Георгий Сергеевич Мартынов icon

Георгий Сергеевич Мартынов



Смотрите также:
Н. А. Бадрединова, В. Г. Сазонов, Н. А. Харитонова...
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Кирилл Открытие Рождественских Чтений. Доклад...
Георгий Флоровский «Вечное и преходящее в учении русских славянофилов»...
Георгий жуков
Автоматизированная оценка качества образования в рамках компетентностного подхода...
Георгий сытин
Реферат Гамов Георгий Антонович...
Описание технологии изготовления...
«Клановая борьба за передел природной ренты и причины государственного распада в Африке и Азии»...
Фольклористические доклады...
Пархоменко Георгий Васильевич...
Святой Георгий Победоносец...



страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11
вернуться в начало
скачать
^

Глава третья




МЕДЛИТЬ НЕЛЬЗЯ!



Инженеры комиссии упорно осаждали Куприянова, и профессор, наконец, сдался. В тот же день, а не «завтра», состоялось техническое совещание с участием командира звездолета — Диегоня и его старшего инженера — Мьеньоня. Переводчиком был, конечно, Широков.

Куприянов понимал, как важно выяснить, какие меры надо принять, чтобы восстановить «сердце» звездолета, если оно серьезно повреждено, и упорствовал только потому, что опасался за состояние здоровья Мьеньоня, который тяжелее всех переносил последствия отравления. Диегонь был уже совсем здоров. Перед своим отъездом Синьг рассказал товарищам о диверсии, и каллистяне сами просили ускорить это совещание. Под таким натиском с двух сторон Куприянову пришлось отступить со своих «медицинских» позиций. Все же он заставил Широкова переговорить по телефону с Синьгом и, только получив согласие каллистянского врача, разрешил Мьеньоню встать с постели.

Поздно вечером в палатке Куприянова собрались все члены экспедиции, правительственная комиссия и оба звездоплавателя.

Профессор Смирнов подробно ознакомил собравшихся с устройством дверей звездолета. По его мнению, оставалось только одно — прорезать стену, но сплав, из которого состоял корпус корабля и все его перегородки, был настолько тверд, что никакой инструмент не мог справиться с ним.

— Электродуговые, автогенные и термитные способы резки металлов не годятся в этом случае, — сказал он. — Они могут дать температуру не больше трех четырех тысяч градусов, а для расплавления металла Каллисто требуется не менее одиннадцати.

— Может быть, у них есть что нибудь вроде «каллистянского» сварочного аппарата? — спросил Неверов.

— Насколько я знаю, — ответил Смирнов, — нет. Они уверены в крепости частей звездолета и не предполагали, что возникнет необходимость ремонта.

Широков, сидевший рядом с каллистянами, слово за словом переводил им все, что говорилось. Мьеньонь подтвердил, что сварочного аппарата на корабле нет.

— Сколько времени находился диверсант у агрегата? — спросил он.

— Около полутора часов.

— Товарищ Мьеньонь говорит, — перевел Широков, — что этого времени недостаточно для того, чтобы разобрать даже верхнюю часть кожуха машины. А не разобрав, нельзя ничего испортить. Он считает, что диверсия привела только к тому, что придется резать стену и опять сваривать ее.

— Скажите ему, что наши сварочные аппараты не могут дать больше четырех тысяч градусов.

— Это я ему уже говорил.

— Можно попытаться размягчить металл токами ультравысокой частоты, — сказал один из инженеров комиссии. — Спросите его мнение об этом.

Перевод занял много времени. Знание Широковым языка каллистян было еще недостаточно, чтобы перевести такую сугубо техническую фразу. С помощью профессора Смирнова, прибегнувшего к рисунку и математике, задача все таки была решена.

— Этого делать нельзя, — ответил Мьеньонь. — Такая операция нарушит изотропность металла.

Слово «изотропность» осталось непереведенным. О его значении догадались по смыслу фразы.

Положение оказалось затруднительным. Проникнуть внутрь помещения «котла» и установить, в какой мере потребуется помощь земной техники, надо было как можно скорее. Но как это сделать, если не видно способов открыть дверь?

— Товарищ Диегонь спрашивает, — сказал Широков, — можем ли мы сделать аппарат… я не совсем понимаю, что он говорит… Такой аппарат, чертежи которого имеются на звездолете. Кажется, так? — повернулся он к Ляо Сену.

— По моему, так, — ответил китайский лингвист.

Инженеры комиссии переглянулись.

— Все зависит от того, что для этого нужно.

Совещание затягивалось по мере того, как переводчики запутывались в дебрях технических слов. Почти каждое из них приходилось переводить очень сложным способом. В переводе принимали участие Смирнов, Манаенко и Аверин.

Совершенно неожиданно пришлось рассказать каллистянам о ранении Вьеньяня. Это произошло тогда, когда Мьеньонь обратился к Широкову с просьбой слетать на звездолет и принести оттуда нужную ему книгу и какие то чертежи.

— Передайте Вьеньяню записку, — сказал инженер. — Он найдет то, что нужно.

— Синьг просил ничего не рассказывать о Вьеньяне до его возвращения,

— сказал Куприянов, когда Широков перевел просьбу. — Но теперь ничего не поделаешь! Расскажите!

Как и следовало ожидать, сообщение о ранении товарища произвело на каллистян очень большое впечатление. Мьеньонь вскочил и взволнованно заходил по палатке. Он что то сказал Диегоню, на что командир звездолета молча пожал плечами.

Куприянов видел, как Широков и Ляо Сен недовольно поморщились, но не перевели слова каллистянского инженера Мьеньонь подошел к Широкову.

— Придется мне самому слетать на звездолет, — сказал он. — Проводите меня! Они вышли из палатки.

— Не сердитесь! — сказал Мьеньонь, протягивая руку. (Каллистяне переняли этот жест, не употреблявшийся на их родине.) Широков пожал руку.

— На что же я могу сердиться? — сказал он. — Вы совершенно правы. Но ваши слова справедливы не для всего человечества.

— Я это знаю, — сказал Мьеньонь.

— Мы именно к тому и стремимся, чтобы эти слова исчезли из сознания людей, — сказал Широков.

— Это не так просто. У нас на Каллксто уже давно изменились отношения между людьми, но, как видите, я смог их сказать.

— Память о прошлом сохраняется долго, — сказал Широков.

На корабле Мьеньонь достал нужные ему материалы. Потом он спустился вниз и внимательно осмотрел обе двери и помещение «котла».

— Пройдет много времени, пока мы попадем туда, — сказал он. — Тело вашего товарища будет лежать…

— Там нет нашего товарища! — как ужаленный воскликнул Широков. — Там лежит тело врага и… и…

Он хотел сказать «негодяя», но не знал, как произнести это слово по каллистянски.

— Кажется, — сказал Мьеньонь, — я сегодня совершаю одну ошибку за другой. Извините! Я не то хотел сказать. Диверсия на корабле, ранение Вьеньяня — все это вывело меня из равновесия. Мы все очень дружны между собой, — добавил он как бы в пояснение.

— Я вас понимаю, — сказал Широков. — И не сержусь на ваши «промахи».

«Что они думают о нас в глубине души? — мысленно задавал себе вопрос Широков, когда они летели на вертолете обратно в лагерь. — Как говорят о нас между собой? Может быть, они считают нас дикарями и негодуют на то зло, которое человек Земли причинил им? Их приветливость и дружеские чувства, которые они высказывают, — все это, возможно, только маска вежливости».

Эти вопросы мучили его, но ответа на них пока было невозможно получить. Со временем все станет ясным. Он сам искренне полюбил этих чернокожих пришельцев из другого мира, и ему было очень горько думать, что они не относятся к людям так же. В лагере все были убеждены в искренности каллистян. Их откровенность, явное желание помочь ученым разобраться в технике Каллисто, полное доверие к людям — все это говорило о том, что они смотрят на своих хозяев, как на братьев. Но Широкова не удовлетворяли эти внешние признаки доброжелательства. Он хотел знать затаенные мысли каллистян. Почему? Он сам себе не любил задавать этот вопрос.

Они вернулись в палатку, где участники совещания с нетерпением ожидали их.

Мьеньонь принес книги с описанием сварочного аппарата Каллисто и его чертежи.

Выяснилось, что для того, чтобы сделать этот аппарат, надо было предварительно изготовить тот материал, из кочорого был построен звездолет, и найти способ получения из земных материалов не известного до сих пор газа. Сварочный аппарат Каллисто был газовый.

— Задача, которую не решить в один день, — сказал один из инженеров комиссии. — Но она не является невыполнимой. Медлить нельзя. Когда мы откроем дверь, могут появиться новые проблемы. Завтра утром надо возвратиться в Москву и решить, каким заводам поручить этот необычайный заказ. Кто из каллистян будет нас консультировать? — обратился он к Широкову.

— Мьеньонь и Ньяньиньгь, — ответил Диегонь.

— Ньяньиньгь, — пояснил Широков, — это второй инженер корабля. Кроме того, он химик.

— Необходим будет переводчик.

— Петр Аркадьевич нужен здесь, — поспешно сказал Куприянов.

Ему не хотелось отпускать своего любимого ученика. Намерение Широкова, в котором он сам себе не хотел признаться, давно уже не составляло тайны для профессора. Вдали от него это намерение могло только укрепиться. Куприянов надеялся, что Широков еще передумает.

— Лучше всего отправить с вами Лежнева, — сказал Козловский.

На том и порешили. Лежнев завтра должен был вернуться в лагерь вместе с Вьеньянем и Синьгом.

— Изготовить металл, могущий выдержать температуру в одиннадцать тысяч градусов, нелегко, — сказал Неверов. — Если этого не удастся сделать, то придется прибегнуть к токам высокой частоты. Тогда мы обойдемся меньшей температурой.

— Я уже говорил, что это нежелательно, — ответил Мьеньонь. — Но, если не будет другого выхода, придется помириться с ухудшением качества металла двери.

— Что сказал Мьеньонь? — спросил Куприянов, когда совещание окончилось и они с Широковым шли «домой». — Почему вы не перевели его слова?

— Гомо гомини люпус эст1, — ответил Широков, — вот смысл его слов. К сожалению, он совершенно прав. (1 Гомо гомини люпус эст (лат.) — «Человек человеку волк».)

— Прав, но не по отношению ко всей Земле, — сказал Куприянов.

— Это я ему сказал, и он согласился со мной, — ответил Широков.

^

ЗЕЛЕНАЯ ПЛАНЕТА



В этот вечер Широков долго разговаривал с Диегонем. Этот разговор был продолжением того, который возник в палатке звездоплавателей в связи с известием о ранении каллистянского астронома.

Мьеньонь, которого забыли предупредить о просьбе Синьга, ничего не стал скрывать от своих товарищей.

Широков с напряженным вниманием следил за каждым словом инженера. Он опасался, что причины покушения будут изложены неправильно. Так и случилось. Тогда Широков сам начал говорить. Он прочел каллистянам целую лекцию и сам удивился, как хорошо это ему удалось. Звездоплаватели отлично поняли все, что он говорил, и засыпали его вопросами. Беседа о современной жизни на Земле затянулась до полуночи.

Когда она кончилась, Широков вышел из палатки, решив немного посидеть на воздухе перед сном. Через несколько минут к нему присоединился Диегонь.

— Как быстро и хорошо вы овладели нашим языком! — сказал он.

— Еще недостаточно хорошо, — ответил Широков.

— Правда, что Ляо Сен знает восемнадцать языков?

— Теперь уже девятнадцать.

— Нашим языком он владеет хуже, чем вы. Мне кажется просто невероятным, что человек может удержать в памяти девятнадцать различных языков. У нас всегда существовал только один язык.

— Расскажите мне о вашей родине, — попросил Широков.

Диегонь поднял голову и стал смотреть на звезды. Небо было безоблачно, и туманная полоса Млечного Пути казалась очень яркой. Ночь была теплой, но Широков видел, как каллистянин плотнее застегнул меховой воротник. Для него было слишком холодно.

— Рьельос, — сказал он, — не виден у вас.

— Он виден зимой.

— Да, я знаю. У вас тепло сменяется холодом и опять теплом. «Льетьо» сменяется «зимьой». (Он по русски сказал эти два слова.) Нам трудно представить себе, как вы живете в таком сменяющемся климате. К тому же и «льетьомь» у вас холодно.

— Мы к этому привыкли, — сказал Широков.

— Да. И поэтому ваша кожа такая светлая. Мне нравится ваша планета. Я хотел бы еще раз посетить ее.

— Вы думаете, что полет к нам будет повторен?

— Конечно. И вы прилетите к нам. Общение двух планет, раз начавшись, будет продолжаться. Но мне, конечно, не удастся еще раз попасть на Землю.

— Почему?

Диегонь повернул голову к Широкову. Его черное лицо плохо различалось в темноте.

— Мне странно слышать от вас такой вопрос, — сказал он. — Так же, как на Земле, на Каллисто существует старость и люди не вечны. Не забудьте, что на полет туда и обратно требуется одиннадцать лет, по нашему счету.

— Вы еще не стары.

— Мне тридцать шесть лет.

«Семьдесят два по нашему», — подумал Широков.

— Я не был на вашей планете, — сказал он, — и очень хочу попасть на нее.

— В вашем возрасте это вполне осуществимо. Мне почему то кажется, что вы полюбите нашу Каллисто.

— Я ее уже люблю, — сказал Широков.

Диегонь ласково положил руку на руку Широкова.

— Мы это видим, — сказал он. — И больше всех полюбили именно вас и именно за это. Мы были бы рады взять вас с собой, когда будем возвращаться на Каллисто.

Широков вздрогнул всем телом от этих слов, отвечавших на его сокровенные мысли. Он смешался, покраснел и был рад, что благодаря темноте его собеседник не видел этого.

— Расскажите мне о вашей родине, — вторично попросил он.

— Вы о ней уже много знаете.

— Нет, совсем немного. Даже очень мало. У нас очень смутные представления о вашей жизни. Как вы живете сейчас? Как жили раньше? Нам кажется, что каллистяне прошли тот путь, который проходят сейчас народы Земли. Я вам рассказывал об этом. Было ли у вас такое же время?

— Земля и Каллисто, — ответил Диегонь, — родные сестры. Как природа и люди Каллисто похожи на природу и людей Земли, так и история обеих планет имеет много общего. Была ли у нас другая жизнь? Да, была и не менее тяжелая, чем та, о которой вы сегодня говорили. Много веков на Каллисто существовало два класса. Вы видели снимки наших жилищ. Это прекрасные здания, достойные того, чтобы в них жил человек. Но так было не всегда. Было время, когда огромное большинство населения жило в условиях неимоверной нищеты. Вы помните, недавно нам показывали картину, «кьиньо», о жизни вашей черной расы в «Афьрьнкье». Там были хижины из ветвей растений и люди ходили почти голыми. Вот так и жили каллистяне. Рабский труд и полное бесправие были уделом сотен миллионов. У нас всегда был только один народ, и поэтому для войн, подобных вашим, не было оснований. Но на Каллисто все же лилась человеческая кровь. Класс хозяев, считавшихся божествами, натравливал одну часть населения на другую, пользуясь для этого самыми дикими суевериями сплошь безграмотного населения. Но со временем сознание несправедливости существующего порядка все больше росло и укреплялось в среде рабочих. Росла их организованность, а развивавшаяся техника повлекла за собой и распространение грамотности. Потребовался грамотный рабочий. История развития нашей революционной мысли слишком длинна я сложна, чтобы говорить о ней сейчас. В свое время вы прочтете наши книги и узнаете, как это было. Наша революция была бескровной. Она свергла класс хозяев. Двести пятьдесят лет тому назад, по вашему счету, этот класс исчез совсем. Каллисто стала зеленой… Сейчас у нас нет ни одного человека, не имеющего самого широкого образования.

Диегонь говорил быстро и горячо. Широков не все понял из его рассказа, но ни словом не перебивал рассказчика. Когда каллистянин замолчал, он спросил:

— Почему вы сказали, что Каллисто стала «зеленой»?

— Объяснение этому слову надо искать в нашей истории, — ответил Диегонь. — Люди, боровшиеся за свободу, назывались «зелеными».

— Какой же общественный строй у вас сейчас?

— Очень простой. Каждый трудится для всех и все для каждого. Богатства планеты принадлежат всем. Каждый имеет возможность полностью удовлетворить свои потребности.

— У нас такой строй называется коммунизмом, — сказал Широков.

— «Кьомьуньизьмь», — с трудом повторил Диегонь. — Объясните, что это означает.

— В прежние времена, сказал Широков, — у нас люди жили в нищете, кроме небольшой кучки хозяев. Потребности большинства не удовлетворялись. Плоды людского труда шли в пользу немногих, а те, кто создавал эти плоды, не могли жить по человечески. Такая система еще не везде исчезла на Земле и называется у нас «эксплуататорской». Я не могу перевести это слово на ваш язык.

— Я понимаю, — сказал Диегонь.

— Сейчас, — продолжал Широков, — на половине нашей планеты другой принцип. Мы требуем от каждого отдать все, на что он способен, и даем ему по результатам его труда на пользу всех. Это промежуточная стадия. Мы стремимся к другому. Чтобы каждый человек отдавал обществу все свои способности, а получал все, что ему нужно, независимо от результатов его труда. Это и будет то, что мы называем коммунизмом.

— В этом смысле у нас именно такая система, — сказал Диегонь. — Каждый берет то, что ему нужно.

— Значит, у вас коммунистическое общество. А кто руководит работами, кто составляет планы, следит за их выполнением?

— Раз в десять лет мы избираем совет старейшин. Ему все обязаны подчиняться.

— А если кто нибудь не захочет?

— Таких случаев никогда не было.

— Ну, а если бы все таки? Ведь аппарата принуждения у вас нет?

— Не представляю себе такого случая, — сказал Диегонь. — Мы же сами выбираем совет, и он действует в интересах всех. Все заинтересованы в выполнении общих работ.

— Обязательное рабочее время у вас существует?

— Принято работать четыре пять часов. Кто здоров, тот работает.

— И никто не пытается уклониться от труда?

— Зачем же! — с искренним удивлением ответил Диегонь. — Мы никого не заставляем работать. Если человек не участвует в какой либо общей работе, то, значит, он делает какую нибудь другую. Например, я много лет работал над проектом звездолета. Все это время я не принимал участия в другой работе.

— Вы меня не понимаете, — сказал Широков. — Я говорю о том, что кто нибудь может ничего не делать и жить за счет труда других.

— Теперь я понял, — сказал Диегонь. — Видите ли, Пьетья (Синьг и Диегонь называли Широкова по имени, по его собственной просьбе), дело в том, что изменение отношений между людьми изменяет их взгляды на труд. В первые десятилетия нашей «зеленой» жизни такие явления, конечно, были. И аппарат принуждения у нас существовал. Иначе не могло быть. Люди получали по своим потребностям, но только в том случае, если они работали установленное время и качество их труда было таким, как надо. Но время шло, новые отношения становились привычными, сознание людей менялось. И метод принуждения постепенно исчез сам собой, так как не к кому стало применять его. Сейчас, если человек ничего не делает, то это означает, что он болен или сильно утомлен. И в том и в другом случае отдых ему необходим. Это уже относится к области медицины.

Широков долго молчал.

— Все, что вы говорите, — сказал он, — доказывает мне, что на Каллисто исчезли многие понятия, существующие на Земле. Ваш прилет покажет людям, что получается, когда исчезнет эксплуатация человека человеком. Пример Каллисто — мощный толчок для тех, кто не идет еще по пути нашей страны. Он будет иметь огромные последствия.

— Мы будем рады, если наше посещение вашей планеты чем нибудь поможет вам. Мы видим на примере Ю Син чжоу, что у вас не все благополучно.

— Вы еще многого не знаете, — со вздохом сказал Широков. — Наша революция труднее вашей и именно потому, что у нас не один, а много народов. Что вы думаете о покушении Ю Син чжоу? Как вы его расцениваете? — задал он вопрос, который не переставал мучить его.

— Так же, как и вы, — просто ответил каллистянин.

Он сказал это так, что Широков сразу понял, что его опасения ложны.

— Мы вас хорошо понимаем, — Диегонь провел пальцами по лбу Широкова. Все уже знали, что этот жест был на Каллисто выражением ласки. — И мы всегда искренни с вами. Покушение Ю Син чжоу вам так же тяжело, как и нам. Мы это знаем.

«Что, он мысли мои прочел, что ли?» — подумал Широков.

Ему трудно было вести этот разговор. Он еще недостаточно свободно владел языком. Было ясно, что общественное устройство на Каллисто во многом походило на то, к которому стремились коммунисты, но не все было понятно. Он мог задать еще тысячу вопросов.

— Существует у вас семья? — спросил он.

— Ответ содержится в самом вашем вопросе, — ответил Диегонь. — Раз на нашем языке есть слово «семья», то, следовательно, сна существует.

Он вынул из нагрудного кармана фотокарточку. Широков зажег фонарик. На снимке были изображены шесть человек каллистян, сидящих на ступенях каменной лестницы.

— Этот снимок, — сказал Диегонь, — сделан перед самым отлетом с Каллисто. Эти шестеро — мои дети. Как видите, они вполне взрослые. От пятнадцати до двадцати пяти лет. Чтобы проститься со мной, они съехались вместе.

Широков внимательно рассматривал фотографию. Двое изображенных на ней особенно привлекли его внимание. Они были одеты в такие же костюмы, как и остальные, но нежный овал их лица, поза и весь внешний облик указывали на то, что он впервые видит женщин Каллисто. Несмотря на непривычный облик, они показались ему очень красивыми.

— Это ваши дочери? — спросил он.

— Да. Льетьи и Мьеньо. Они самые младшие. Вы полюбите их, когда будете на Каллисто.

— Почему вы так уверены, что я буду на Каллисто? — спросил Широков.

Ему показалось, что Диегонь пристально посмотрел на него в темноте.

— Я для вас чужой человек, — сказал каллистянин, — но если вы хотите послушать совета просто старшего товарища, то перестаньте скрывать то, что всем ясно. Ваше желание лететь на Каллисто ни для кого не тайна. И, насколько я понимаю, это желание не встречает возражений. Вы говорили с Куприяновым?

— Я поговорю с ним, — ответил Широков.

— Хорошо сделаете. Профессор любит вас, но он поймет и одобрит.

— Вы любите своих детей? — спросил Широков, меняя тему.

— Как и все, — ответил Диегонь. — Дети — цветы жизни.

Широков вздрогнул от неожиданности.

— Откуда вы знаете это выражение?

— Оно очень древнее.

— Это замечательно! — сказал Широков. — Дети — цветы жизни! Это самая прекрасная мысль, которая когда либо была высказана у нас на Земле. И это ваша мысль, выраженная в точности теми же словами! Изумительное совпадение!

^

В МОСКВУ!



На следующий день, четырнадцатого сентября, инженеры правительственной комиссии, Лежнев и два каллистянских инженера — Мьеньонь и Ньяньиньгь — вылетели из лагеря в Москву.

Предстоявшая им задача была чрезвычайно ответственна и срочна. На советских заводах из земных материалов нужно было изготовить аппарат для резки, а затем для сварки металла, из которого был сделан звездолет.

Как уже выяснилось раньше, для этого было необходимо прежде всего получить сплав, способный выдержать температуру в одиннадцать тысяч градусов, а таких сплавов еще никогда не изготовляли на Земле. Газ для сварочного аппарата тоже был неизвестен.

Все понимали, что если не удастся добиться успеха, то звездоплаватели будут обречены навсегда остаться на Земле и не увидят больше своей родины. Нечего и говорить, что люди были готовы совершить невозможное, но не допустить такого конца космического полета.

Каллистяне, несомненно, отдавали себе отчет в серьезности своего положения и понимали, что спасти их может только техника Земли, сила ее промышленности. Они, конечно, сильно волновались, но внешне ничем не проявляли этого. Их поведение и отношение к людям оставались прежними.

Только раз Широков услышал среди них тревожный разговор. Он постарался, как мог, успокоить своих друзей и внушить им веру в благополучный исход.

Прощаясь с Мьеньонем, Диегопь сказал ему:

— Помните, что от вас зависит, увидим ли мы когда нибудь нашу Каллисто.

— Я не меньше вашего хочу ее увидеть, — ответил инженер.

— Все зависит от того, что смогут сделать для нас, — сказал Ньяньиньгь.

— Все! — убежденно воскликнул Широков.

— Желать, — ответил ему Мьеньонь, — это еще не значит иметь возможность выполнить желаемое. Мы нисколько не сомневаемся в вашей готовности помочь нам, но…

— На Земле есть все, что необходимо, — настойчиво повторил Широков.

— Не сомневайтесь! Советское правительство сделает все, чтобы обеспечить вам возвращение на родину.

— Будем надеяться, — грустно ответил каллистянин. — Ничего другого нам не осталось.

— Анатолий Владимирович! — по русски сказал Широков Лежневу. — Не давайте им приходить в отчаяние. Почаще говорите с ними. Могут на первых порах случиться неудачи. Поддерживайте в них бодрость и уверенность в конечном успехе.

— Мне самому до слез жалко их, — ответил Лежнев.

В этот день с самого утра, погода стала хмуриться. Временами накрапывал мелкий осенний дождь. В низинах не расходился ночной туман. Вершина звездолета смутно проступала в колеблющейся дымке.

Настроение обитателей лагеря соответствовало погоде. Все были хмуры и неразговорчивы.

Куприянов предложил каллистянам переодеться в земную одежду, но они решили остаться в своих серых комбинезонах с красными воротниками.

Их головы были непокрыты. На Каллисто не употребляли головных уборов.

Широков поговорил с Синьгом, вернувшимся вместе с Вьеньянем из Курска, и с его помощью уговорил звездоплавателей взять плащи с капюшоном для защиты от дождя.

Они согласились с видимой неохотой.

— Скоро наступит зима, — говорил Широков. — Будет очень холодно. Если вы не переоденетесь, то неизбежно заболеете.

— Мы подумаем, — отвечали ему.

Куприянов и Широков понимали, что если бы не угроза никогда не увидеть Каллисто, звездоплаватели не возражали бы против земной одежды. Они хотели в ожидавшей их чуждой обстановке сохранить хотя бы платье своей родины.

В этот день утром в лагерь пришло письмо из Америки, адресованное Диегоню. Так как оно было написано по английски и Диегонь все равно не мог без переводчика прочитать его, Козловский попросил Широкова перевести это письмо. Оно было передано из Нью Йорка по бильдаппарату и прислано из Москвы фотопочтой.

Американский стальной король предлагал каллистянам свои услуги. Он ручался, что в короткий срок изготовит требуемый сварочный аппарат, синтезирует нужный для него газ и вообще сделает все, что нужно для исправления «сердца» звездолета. В письме заключался тонкий намек на то, что диверсия была произведена с ведома Советского Союза.

— Довольно неуклюжий маневр, — сказал Козловский, выслушав перевод.

— А его уверенность в успехе — преждевременна.

— Что будем делать с письмом? — спросил Широков.

— Немедленно передадим адресату, — ответил Козловский. — Хорошо, что Мьеньонь и Ньяньиньгь еще не уехали.

— А если… — начал Широков, но Козловский перебил его.

— А если они согласятся, — сказал он, — то мы примем меры как можно скорее доставить их в Америку. Вот и все. — Неожиданно для Широкова он рассмеялся. — Я прошу вас, Петр Аркадьевич, передать и перевести это письмо в присутствии Лемаржа и профессора Маттисена. Они понимают английский язык. Это для того, чтобы они могли подтвердить, что письмо Диегонем получено и он знает его содержание.

— Вы думаете?..

— Я ничего не думаю Думать должны каллистчне.

— А этот намек?

— Если они не поймут, то разъясните им.

Широков в точности выполнил поручение. Он сделал это не без тайного опасения. А что, если каллистяне согласятся? Об Америке они знают достаточно.

— Ну что? — спросил Козловский, встретившись через полчаса с Широковым.

— Диегонь только рассмеялся; а Мьеньонь другими словами повторил то, что сказали вы, — «неуклюжий маневр».

Козловский пожал плечами.

— Удивляюсь, — сказал он, — что вы так плохо понимаете их. Разве можно было в этом сомневаться?

Письмо из Америки оказалось не единственным. Весь день приходили аналогичные письма и телеграммы со всех концов мира. Казалось, что во всех странах испытывали горячее желание помочь каллистянам в постигшей их беде. Широков добросовестно читал все эти послания Диегоню, пока каллистянин сам не попросил его прекратить чтение этих писем.

— Мы вверили свою судьбу вам, — сказал он. — Вы наши братья. Нам и так уже надоели газеты, которые вы нам читаете.

В лагере получались многие зарубежные газеты, и Козловский требовал, чтобы каллистяне были в курсе того, что в них писалось. Диверсия на звездолете и ранение Вьеньяня были в центре внимания мировой печати. Подавляющее большинство газет осуждали совершенное преступление и помещали на своих страницах протесты и негодующие письма Академий, научных институтов и обществ, учащейся молодежи всех стран и отдельных крупных ученых. Покушение на гостей Земли вызвало бурю негодования во всем мире. Но были и такие газеты, которые использовали сообщение о диверсии для клеветнических выпадов по адресу Советского Союза, и именно об этих газетах и говорил Диегонь.

Оставаться в лагере больше было нельзя. Осень вступала в свои права. «Иностранный лагерь» уже ликвидировался. Некоторые его обитатели переехали в Москву, чтобы там продолжать работу, другие вернулись на родину. Пора было всем уезжать отсюда.

Куприянов собрал совет, на котором присутствовали все каллистяне и члены экспедиции. Было решено переехать в Москву утром шестнадцатого числа.

— А вы, Николай Николаевич, — спросил Широков, зайдя вечером в палатку секретаря обкома, — неужели нам придется расстаться с вами?

— А зачем я вам?

— Вы поедете в Москву? — радостно спросил Широков, увидя в глазах своего собеседника лукавые огоньки.

— К сожалению, — шутливо ответил Козловский. — Такова уж моя горькая участь. Моя жена и то уж ворчит.

— Вы так полюбили каллистян, — сказал Широков. — Мне очень жаль, что вы не можете сами говорить с ними. Почему вы не учитесь их языку?

— Я его немного знаю, — по каллистянски ответил Козловский.

Он весело рассмеялся, видя изумление Широкова.

— Этот язык дается мне трудно. Не то, что вам. Но я им обязательно овладею. Я хочу прочесть книги, которые они оставят на Земле, а когда звездолет прилетит вторично, я буду говорить с ними. Я твердо решил дожить до этого.

— Если бы я знал, — сказал Широков, — то помог бы вам.

— Мне помогал Лежнев. И не только мне. Еще один член нашей экспедиции изучает язык Каллисто.

— Кто?

— А этого я вам пока не скажу. Узнаете в свое время.

На следующий день погода окончательно испортилась. Весь день шел дождь. Земля стала мокрой, вязкой, и звездоплаватели были вынуждены надеть земную обувь. Их легкие туфли, похожие на сандалии, были совершенно негодны в этих условиях.

Последние две ночи каллистяне провели на звездолете. Они хотели проститься со своим кораблем, на котором провели одиннадцать лет.

Утром шестнадцатого числа вертолет совершил последний рейс на вершину шара. Корабль оставался под охраной полка Черепанова. Вскоре его должны были сменить другие части.

По распоряжению Куприянова звездолет окружали высокой оградой. Со вчерашнего дня автомашины подвозили в лагерь бревна и доски.

Не только каллистяне, но и люди с грустью смотрели на покидаемый корабль. С ним были связаны незабываемые минуты. Но никто не сомневался, что обреченный на неподвижность звездолет рано или поздно снова будет готов к стремительному полету в межзвездных просторах; что придет время — и люди проводят своих гостей обратно на родину. Могучая техника Советского Союза справится с поставленной перед ней задачей.

Внутри корабля, за толстыми двойными стенами, оставалось лежать тело человека, пытавшегося навеки остановить сердце металлического гиганта. Труп будет лежать там до тех пор, пока инженеры не сумеют открыть двери и выбросить его оттуда.

Было неприятно сознавать, что звездолет — замечательное создание разума далекой Каллисто — является сейчас не чем иным, как временным гробом, но приходилось свыкнуться с этой мыслью. Изменить пока ничего было нельзя.

Лагерь представлял собой унылую картину. Мокрые палатки стояли «нахохлившись». Всюду были лужи и невылазная грязь.

Куприянов предложил перебраться на аэродром с помощью вертолета, и это предложение было с удовольствием принято всеми. Путешествие в автомобилях по размытой дороге предвещало мало приятного. Вертолет мог за пять рейсов перебросить всех.

Первыми улетели иностранцы, Широков и Штерн. Кинооператор просил взять его в последний рейс, так как хотел снять отъезд каллистян из лагеря.

Последними вылетели Куприянов, Козловский и кинооператор.

Подполковник Черепанов и его офицеры с грустной завистью провожали их.

— Это были незабываемые дни, — сказал капитан Васильев.

Куприянов снова не узнал поля, на котором когда то опустились их самолеты. Перед ним был современный, прекрасно оборудованный аэродром с бетонными дорожками.

Самолеты, прилетевшие за ними из Москвы, уже ждали.

— Нам бы хотелось еще раз взглянуть на корабль, — сказал Диегонь.

— Обязательно! — ответил Куприянов, когда ему перевели эту просьбу.

— Я скажу летчикам, чтобы они пролетели над звездолетом.

В Москву улетало двадцать семь человек; десять каллистян, шестеро иностранцев, Козловский, кинооператор и девять членов экспедиции. Профессор Смирнов улетел накануне. Его вызвали в Москву телефонограммой.

В Москве их ждали.

Столица Советского Союза готовилась встретить гостей Земли.

В городе находились многочисленные делегации со всех концов страны.

Академик Неверов вчера позвонил в лагерь и сообщил Куприянову, что вечером в день приезда звездоплаватели будут приняты Председателем Совета Министров и секретарем ЦК КПСС.

^

ПЕТР ШИРОКОВ



По предложению Штерна, каллистян поселили в обсерватории, так как это было удобно во многих отношениях.

Широков и Ляо Сен, разумеется, были с ними.

Приехав в Москву, они уже не застали Мьеньоня и Ньяньиньга. Лежнев, оба инженера и сопровождающие их земные ученые сразу после приезда и совещания у министра тяжелой промышленности вылетели на Уральский металлургический комбинат.

Они не хотели терять ни одного часа дорогого для них времени. Пока окончательно не выяснится, может ли техника СССР оказать им помощь, каллистяне не могли быть спокойны.

В Кремле тепло и сердечно встретили жителей другой планеты. Дружеская беседа продолжалась свыше трех часов.

Ляо Сену и в особенности Широкову пришлось много потрудиться, но они справились со своей нелегкой задачей и обеспечили полное взаимопонимание.

— Мы покажем вам все, что вы захотите увидеть, — сказал председатель Совета Министров. — Товарищ Куприянов об этом позаботится.

По вопросу, больше всего волнующему гостей, секретарь ЦК сказал:

— Я говорил сегодня по телефону с директором комбината. Они думают, что месяца через три — четыре аппарат будет готов. Вы не должны ни о чем беспокоиться. Все, что нужно, будет сделано, и вы вернетесь на Каллисто.

— Передайте нашу глубокую благодарность, — попросил Диегонь.

— Это и в наших интересах, — ответил секретарь ЦК. — Мы хотим, чтобы общение обеих планет продолжалось и впредь. Например, было бы хорошо найти способ обмена взаимной информацией. Это было бы полезно и для нас и для вас.

— Исключительно тяжелая проблема, — заметил Манаенко (все члены экспедиции присутствовали на приеме). — Такое исполинское расстояние…

— Соединенные усилия технической мысли двух планет, — сказал на это секретарь ЦК, — могут сделать даже невозможное возможным.

— Было бы полезно, чтобы люди побывали у нас, — сказал Синьг.

Широкову показалось, что при этих словах все каллистяне посмотрели на него. Он смешался и покраснел. Ляо Сен перевел эту фразу за него.

Глава правительства улыбнулся.

— У нас есть основание предполагать, что ваше желание будет исполнено,

— ответил он.

Прием закончился около полуночи.

По просьбе каллистян, автомобили долго кружили по улицам Москвы. Несколько раз москвичи узнавали пассажиров, и тогда вокруг машин мгновенно собиралась огромная толпа. Приходилось останавливаться, переводить гостям слова приветствия и их ответ. Долго не удавалось тронуться дальше.

Только в два часа ночи они, наконец, приехали в обсерваторию.

— Вы умеете встречать друзей, — сказал Диегонь. — Мне хочется надеяться, что и нам предстоит удовольствие встречать на Каллисто людей Земли.

— Вы же слышали, что ответил вам наш Председатель, — сказал Ляо Сен.

— Это время настанет. Не правда ли, Петр Аркадьевич?

Широков не ответил и вышел из комнаты.

Он пошел к Вьеньяню. Каллистянский астроном сразу по приезде лег в постель. Воздушное путешествие, долгий путь по Москве, когда автомобили медленно продвигались по улицам, заполненным народом, вышедшим встречать каллистян, волнение, вызванное, этой встречей, утомили его. Лечение Синьга дало прямо волшебные результаты, но все же недавнее ранение сказалось, и Вьеньянь даже не поехал в Кремль.

«У нас есть основания предполагать, что ваше желание будет исполнено»,

— повторял про себя Широков слова Председателя Совета Министров. «Что он хотел этим сказать? Неужели даже там, в Кремле, знают о моем желании?»

У постели Вьеньяня сидел Синьг. Он рассказывал своему товарищу о приеме в Кремле. Широков услышал, как он сказал:

— Они полны уверенности, что смогут помочь нам.

— Так оно и будет! — Широков присел на край постели. — Как вы себя чувствуете?

— Завтра Вьеньянь будет совершенно здоров, — ответил Синьг. — Все это простое утомление.

— Какое впечатление на вас произвела Москва? — спросил Широков.

— Нам еще трудно ответить на этот вопрос, — сказал Синьг. — Мы плохо видели. Встреча, устроенная нам людьми, поглотила все наше внимание. Но Москва мне лично показалась красивым городом.

— У вас мало растений, — сказал Вьеньянь. — Многие улицы представляют собой сплошной камень. Вы на меня не обидитесь, если я скажу откровенно? Архитектура мне не понравилась. У нас в домах больше света.

— Климат, не позволяет нам строить такие здания, как у вас, — сказал Широков. — Мы должны думать о защите от холода. Но если вы попадете в южные страны, то увидите там дома, похожие на ваши. Скоро может состояться второй полет к нам? — спросил он.

— Не думаю, чтобы скоро, — ответил Вьеньянь. — На путь от Каллисто до Земли и обратно требуется одиннадцать лет, двадцать два по вашему, но я не сомневаюсь, что он будет совершен. Впрочем, — прибавил он, ласково посмотрев на Широкова, — если мы не ошибаемся, может легко случиться, что второй полет состоится вскоре после первого. Если мы правильно понимаем намерения одного человека…

Синьг засмеялся.

— Я думаю, что мы поняли правильно, — сказал он, кладя руку на плечо Широкова.

— Если так, — сказал Вьеньянь, — звездолет будет вторично на Земле через двадцать пять лет по вашему счету. Раньше чем через три года мы своего гостя не отпустим.

В эту ночь Широков долго не мог заснуть. Он лежал с открытыми глазами в полной темноте и думал. Слова каллистянского астронома звучали у него в ушах.

Двадцать пять лет!

Половина сознательной жизни человека!

И только три года из них пройдут там, на Каллисто. Остальные двадцать два придется провести на звездолете, в таинственной, пугающей неизвестности просторов вселенной.

«Нужно ли это? — думал он. — Есть ли смысл тратить драгоценные годы?»

Может быть, впервые перед ним ясно встало все, что ожидает его, если он осуществит свое желание. Отказ от всех прежних намерений, всех планов в жизни. Полный переворот его судьбы…

Он встал и подошел к окну, поднял штору.

Огромным заревом разливалось необъятное море городских огней. Далекими красными точками сверкали звезды Кремля. Там услышал он фразу, из которой понял, что руководители страны одобряют его намерение. Слова Председателя Совета Министров нельзя было понять иначе.

«Это нужно! — говорил ему внутренний голос. — Половина твоей жизни пройдет не напрасно. Живое слово о жизни другой планеты, другого человечества, все, что ты увидишь и узнаешь, принесет огромную пользу людям».

«Но достоин ли я быть избранником человечества? — встал перед ним тревожный вопрос. — Хватит ли у меня знаний, способностей и сил, чтобы успешно справиться с исполинской задачей, которую я хочу взять на себя? Может быть, кто нибудь другой был бы полезнее на моем месте?»

Эта мысль заставила сжаться его сердце. Он чувствовал, что не может уже отказаться от мечты, которая с такой силой овладела им. Далекая Каллисто непреодолимо влекла его к себе.

Наступающий рассвет уже погасил все звезды на небе, а Широков все еще стоял у окна. Он знал, что сегодня его судьба решится окончательно. Сегодня он открыто скажет о своем намерении и получит ответ.

Он думал о своей жизни, стараясь для самого себя решить вопрос, — пригоден ли он к выполнению задачи, которую сам же поставил перед собой.

Какие у него права считать себя достойным доверия всего человечества? Разве то, что он изучил язык Каллисто? Да еще, пожалуй, его молодость.

Но этого было так мало!

О том, что он талантливый ученый, человек с широким кругозором, он не подумал.

«С моей стороны даже дерзко мечтать об этом. Есть десятки людей, которые могут захотеть стать на мое место. Людей, жизнь которых дает им большее право на это. Кто я такой? Обычный, рядовой человек и хочу взять на себя такую почетную роль — представителя Земли на Каллисто».

Он заснул с тревожным чувством, решив утром же поговорить с Куприяновым. Профессор обещал приехать в обсерваторию в девять часов утра.

ВДВОЕМ!



Нескончаемо долго тянулось для Широкова это утро. Он почти не отходил от окна, ожидая появления знакомого автомобиля. Но его все не было.

Когда часы показали, что назначенное время прошло, а профессор все еще не приехал, Широков не выдержал и пошел к Штерну.

Он нашел директора обсерватории в его кабинете, том самом, в котором они все провели памятную ночь на двадцать восьмое июля, когда еще таинственный космический корабль летел над Землей и неизвестно было, где он намерен опуститься.

Словно вечность прошла с той ночи!

Штерн был не один. Он сидел в том же кресле, и в той же позе, как и тогда, вытянув короткие ноги и скрестив руки на животе. Напротив него, на диване, сидел Козловский.

— Разрешите? — спросил Широков, останавливаясь в дверях.

Штерн повернул голову.

— Петр Аркадьевич! Рад вас видеть, — сказал он таким тоном, как будто они не виделись уже несколько дней. — Садитесь!

— Вы не знаете, когда приедет Михаил Михайлович? — спросил Широков.

— Уже соскучились? — усмехнулся Козловский.

— Михаил Михайлович только что звонил, — ответил Штерн. — Он немного задержится. Будет здесь часа в два.

— Дайте мне машину. Я поеду к нему.

— Машина всегда к вашим услугам, — ответил Штерн. — Но разве это так срочно?

— Я не могу ждать.

— Где же вы будете искать Куприянова? — спросил Козловский, который в продолжение всего разговора ласково и внимательно наблюдал за молодым человеком. — Не лучше ли подождать его здесь? Вы напрасно волнуетесь. Михаил Михайлович знает, что вы хотите ему сказать, как знаем это и мы. Теперь он одобряет ваше намерение.

— Теперь?..

— Сначала он был против. Но его убедили, что это нужно…

— Вы не знаете, что меня мучает, — перебил Широков.

— Возможно, — мягко сказал Козловский. — Многое может мучить человека перед таким шагом. Но вопрос о вашей пригодности к роли представителя Земли на Каллисто… — Широков в изумлении посмотрел на секретаря обкома. Козловский улыбнулся, — … давно обсужден и решен положительно, — докончил он.

Штерн положил руку на руку Широкова.

— Отбросьте от себя все сомнения, — сказал он, — Наша планета может только гордиться, что ее представителем будет такой человек, как вы. Велика и почетна задача, стоящая перед вами. Я дорого дал бы за то, чтобы быть на вашем месте, но годы… Идите вперед не оглядываясь!

— Ну так как же? — спросил Козловский. — Поедете искать Куприянова?

— Я подожду его, — сказал Широков.

— Михаил Михайлович хорошо знает вас, — сказал Штерн. — Он первый догадался обо всем. Правда, он противился вашему намерению, но потом, как вам сказал Николай Николаевич, понял, что это разумно и нужно. Вопрос был рассмотрен со всех сторон. Вам об этом не говорили потому, что мы не хотели влиять на ваше решение. Мы и так были уверены в нем. Если бы вы передумали… Да что глупости говорить! Разве можно отказаться от такого великого дела! Вопрос заключался только в том, как отразится на вашем здоровье пребывание на Каллисто. По этому вопросу Куприянов советовался с Синьгом, и они пришли к заключению, что все будет в порядке…

— С Синьгом?

— А с кем же еще? Каллистяне очень полюбили вас и рады, что именно вы хотите посетить их родину.

— Почему вы не сказали мне об этом раньше?

— А почему вы сами молчали? Единственное, что нас смущало, — это то, что вы полетите один.

— Смущало?..

— Да, но теперь больше не смущает, — сказал Штерн. — У вас нашелся товарищ.

Широков стремительно выпрямился.

— Кто? — порывисто спросил он.

Мгновенно мелькнуло воспоминание… Козловский изучал язык Каллисто… Неужели он?!.

— Георгий Николаевич Синяев, — ответил Штерн. — Его влечет то, что вас должно пугать, — двадцать два года полета на космическом корабле.

— Синяев…

— Вы как будто разочарованы? — спросил Козловский.

— Нет, но я думал… Мне показалось…

— Что это буду я? Скажу откровенно, имел такое намерение, но мне дали понять, что этого не следует делать. Я ведь не ученый и не могу принести большой пользы.

— Георгий Николаевич проделает на звездолете огромную работу, — сказал Штерн. — На корабле хорошие астрономические инструменты, и у него с избытком хватит дела на все двадцать два года. А вы получите товарища, с которым легче будет перенести долгую разлуку с Землей. Что ни говорите, а это нелегко. Вдвоем будет легче.

— Синяев не знает языка каллистян.

— Знает, правда, еще плохо, — сказал Козловский. — Вы помните, в лагере я говорил вам, что, кроме меня, еще один человек берет уроки у Лежнева.

— Давно он задумал это?

— Вероятно, тогда же, когда и вы. Но сказал об этом перед отъездом из лагеря.

— Это очень неожиданно, — сказал Широков. — И для меня очень радостно. У Георгия Николаевича есть семья?

— Да. Он, как и вы, не женат, но его родители живы. У него есть сестра и два брата. Ему указали на это обстоятельство, но он остался при своем решении. Я был у него, и он при мне говорил с ними. — Козловский нервно потер руки. (Широков хорошо знал этот жест, выражавший волнение.) Конечно, родителям тяжело. Они могут никогда больше не увидеть сына. Двадцать пять лет — не шутка. Его отец, старый коммунист, участник гражданской войны, понимает, что сын идет на великий подвиг. Он одобряет его. Сестра… братья, конечно, но мать… Что тут можно сделать? Но он тверд.

— Ему, должно быть, гораздо тяжелее, чем мне, — задумчиво сказал Широков.

Он сам был одинок. Его родители погибли во время Великой Отечественной войны в блокированном Ленинграде. Братьев и сестер не было.

Он был теперь совсем спокоен. Его желание встретило полное понимание и сочувствие. Куприянов, разговора с которым он боялся, по словам Козловского, не будет его отговаривать. Неожиданное известие, что он не окажется один на звездолете и на Каллисто, было не только приятно. Когда ему сказали, что у него есть товарищ, он понял причины своих колебаний. Это был страх перед полной оторванностью от людей, полным одиночеством среди каллистян, все же чуждых и не совсем понятных существ. Лететь на Каллисто вдвоем с молодым астрономом — это совсем не то, что одному.

— Его решение очень радостно для меня, — повторил Широков.

— Так же, как ваше для него, — сказал Штерн.

— Он обо мне знает?

— Пока еще нет, но, когда узнает, то будет, конечно, очень рад. Мы ведь и вам ничего не говорили о нем, пока вы сами не сказали о своем решении.

— В сущности говоря, — засмеялся Широков, — я вам ничего не говорил. Я только сказал, что хочу поговорить с Михаилом Михайловичем.

Несмотря на заверение Козловского, Широков с волнением ожидал приезда Куприянова. Он знал, каким тяжелым ударом является для профессора его решение, знал, каким чисто отцовским чувством любил его учитель. Но и ради него Широков не мог отказаться от полета на Каллисто.

Он ушел в отведенную ему комнату. До разговора с Куприяновым он не хотел ни с кем больше говорить и никого не хотел видеть.

Профессор приехал, как и обещал, в два часа. Должно быть, Штерн или Козловский сразу рассказали ему об утреннем разговоре, потому что не успел Широков, совладев со своим волнением, подойти к двери, как она открылась, и профессор сам вошел к нему.

Широков ожидал увидеть расстроенное лицо, услышать упреки в скрытности, но ошибся. Лицо Куприянова было таким же, как всегда.

Разговор получился гораздо проще, чем ожидал Широков. Только потом, вспоминая подробности этого разговора и выражение лица Куприянова, Широков понял, что внешнее спокойствие было маской, за которой профессор хотел скрыть свое истинное состояние.

Он не сказал ни одного слова упрека, подробно расспросил о планах Широкова и одобрил их. Поговорил даже о том, кого можно поставить на его место в институте.

— Сегодня вечером, — сказал он под конец, — я соберу совещание с участием каллистян. Там мы уточним все подробности.

Он встал, минуту словно колебался, потом резко повернулся и направился к двери. Уже взявшись за ручку, долгим взглядом посмотрел в глаза Широкову, который медленно шел за ним, и сказал:

— Только мы с вами, Петя, никогда больше не увидимся.

И вышел.

До самого совещания, которое было назначено в кабинете Штерна на шесть часов вечера, Широков не выходил из своей комнаты. Он преодолел в себе последние сомнения. С этого времени, и до самого старта звездолета он шел вперед к поставленной цели, не оглядываясь. За эти часы он решился окончательно, и ничто больше не могло поколебать его решения.

Когда он увидел, что приехал президент Академии, он направился к Штерну. В коридоре он встретился с Синяевым. Молодой астроном уже знал, что у него будет спутник.

Широкову показалось, что его лицо, с чисто русскими чертами, немного вздернутым носом и шапкой густых каштановых волос, стало другим. Оно как будто постарело, осунулось, и только глаза оставались, как прежде, оживленными. Чувствовалось, что нелегко далось этому человеку его решение.

Широков и Синяев никогда не были дружны и даже мало знали друг друга. Они только месяц назад впервые познакомились, но, встретившись теперь у двери кабинета Штерна, дружески обнялись. На долгие годы они станут больше, чем друзьями.

— До конца! — сказал Синяев.

— До конца! — ответил Широков, Они вместе вошли в кабинет. Перешагнув порог, точно по уговору, одновременно оглянулись назад…

Позади оставалась прежняя жизнь. Впереди ждала другая — неизвестная и немного пугающая, но они смело шли ей навстречу.

Оба знали — пути назад уже нет. Но они и не хотели возвращаться назад!






оставить комментарий
страница7/11
Дата29.03.2012
Размер2,66 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх