, восприняли депортацию жителей «чернодосочных» станиц как свидетельство осуществления «расказачивания». Эта акция Москвы никоим образом не способствовала налаживанию добрососедских отношений между властями на Юге России и казаками: она привела только к нарастанию взаимного недоверия и к росту протестных настроений в массе казачества. Показателен следующий пример, демонстрирующий всю глубину недоверия, которое казаки после депортации жителей «чернодосочных» станиц испытывали к заверениям властей о том, что они строго придерживаются классового подхода в отношении казачества. Когда в мае 1934 г. в колхозе «Социалистическое земледелие» Кущевского района Азово-Черноморского края пошли разговоры о выселении всех казаков на Север, население отреагировало немедленно. Сотрудники ОГПУ докладывали, что «отдельные колхозники» на волне слухов о выселении готовятся «к выезду из станицы, распродают имущество, заготавливают сухари и др. продукты на дорогу, вплоть до выкапывания только что посаженного картофеля»459.

В социально-экономическом плане выполнение завышенных хлебозаготовительных планов стало одной из основных причин Великого голода 1932—1933 гг. и привело к кризису аграрного производства на Северном Кавказе. Причем, в данном случае важно подчеркнуть негативные последствия не только государственного грабежа колхозов и единоличников (у которых власти забирали даже семенное зерно, чем ставили под угрозу весеннюю посевную кампанию), но также и выселение жителей «чернодосочных» станиц. Ведь в результате депортаций Северо-Кавказский край потерял минимум несколько десятков тысяч рабочих рук. Кроме того, многие сельские жители сами бежали из своих сел, станиц, хуторов, видя, что коммунисты ради выполнения хлебозаготовок не останавливаются ни перед какими репрессиями и им глубоко плевать, что будет с хлеборобами после реализации хлебозаготовительных планов. Особенно значительных масштабов бегство населения достигло на Кубани, о чем говорил на III объединенном пленуме Северо-Кавказского крайкома и крайКК ВКП (б) представитель Тимашевского района Волков: «положение такое, что сейчас в ряде колхозов людей нет. Люди текут, бегут, расползаются»460.

В итоге уже в начале 1933 г. первый секретарь Северо-Кавказского крайкома ВКП (б) Шеболдаев признавал, что имеющийся в крае недосев озимых в размере 500 тыс. га «падает преимущественно на районы Кубани и примыкающие к ним»461, то есть те районы, которые пострадали от депортаций жителей «чернодосочных» станиц. Даже к исходу 1933 г. 16 районов Кубани просили краевое руководство для возмещения убыли депортированных казаков прислать не менее 32,7 тыс. человек (за счет переселенцев), что составляло 7,5% от общего числа трудоспособных жителей этих районов462.

В следующем году ситуация оставалась крайне сложной. Начальники политотделов МТС, расположенных в тех районах, где находились «чернодосочные» станицы, жаловались, что из-за выселений возник дефицит рабочей силы, и просили краевое руководство изыскать для них новых работников. Так, начальник политотдела Ленинградской МТС Лапшин сообщал краевому руководству в июне 1934 г., что на подчиненной ему территории, где насчитывалось 16 колхозов, «раньше было 30 000 населения, [а] сейчас имеется 19 000», и просил «дать мне помощь людскими силами из Ростова, в порядке шефства, хотя бы 500 человек»463. Понятно, почему в колхозах Ленинградской МТС наблюдалась такая резкая убыль населения. Ведь станица Ленинградская — это бывшая станица Уманская, из которой было выслано не менее 6 тыс. человек, плюс к этому неустановленное количество колхозников и единоличников, высланных из близлежащих к станице хуторов или бежавших оттуда (помимо Уманской, переименованной в Ленинградскую, переименованию подверглись кубанские станицы Полтавская и Урупская: первая стала Красноармейской, вторая — Советской).

Тогда же начальник политотдела Отрадо-Кубанской МТС Саенко докладывал в краевой центр, что ему для прополки не хватает 1,8 тыс. человек, а при этом на колхозах висела обязанность выделить для местных совхозов 750 человек. Отмечая, что «при таком положении выполнить все правила агротехники по обработки почвы, уборке, молотьбе, а также количественно справиться со всеми сельскохозяйственными работами будет чрезвычайно трудно», Саенко просил вышестоящее руководство «завезти в колхозы района деятельности МТС трудоспособных колхозников за счет переселенцев не менее 1 500 человек» и освободить коллективные хозяйства от обязанности изыскать для совхозов 750 работников464.

О негативных последствиях инициированных Москвой антиказачьих акций говорили даже власти новообразованного Северо-Кавказского края, относительно слабо пострадавшего от борьбы с «кулацким саботажем хлебозаготовок» (хотя к нему отошел ряд кубанских казачьих станиц). Представители местного руководства рассуждали на II пленуме крайкома ВКП (б) в июне 1934 г.: «как в таких казачьих станицах, как Невинка, утекает рабочая сила. Это началось с момента ломки саботажа. Часть [казаков] выбыла, часть выслали, часть разбежалась сама, и последнее время накануне окончания прошлого года у нас начался отход последних остатков из бывших репрессивных хозяйств на разные работы — на шерстомойку, на железную дорогу», на другие местные предприятия, в совхозы и т. д. В итоге, констатировали представители власти, в колхозах Невинномысского района катастрофически не хватает рабочих рук, и «мы вынуждены будем прибегать к помощи посторонней рабочей силы, пусть это будут колхозники, пусть это будут единоличники, но мы обязаны убрать весь хлеб до единого зерна»465.

Для устранения дефицита рабочей силы, образовавшейся после депортаций жителей казачьих «чернодосочных» станиц, краевое руководство Юга России попыталось организовать переселение сюда колхозников с территории Ставрополья и «северных крестьянских районов края»466. Но за счет внутрикраевых ресурсов покрыть убыль казачьего населения в кратчайшие сроки, то есть до весенней посевной кампании 1933 г., не представлялось возможным. Поэтому было срочно организовано переселение в Северо-Кавказский край демобилизованных красноармейцев, которые расценивались как резерв для создания наиболее дисциплинированных, сознательных и трудолюбивых кадров колхозников.

Надо сказать, что данная акция не являлась совершенно новой для Юга России. Красноармейцы, часть из которых была родом из центральных и северных регионов РСФСР, расселялись на территории кубанского Черноморья еще с 1931 г.467 (опять-таки возмещая убыль населения, образовавшуюся здесь в результате депортации свыше 9 тыс. «кулацких» хозяйств в начале этого года). Так, уже в июне 1931 г. Сочинский райком ВКП (б) рассматривал хозяйственные вопросы, связанные с организацией «красноармейской коммуны», а командированный в район военный комиссар 5 кавалерийский дивизии СКВО Амалин констатировал неудовлетворительные темпы строительства (в частности, он констатировал, что, если строительные работы будут и далее продолжаться черепашьими темпами, то к середине сентября запланированные 200 красноармейских «семейств» не смогут вселиться)468. В целом, к весне 1934 г., в причерноморских районах Кубани (Анапском, Геленджикском, Новороссийском, Сочинском, Туапсинском, Шапсугском), за счет красноармейцев-переселенцев организовали 14 коллективных хозяйств469. По данным статистических органов Краснодарского края, в красноармейских колхозах Черноморья к 1 января 1939 г. насчитывалось 428 семейств470.

Но масштабы переселения красноармейцев в колхозы Юга России в 1933 г. были намного значительнее, чем в 1931 г., и размеры помощи, оказываемой переселенцам государством и местными органами власти — тоже471. Уже к середине февраля 1933 г. первые контингенты красноармейцев (около 20 тыс.) прибыли в «чернодосочные» станицы472, увидев здесь тяжелейшие последствия «борьбы с саботажем»: разрушенные дома, поля, заросшие сорняками, изломанный сельхозинвентарь473.

Преимущественно красноармейцы переселялись из Ленинградского, Белорусского, Московского и других центральных и северо-западных военных округов, а также с Украины (П. Кофанов в своей книге «Стансовет» писал, что в станицу Полтавскую прибыли люди «с дальнего севера, из Белоруссии, Западной области, с Урала, из Горьковского края и Казахстана, Башкирии»474). Небольшие группы красноармейцев прибыли в «чернодосочные» станицы из Закавказья и непосредственно из Северо-Кавказского военного округа.

Большинство красноармейцев до службы работали в аграрной сфере, что было немаловажно для устройства их на новом месте жительства и работы (нередко представители власти стремились сразу установить, кто из переселенцев имеет отношение к сельскому хозяйству, а кто — нет; ведь горожане чаще всего уезжали обратно, лишь только увидев «прелести» разоренных большевиками кубанских станиц). Переселенцы, правда, в большинстве своем не представляли специфики природно-климатических условий Кубани и особенностей сельхозпроизводства в данном регионе, поскольку являлись уроженцами иных областей и краев. Поэтому, чтобы переселенцы лучше представляли себе, в каких условиях им придется работать, на станции Батайск организовали специальную сельскохозяйственную выставку, которую посетили до 80% глав семей и до 30% членов семей красноармейцев475 (Батайск был выбран по той причине, что он являлся приемно-распределительным пунктом для эшелонов с переселенцами: все они прибывали сюда, и здесь же распределялись по направлениям мест вселения).

К 10 апреля 1934 г. в Азово-Черноморском крае, преимущественно на Кубани, насчитывалось около 48,2 тыс. красноармейцев-переселенцев и членов их семей (еще в январе 1934 г. Северо-Кавказский край был реорганизован: из него выделили Азово-Черноморский край, в границах которого объединились Дон и Кубань, а Ставрополье, Терек и национальные автономии остались в границах сильно уменьшившегося Северо-Кавказского края). В новообразованный Северо-Кавказский край отправилось лишь 572 красноармейца, поскольку депортации населения из «чернодосочных» станиц здесь не производилось. Из красноармейцев в Азово-Черноморском крае было сформировано 200 производственных бригад, которые рекомендовалось не смешивать с бригадами из местных жителей. На 5 октября 1934 г. в Азово-Черноморском крае насчитывалось уже около 62,2 тыс. переселенцев476.

Отчасти переселение демобилизованных красноармейцев в казачьи «чернодосочные» станицы способствовало ослаблению дефицита рабочих рук и оказало определенное позитивное влияние на состояние колхозного производства Кубани. Однако из-за слабого снабжения, непривычных природно-климатических условий, повлекших массовую заболеваемость переселенцев малярией, а также из-за враждебности местного казачьего населения (воспринявшего демобилизованных красноармейцев как пособников сталинского режима и захватчиков) значительная часть красноармейцев, — примерно 30% к осени 1934 г. — вернулась обратно на родину477. Полностью исправить тяжелейшие последствия антиказачьих акций периода борьбы с «кулацким саботажем» переселение демобилизованных красноармейцев оказалось неспособно. Признавая этот свершившийся факт, Азово-Черноморский крайком ВКП (б) уже в апреле 1934 г. принял решение о дополнительном расселении в крае еще 20 тыс. колхозных семей из других регионов Советского Союза478.

Итак, осуществленная сталинским режимом в конце 1932 г. депортация жителей «чернодосочных» станиц, принявшая отчетливо выраженный антиказачий характер, крайне негативно отразилась на сельском хозяйстве Кубани и Дона, усилив и без того тяжелые последствия коллективизации. Необоснованные репрессии против жителей «чернодосочных» станиц привели к тяжелейшим общественно-политическим и социально-экономическим последствиям, которые выразились в локальном кризисе аграрного производства (прежде всего, на Кубани) и обострении взаимного недоверия между значительной частью южно-российского казачества и властью.





оставить комментарий
страница12/20
Дата29.03.2012
Размер5,16 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   20
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх