Иванова Ю. В. Игити гу–вшэ историописание риторической эпохи итальянского гуманизма icon

Иванова Ю. В. Игити гу–вшэ историописание риторической эпохи итальянского гуманизма


Смотрите также:
Иванова Ю. В. Игити гу–вшэ историописание риторической эпохи итальянского гуманизма...
Международная междисциплинарная конференция онтологии артефактов...
                             "Философии эпохи Возрождения"...
Исторической науки. Историописание москва...
Ю. Г. Волков Манифест гуманизма. Идеология и гуманистическое будущее...
Идея человека эпохи Возрождения...
Развитие гуманизма (от древности до наших дней) Горелов А. А...
I философия итальянского гуманизма данте Алигьери...
А. В. Михайлов поэтика барокко: завершение риторической эпохи...
Н. Л. Иванова, кафедра организационной и рефлексивной психологии шу-вшэ...
Программа вступительного экзамена в магистратуру факультета истории и игити ниу вшэ по...
План краткая характеристика эпохи. Дух и стиль итальянского барокко...



Загрузка...
страницы:   1   2   3
скачать
Иванова Ю.В.

ИГИТИ ГУ–ВШЭ


Историописание риторической эпохи итальянского гуманизма1


В настоящем разделе представлены источники, относимые к так называемой риторической эпохе в истории итальянского гуманистического движения. В историографии XX в. это обозначение закрепилось за периодом, наступившим после смерти Франческо Петрарки (в 1374 г.) и Джованни Боккаччо (в 1375 г.) и продолжавшимся приблизительно до 60-70-х гг. XV в. Основанием для периодизации в данном случае является общее состояние литературного языка. Ориентация на классическую, «цицероновскую» латынь (в противовес латыни средневековой – практикуемой в схоластической университетской среде и весьма далекой от языка античных римских авторов) впервые возникает у Петрарки как одна из важнейших составляющих культивируемого им интереса к studia humanitatis – кругу гуманитарных занятий, определявшему облик интеллектуальной культуры античности. Однако, если для Петрарки интерес к классическим авторам и стремление овладеть забытой в его время цицероновской латынью были лишь одной из составляющих его творческой практики, то его последователи, начиная от последних десятилетий XIV в., уже видели в восстановлении классического культурного наследия единственный легитимный способ существования современной им культуры. Реставрация классики подразумевала в первую очередь воспроизведение системы жанров античной литературы и совершенное овладение латинским языком, позволяющее подражать стилю виднейших писателей античности (Цицерона и Квинтилиана – в ораторских жанрах и в диалогах, Вергилия, Горация и Овидия – в поэзии, Тита Ливия, Тацита и Саллюстия – в исторических сочинениях). Важнейшей чертой самосознания представителей новой культуры является тотальная включенность в социальную и политическую жизнь (часто вопреки декларируемой, опять-таки в подражание античным авторам, прагматической незаинтересованности и приверженности «ученому досугу»). Вследствие того, что общественная жизнь сильнейших итальянских государств позднего Средневековья в целом носит гипертрофированно публичный характер (об этом свидетельствует хотя бы число выборных должностей в государственном аппарате и количество людей, вовлеченных в управление государством), риторическое мастерство становится важнейшим критерием компетентности политического деятеля. Литературная и гуманитарно-научная продукция представителей гуманистического движения оказывается всецело политически ангажированной; именно в этом контексте следует рассматривать такое важное событие истории интеллектуальной и политической культуры кон. XIV – сер. XV вв., как возникновение публицистики.

Основные черты гуманистической историографии XV в. таковы:

  1. дидактический характер исторического труда (взгляд на историю как на собрание назидательных примеров, имеющих первостепенное воспитательное значение);

  2. использование исторического изложения как средства конструирования новой общественной идентичности, отвечающей растущей мощи итальянских городов-государств;

  3. политическая ангажированность исторического повествования, понимание истории как источника политической мудрости;

  4. стягивание исторической перспективы к современности, с ее ценностями и задачами, даже в изложении хронологически удаленных событий;

  5. следование жанровым и стилистическим моделям, заимствованным из произведений античных классиков, вплоть до помещения в собственные сочинения пространных цитат из этих трудов;

  6. преобладание литературных и стилистических критериев в оценке исторического сочинения и работы историка;

  7. представление о зависимости собственно событийного содержания исторического текста от особенностей стиля изложения (несовершенный стиль историка лишает изложение ясности, а следовательно, делает событийное содержание недоступным читателю и приводит к его полному забвению).


^ Историография Флорентийской Республики


Леонардо Бруни Аретино


Первым крупным историографом среди гуманистов был Леонардо Бруни (1370/74–9 марта 1444), по месту своего рождения (тосканский город Ареццо недалеко от Флоренции) прозванный Аретино. Происходя из незнатной семьи весьма скромного достатка, Леонардо Бруни в юности намеревался посвятить себя юриспруденции. Однако знакомство с членами гуманистического кружка, возглавляемого Лино Колуччо Салутати, одним из виднейших представителей гуманистического движения, занимавшим в то время пост канцлера Флоренции, заставило его переменить интересы и обратиться к изучению древних языков, литературы и истории античности. Когда в 1397 г. в свите византийского императора в Италию прибыл известный константинопольский ритор и педагог Мануил Хризолор, флорентийское правительство предложило ему контракт на преподавание греческого языка во Флорентийском университете. Полученное под руководством Хризолора образование позволило ему создать латинские версии сочинений Аристотеля, Платона, Плутарха, Демосфена, Эсхина. Принципы перевода, сложившиеся в его собственной переводческой практике, Бруни изложил в небольшом трактате «О верном способе перевода» (De interpretatione recta, 1423/26?). Отвергая принятый в схоластической среде пословный перевод, Бруни требовал, чтобы иноязычная версия сохраняла не только оригинальность мысли, но и особенности стиля подлинника. Такая задача представлялась радикально новой и единомышленникам Бруни, и его оппонентам, поэтому выход его трактата в свет сразу же вызвал ожесточенную полемику.

Бруни работал практически во всех известных его времени жанрах литературы. Из-под его пера выходили хвалебные речи в честь его современников (как правило, произносившиеся на похоронах), которые служили в его эпоху образцом ораторского искусства. Восемь томов его переписки (изд. посмертно в 1741) представляют собой собрание ценнейших свидетельств из истории книжных находок, литературных вкусов и философских дискуссий его времени; письма Бруни позволяют воссоздать круг социальных вопросов, волновавших образованных людей первой половины Кватроченто (например, в письме к Баттисте Малатесте, в изданиях трудов Бруни носящем название «Об ученых и книжных занятиях», подробно рассматривается вопрос о женском образовании – De studiis et litteris, 1427). Он пробовал писать стихи (до нас дошла написанная на вольгаре канцона, где трактуется вопрос о наивысшем благе согласно стоикам, эпикурейцам и аристотеликам) и сочинил комедию под названием «Поликсена» (Polyxena). Вопросы самосознания новой культуры, и прежде всего противоречия, характеризующие ее отношение к наследию великих тречентистов – Данте, Петрарки и Боккаччо, – нашли отражение в двухчастных «Диалогах к Петру Гистру» (Dialogi ad Petrum Paulum Histrum), написанных Леонардо Бруни в 1401-1405 г.

Тот же полиморфизм жанрового мышления характеризует и историографическую деятельность Бруни. Его первое историческое сочинение – «Похвала городу Флоренции» (Laudatio florentinae urbis, ок. 1403) – написано под впечатлением от инвективы Колуччо Салутати против гуманиста Антонио Лоски, состоявшего в то время на службе миланского герцогства и опубликовавшего «Инвективу против флорентийцев». В своем панегирике Бруни не просто восхваляет достоинства Флоренции, но и определяет ее историческое предназначение: флорентийцы унаследовали любовь к свободе (florentina libertas) от римлян времен Республики, и теперь долг Флоренции – нести свободу другим италийским народам.

В 1405 г. Бруни переехал в Рим, где через одного из флорентийских товарищей по studia humanitatis, Франческо ди Поджо Браччолини, ему удалось получить весьма выгодную для человека его положения должность апостолического секретаря, не только обеспечивавшую материальный достаток, но и оставлявшую достаточно свободного времени для ученых занятий. Бруни служил в папской курии при папах Иннокентии VII, Григории XII, Александре V, а затем, после краткого перерыва, при Иоанне XXIII, которого сопровождал на Констанцкий собор, открывшийся 14 ноября 1414 г. В 1415 г. он получил разрешение вернуться во Флоренцию.

В это время Бруни приступил к работе над самым крупным из своих исторических сочинений – «Историей флорентийского народа». Известно, что уже в 1416 г. он закончил и, по-видимому, опубликовал I книгу этого труда; III книга вышла в 1420, VI – в 1429, IX – в 1439 году. Образцом для подражания, а заодно и источником сведений для тех разделов «Истории», где речь идет о событиях древности, Бруни послужила «История Рима от основания города» Тита Ливия. Что касается остальных разделов повествования, то здесь Бруни тщательно изучил все доступные ему документы и сочинения, имевшие отношение к истории Флоренции и Тосканы (назовем лишь основные его источники: «Державная история» Альбертино Муссато, сочинения Джованни, Маттео и Филиппо Виллани, Маркионне ди Коппо Стефани, флорентийская и пистойская анонимные хроники). Текстологические исследования сочинения Бруни показывают, что некоторые пассажи из «Истории флорентийского народа» представляют собой почти дословные переводы выдержек из написанных на вольгаре трудов хронистов. Возможно, как раз обилием источников, написанных на языке, далеком от классической латыни, объясняются и стилистические погрешности, допущенные Бруни в его «Истории» и в целом для него не характерные.

У Тита Ливия Бруни заимствует анналистическую форму изложения (однако эта же форма была в ходу и у непосредственных предшественников Бруни, хронистов Треченто). В эпоху Рима форма анналов отражала устройство политической жизни республики: к началу каждого года приурочивались выборы консулов (а также перемены внутри других институтов власти), после чего начинались гражданские реформы и предпринимались новые военные походы. Начало года по флорентийскому календарю отстояло от даты римского Нового года всего на три недели (флорентийский Новый год совпадал с Благовещеньем и праздновался 25 марта), к тому же сезонные военные кампании у флорентийцев начинались примерно в то же время, что и у римлян (вспомним, что под историей во времена Бруни понималась в первую очередь история войн). Однако в «Истории флорентийского народа» встречаются отступления от хронологического принципа изложения в пользу принципа тематического, а композиция этого сочинения отмечена очевидными несоразмерностями. Напряженное внимание к настоящему, в целом доминирующее в конфигурации историко-политических интересов Бруни, вносит характерные искажения в историческую перспективу: по мере удаления от настоящего время словно сжимается; чем дальше события отстоят от сего дня, тем весомее их значение и тем скорее их течение в историческом повествовании (эта особенность сознания времени наследуется от средневековых хроник). Так, в первой, вводной книге умещаются происходившие на территории Тосканы события от времен, предшествовавших Троянской войне (приблизительно с XIV века до н.э.), и до вторжения Фридриха II Штауфена включительно, а во всех остальных – только дела последующих 152 лет, причем в каждой новой книге описывается период меньший, чем в предыдущей, и последней хватает лишь на девять месяцев.

Историографическая деятельность Бруни всегда находила поддержку флорентийского правительства: автора «Истории флорентийского народа» и его потомков освободили от государственных налогов, а в 1425 г. Бруни был удостоен флорентийского гражданства, к получению которого стремился на протяжении многих лет. С 1427 г. до самой смерти (9 марта 1444 г.) Бруни занимал пост канцлера Флоренции. Он написал 12 книг «Истории», не успев завершить ее. «История флорентийского народа» заканчивается победой Флоренции над Миланом в 1402 г. и не доходит до взятия Пизы (1406 г.), рассказать о котором Бруни обещает в предисловии к своему труду. После смерти Бруни с большими почестями был погребен во флорентийской церкви Санта-Кроче; надгробие изображает его лежащим в венке из лавра с «Историей флорентийского народа» в скрещенных на груди руках. Продолжателем его начинания в историографии стал сменивший его на посту флорентийского канцлера Франческо ди Поджо Браччолини, избравший себе образцом «Войну с Югуртой» Саллюстия и начавший свою «Флорентийскую историю» событиями 1350 г., когда Флоренции пришлось воевать с архиепископом Миланским Джованни Висконти.

Одновременно с последними книгами «Истории» Бруни работал над «Записками о делах нынешнего времени» (Rerum suo tempore gestarum commentaries, 1440) – «Записки» начинаются событиями 1378 г. и доходят до 1440 г.; жанровой моделью здесь, как явствует и из заглавия сочинения, служат «Записки о галльской войне» Гая Юлия Цезаря.

Из-под пера Бруни вышло несколько компендиумов: прочитав Полибия, он создал три книги «Записок о пунической войне» (1421) и подражал его же похвале Афинам в сочинении «О государственном устройстве флорентийцев» (Περι των φλορεντινων πολιτειας, 1439), которое написал по-гречески; опираясь на Ксенофонта, составил «Записки о деяниях греков» (1439), а Прокопию был обязан сочинением «Об италийской войне с готами» (1441). Интересно, что Бруни настаивал на своем собственном авторстве всех этих произведений – хотя совершенно очевидно, что вернее было бы назвать их попросту переводами. Разительное сходство «Италийской войны с готами» с сочинением Прокопия навлекло на Бруни критику коллег, знатоков и любителей античной историографии. Бруни оправдывался тем, что, во-первых, он просто заимствовал факты у «очевидца описанных событий» (т.е. Прокопия, имени которого он упорно не называет); а во-вторых, определил жанр своего труда как «Записки» (commentarius) – т.е. всего лишь подсобные материалы для создания истории

Большой интерес представляет биографическое творчество Бруни: до нас дошли написанные им жизнеописания Цицерона (Cicero Novus – «Новый Цицерон», 1415), Аристотеля (Vita Aristotelis), Данте (Della vita e costumi di Dante – «О жизни и нравах Данте», 1436) и Петрарки (La vita di Missier Francesco Petrarca – «Жизнь мессера Франческо Петрарки», 1436). Последнее из названных сочинений содержит краткий, но емкий очерк истории латинского языка, как ее видит Бруни. Латинский язык достигает своего апогея при Цицероне; затем наступает эпоха императорской власти – власти, изначально враждебной по отношению к людям, наделенным чувством собственного достоинства. Вместе со свободой гибнет и любовь к знаниям. В геноциде римского народа, начавшемся при Октавиане и продолжавшемся при Тиберии, Калигуле, Клавдии и Нероне, Бруни усматривает «физическую» причину постепенного умирания латинского языка; положение усугубляется и отсутствием в дальнейшей римской истории императоров собственно латинского происхождения. Так, преемник Вителлия Веспасиан происходил из риетинской провинции, как и его сыновья Тит и Домициан, Нерва – из умбрской Нарнии, усыновленный им Траян – из Испании, и Адриан тоже; Север был из Африки, Александр из Азии, Проб из Венгрии, Диоклетиан из славян, Константин из Британии. Как Рим разорила тирания императоров-иноземцев, так и латинская словесность пришла в запустение, поскольку наводнившие Италию варвары пренебрегали ею.

^ Леонардо Бруни Аретино

История флорентийского народа

Введение


Давно уже зрел у меня замысел, и решимость исполнить его то крепла, то слабела вновь: я размышлял, будет ли мне по силам составить книгу о деяниях флорентийского народа, о раздорах внешних и междоусобных, а равно и о славных свершениях военного и мирного времени. Побуждало меня к тому величие самых дел, которыми флорентийский народ – сперва в многоразличных гражданских усобицах, затем в славных походах против соседей, и, наконец, в полноте власти, достигнутой в наше время, – возрастал превыше всякой меры; и так воевал с могущественнейшим герцогом миланцев2 и с искуснейшим в военном деле королем Владиславом3, что всю землю Италии, простертую от Апулии до Альпийских гор, потряс грохотом оружия и даже заальпийских царей и могучее войско из Галлии и Германии заставил двинуться в бой. К его свершениям принадлежит и взятие Пизы4 – а город сей, как из-за противоречивости его устремлений и зависти к чужой силе, так и по исходу войны я прямо назвал бы вторым Карфагеном. В последней осаде его и покорении и побежденные, и победители явили равную твердость духа, и столько здесь совершилось достойного памяти, что события тех дней, кажется, ни в чем не уступают величайшим деяниям древности, повествования о которых мы привыкли читать с удивлением. Все эти свершения представляются мне в высшей степени достойным того, чтобы запечатлеть их в книгах и в памяти людей, и знание о них, я полагаю, принесет весьма большую пользу и в частной, и в общественной жизни. Ибо если в стародавние времена люди считались тем мудрее, чем больше повидали они на своем веку, то сколь же бόльшую мудрость дарует, будучи прочитана нами с усердием, история, из которой постигаются дела и мысли многих веков, чтобы легко мог ты увидеть, чему тебе надлежит следовать и чего избегать, когда к добродетели побуждает тебя слава превосходнейших из мужей?

С другой стороны, обширность предстоящего труда и отчасти неясное, а отчасти и отсутствие сведений о тех самых веках и именах и к тому же грубость слога, далекая от какого бы то ни было изящества, да и многие другие трудности решительно отвращали меня от этого замысла. И наконец, после многих и предолгих размышлений обо всем этом, я укрепился в таком вот окончательном решении: я счел, что какова бы ни была у меня причина взяться за перо, ее все же следует предпочесть бездеятельному молчанию.

Итак, я дерзнул писать обо всем этом, не испытывая недостатка в знании ни о себе самом, ни о том, какое бремя подъемлю. Но уповаю на то, что в начинаниях моих помощью и покровом мне будет Бог, и раз я исхожу в них из благой причины, Он обратит их во благо. А потому, если силы мои не сравняются с моим дерзновением, то Ему будут угодны хотя бы ревность и усердие. О, если бы и всякий из людей прежних веков, кто был хоть сколько-нибудь красноречив и просвещен, предпочел лучше написать о делах своего времени, чем прейти в молчании! Ведь и существеннейшая обязанность людей ученых, если я только не заблуждаюсь, состояла в том, чтобы каждый из них, прославив свой век, потрудился бы избавить его от забвения и гибели и обессмертить. Думается мне, однако, что у каждого из этих людей для молчания была своя причина: одних устрашала значительность работы, другие были лишены способности к ней, и потому иные роды писаний привлекали их больше истории. Ведь книжку или послание ты, едва начав, легко доведешь до конца. Тогда как история требует в долгой череде столь многих свершений прозревать общий смысл, разъясняя вместе с тем и частные причины каждого события, да к тому же обо всякой вещи вынести суждение, – и перо твое словно под гнетом необозримой глыбы: потому за нее так же опасно браться, как и трудно достойно завершить. И вот так, пока все пекутся лишь о собственном покое да о добром имени, общественная польза остается в пренебрежении, и воспоминания о наиславнейших мужах едва ли не вовсе исчезают. Поэтому я и принял решение написать вновь обретенную историю этого города, и не только нашего времени, но и более того, что может сохраниться в памяти. А в исследовании этой истории пойдет речь и о событиях, происходивших во всей Италии: ведь испокон веков в Италии не совершалось ничего достойного памяти, что обошлось бы без участия флорентийского народа. А для того, чтобы разъяснять, что за посольства были приняты городом или отправлены из него, нам потребуется хорошая осведомленность в жизни других народов. Но прежде чем я перейду к тем временам, которые принадлежат к ведению нашей науки, будет уместно, следуя примеру иных писателей, о том, что предшествовало основанию города и о самом его происхождении, отринув простонародные мнения и небылицы, сообщить сведения, которые я считаю самыми что ни на есть достоверными, чтобы придать бóльшую ясность дальнейшему повествованию.


^ Записки о событиях в Италии нынешнего времени


О людях, прославившихся в Италии в мое время, и о том, каково было положение дел и состояние наук, хотел я вкратце поведать в этой книге. Ибо долг мой перед нынешними временами вижу я в том, чтобы сведения о них (каковы бы ни были эти времена) через меня сделались известными потомкам. И если бы так поступали и те из людей прежних веков, кто был хоть сколько-то сведущ в писательском деле, мы не оказались бы в столь глубокой тьме невежества. Что до меня, то времена Цицерона или Демосфена известны мне, кажется, много лучше, нежели события шестидесятилетней давности. Сиятельнейшие эти мужи пролили на свои века свет до того ясный, что даже и по прошествии столь долгого времени события тех лет словно стоят у нас перед глазами. А свершения последовавших за ними веков скрыты под спудом поистине удивительного невежества. Вот и Платон, живший еще раньше, как я вижу, радел о том же: читая его послания и книги, мы словно разглядываем некую картину, до сих пор не утратившую дыхания жизни. Ведь и об ученых занятиях своей юности, и о том, как жаждал он посвятить себя делам государства, и о переменах времен, и о путешествиях своих на Сицилию, и о тех безысходных спорах с Дионисием и Дионом, и о последовавших из этого для обеих сторон бедствиях рассказал он так, что явным делается его желание предать бессмертию то, что стало ему известно.5 Хотел бы я, чтобы и другим было угодно поступать так же – и какое богатство воспоминаний о своем веке, какое изобилие сведений о нем оставил бы нам каждый! И однако же, я думаю, нет таких, кому бы не хватало желания писать, а вот способности недоставало многим. Но писания, если они лишены блеска и красноречия, не смогут придать событиям ясности и памяти о них не продлят. А посему мы сами дерзаем явить потомкам то, чего желаем от других, – чтобы от тех, кто позаботится прочесть эту книгу, не скрылось ставшее известным в наши времена.


^ Книга записок о деяниях греков к Анджело Аччайоли, флорентийскому всаднику


Я замечал порой, о Анджело, что тебе случалось удивляться – скажу так – нерешительности и медлительности, которые проявлял я всякий раз, когда речь шла о том, следует ли начинать войну, или же о событиях, которые легко могли привести к ней. А я хочу, чтобы тебе стало известно: если и вправду есть во мне таковые свойства, то происходят они не столько из моей природы, сколько из того, что я, как мне представляется, прочел весьма многое, и память и примеры из прочитанного заставляют меня медлить и остерегаться опасностей. Ибо никогда не было такого города, сколь угодно богатого и достигшего процветания, который самонадеянное легкомыслие, однако же, из малых заблуждений не ввергло бы в величайшие беды. А некоторые от того же самого и вовсе доходили до крайнего разрушения. И потому, если мы кажемся или тебе, или другим пребывающими в нерешительности, медлительными и даже боязливыми и недоверчивыми в делах такого рода, – знай, причиной тому примеры, которые удерживают и отвращают меня от того, чтобы очертя голову броситься в схватку. Действительно, городу богатому и счастливому, как я полагаю, более всего следует стремиться к покою, и чем прочнее его положение, тем меньше надлежит ему испытывать фортуну, которая, как говорят, переменам радуется. На самом же деле здесь (таково мое мнение) не столько вина фортуны, сколько нашей глупости. Ибо люди, не наставленные в учении, такие, которым ни природный дар, ни усилия воли не придали умеренности, испокон веков приносили большой ущерб своим городам и всегда будут вредить им. Ведь те, кто правит республикой, не боятся ни исхода событий, ни опасностей, скорее, благодаря силе духа, чем из благоразумия.

И вот, побуждаемый такими размышлениями, я составил для тебя ^ Записки о деяниях греков (ибо я предпочитаю рассказывать о чужих ошибках, а не о наших), в которых найдешь ты многое о гибели и разрушениях наисильнейших городов Греции, простиравших власть свою над обширными землями, и увидишь удивительные перемены фортуны. Однако составлять полную историю я не помышлял, ограничившись лишь той ее частью, которая объемлет эпоху первенства Греции, к которой и принято относить, прежде всего, падение государства афинян, затем лакедемонян, а позже фиванцев, – и вплоть до смерти наиславнейшего вождя Эпаминонда и той достопамятной победы, одержанной при Мантинее, которая лишила господства над Грецией лакедемонян, прежде отнявших его у афинян.6 Чтобы кратко изобразить последовательность событий, скажем, что война продолжалась чрезвычайно долго, и главным образом велась она между лакедемонянами и афинянами, начавшись еще в те времена, когда в Афинах Перикл был главою города, а лакедемонянами правил Архидам. Война эта длилась двадцать восемь лет с переменным успехом и неясным исходом для обеих сторон, и верх в ней одерживали то одни, то другие. Наконец афиняне были побеждены и лишены не только власти, но и свободы. Итак, мы поведем рассказ почти от самого конца этой войны, когда произошли морские сражения – прежде при Аргирузах, а затем при Лампсаке. Ибо с этого времени афинское государство пришло в упадок и стало разрушаться. И потому повествование, как нам представляется, удобнее всего будет начать с этих событий, – чтобы то, в чем мы хотим наставить, сделалось явным.


^ Бартоломео Скала


Бартоломео Скала (17 мая 1430–1497), подобно Леонардо Бруни и Франческо ди Поджо Браччолини, совмещал пост канцлера Флоренции с обязанностями ее историографа. Происхождения он был весьма низкого – сын мельника из Колле Валь д`Эльса близ Флоренции, однако незаурядные природные способности и интерес к учению позволили ему вскоре по приезде во Флоренцию (в 1440-х гг.) обратить на себя внимание таких видных ученых, как Карло Марсуппини и Якопо Амманати. Бартоломео Скала получил хорошее юридическое образование. В 1454 г. он отправился в Милан, где познакомился с Франческо Филельфо – одной из самых ярких фигур в истории гуманистического движения Кватроченто. По возвращении во Флоренцию Скала стал секретарем Пьерфранческо деи Медичи. Близостью к семье Медичи, стоявшей в центре политической и финансовой жизни Флорентийской республики, объясняется стремительная политическая карьера Бартоломео Скалы: в 1459 г. партия гвельфов впервые выдвинула его на пост канцлера Флоренции, а в 1465 г. он занял этот пост. Историографический проект, вызревший в уме Бартоломео Скалы, далеко превосходил замыслы его старших коллег: он поставил себе целью рассказать «Историю флорентийцев» от основания города до своего времени и запечатлеть в своем труде все, что только могло быть ему известно о делах минувшего и современности, приводя при этом события прошлого не в одной, а, где это позволяют источники, в нескольких версиях. Однако осуществить этот проект Скале не удалось: из двадцати задуманных книг он успел написать только пять.

^ Бартоломео Скала

История флорентийцев

Предисловие


Делом многотрудным и при этом бесславным представляется мне писание истории. Ибо если там, где, кроме простого изложения событий, нет ничего твоего, вдруг обнаружится какая ошибка, читатели легко обвинят в ней тебя, в то время как заслуги, принадлежащие авторам, не задумываясь отнесут они на счет самих описанных тобою событий. В других искусствах ты свободен настолько, насколько сам того пожелаешь, и позволены любые ухищрения, какие только сможешь изобрести; а когда ты привнесешь в свое дело нечто новое, все восхитятся, даже если придумали это другие. Стоит тебе в твоих писаниях лишь немного украсить или передать чуть изящней то, о чем ты ведешь речь, как сразу же ты добьешься прочной славы. Тогда как историки и все писатели, которые в своих сочинениях пересказывают чужие, излагая не собственные вымыслы, а только то, что совершено другими, – пока они придерживаются низкого стиля (нет ведь никого, кто не считал бы, что прежде следует позаботиться о содержании, а уж затем – о словах), бывают лишены тех достоинств, что заключены в красоте тщательно отделанной речи и в притягательности содержания. И если нелегко писать и о вещах известных, то сколь бóльшие трудности ждут тебя здесь, – ибо откуда узнаешь ты о тех событиях, известия о которых или не дошли до нас, или сделались недоступны нашей памяти и нашему знанию; а в тех сведениях, которые сможешь ты раздобыть, не найдешь никакого порядка: ведь во времени, в расположении мест, в самих событиях и в их участниках или совсем не будет никакой связности, или уж наверняка обнаружится такая путаница, что писать о них едва ли представится возможным, – и что же после этого может почитаться делом труднейшим, нежели писание истории? И на что ты можешь посягнуть с большей опасностью для доброй славы твоего имени? Возьми Леонардо Аретино, который впервые, насколько достало его сил, позволил людям ученейшим узнать флорентийскую историю, пребывавшую едва ли не в полном забвении; возьми Поджо, который, как только мог, трудился ради общественного блага; возьми того же Антиата7, или Пиктора8, или несметное число других славных авторов, которые были после них; ты едва ли сочтешь, поверь мне, их красноречие и усердие меньшими, нежели у Ливия. События, происходившие у нас, как я полагаю, были велики и достойны памяти, но то ли по несправедливости времен, то ли по небрежности, свойственной людям нашей эпохи, не говоря уже о живших прежде них, большей частью канули в небытие. И потому я не сочту, будто совершаю нечто чуждое своему долгу, если возьмусь, в меру сил моих, удостоверить и дополнить то, что было сделано стараниями писавших прежде меня. Надеюсь, что своими трудами – а ведь я, будучи чужд какой бы то ни было зависти, не сплю ночей над этими строками – мне удастся сделать то, что мои сограждане прочтут о своих деяниях, не столь тёмным и невразумительным; во всяком случае, в усердии и основательности они не испытают недостатка, даже если не найдут в моем труде никаких других достоинств.

Природа человеческая такова, что каждый человек любит созданное им больше, чем созданное другими, хотя и это он читает с большим вниманием, особенно если написано складно. Ведь род человеческий от природы наделен стремлением к познаниям, а уж тем более жаден до них бывает тогда, когда – что мы любим больше всего – речь идёт или о добродетели, или о пороках. И вот что в истории стоит на первом месте: о чём ты ни вел речь, будь то вопросы общественной или частной жизни, всюду надлежит помещать примеры. И это тем лучше, что даже самые трудные для понимания вещи, которые происходят с людьми, примеры позволяют прояснить наиболее понятным образом.

Так, нам приходят на ум три промежутка времени, событиям которых нельзя было бы привести никакого другого объяснения, кроме предшествующих событий, и все это объяснение сводится к примерам былых деяний: ты словно бросаешь кости наудачу, ожидая, выпадет ли что-нибудь годное. А мне, бредущему неезженой дорогой, на ходу прощупывая почву, остается лишь молить божество о том, чтобы путь, проторенный мною, в меру сил моих мог я сделать полезным человеческому роду.

Правда, многие из всевозможных дошедших до нас известий о возникновении нашего города и о первых его наименованиях более походят на пустые вымыслы, чем на историю. И посему, при такой-то нехватке сведений, мы решили помещать в книге всё, что было нам доступно. И от себя мы все же добавили немного – чтобы всякий, кто возьмется читать нашу книгу наедине с собой, меньше страдал от путаницы в событиях: ведь порой источники, из которых нам приходилось черпать сведения, повергали нас в недоумение – пока мы не достигли тех времен, когда и авторы сделались более надежными, и ход событий возбуждал все меньше сомнений.


^ Флавио Бьондо


Флавио Бьондо (1392–4 июня 1463) родился и получил образование в Форли. На его счету одна из весьма важных книжных находок ренессансной эпохи – диалог Цицерона «Брут», который ему удалось разыскать во время пребывания в Милане. В 1433 г. Бьондо отправился в Рим, где впоследствии служил апостолическим секретарем – сначала при Евгении IV, затем при Николае V, Каллисте III и Пие II. Первое историческое сочинение Бьондо – «Рим восстановленный» (Roma instaurata, 1444-1446 г.). Оно посвящено топографии античного Рима представляет собой собрание сведений археологического характера, подтверждаемых свидетельствами античных авторов. «Рим восстановленный» сразу после выхода в свет снискал большой успех у современников Бьондо, что подвигло автора к расширению первоначального замысла до пределов Италии. Составленный им труд «Описание Италии» (Italia illustrata, 1448-1453) – повествование о восемнадцати италийских провинциях, включающее самые широкие сведения по истории больших и малых городов, селений, замков, расположенных на территории этих провинций, а также биографии известных людей, в них проживавших, и другую информацию этнографического характера. Завершив описание Италии, Бьондо снова вернулся к римской теме и создал сочинение «Рим торжествующий» (Roma triumphans, 1459 г.), где изложил все, что в его время было известно о религии древних римлян, об их празднествах, триумфах и театральных представлениях, о политическом устройстве, о законодательстве и судопроизводстве, о финансовой системе, о налогообложении, об устройстве войска, о быте, о частной жизни и даже об истории костюма. Этот труд пользовался такой популярностью, что знатнейшие люди Италии, желавшие приобрести для себя его копии, были вынуждены ждать очереди. На протяжении пятнадцати лет Бьондо работал над «Декадами истории от упадка Римской империи» (фрагменты этого труда публиковались с 1439 по 1453 г., вышла всего 31 книга). Это сочинение значительно превосходит другие труды Бьондо объемом и, в отличие от них, представляет собой уже не собрание археологических или этнографических сведений, а собственно историческое исследование. Свой труд Бьондо начинает определением современного статуса Рима (утверждая, что ныне Рим «почти дошел до такого порядка вещей, при котором был основан в ничтожном виде пастухами»), а затем делает шаг в направлении, обратном ходу истории, – к началу V в. н.э., когда Рим был захвачен готами под предводительством Алариха (Бьондо ошибочно датировал это событие 412 годом). Таким образом, в центре внимания Бьондо оказалась эпоха, образ которой в идеологии гуманистического движения, начиная Петраркой, был целиком негативным. Очевидно, этим обстоятельством, а также трудностями, связанными с бедностью источников, недостоверностью и неточностью содержащихся в них сведений, объясняется факт непопулярности «Декад».

^ Флавио Бьондо

Декады истории от падения Римской Империи


О начале и росте Империи римлян позволяют нам с лёгкостью узнать множество писателей, большей частью живших во времена её расцвета. Ибо мы видим, что когда град Римский был на вершине счастия, тогда — если говорить о тех, кто возрастал с ним вместе, — процветали поэты, историки, ораторы и прочие писатели. И как только Империя впервые пошатнулась, мощь её ослабла, а дела в ней постепенно приходили в расстройство и клонились к худшему исходу, — таковые мужи стали исчезать. Отчего и сделалось так, что величие их и славу, которым не сыскать равных в земном мире, сохраняли запечатлённые в письменах свидетельства премногих отмеченных наиславнейшими дарованиями мужей. Тогда как закат и крушение великой славы Империи полнейшая окутывает и скрывает тьма. Откуда и видно, какова цена труда, который мною совершится, если тысяча и тридцать лет уже минуло до сего дня с тех пор, как град Рим взят был готами, а я явлю свету те сокрытые и для всех потомков восхитительнейшие деяния.

И однако же прежде порядок и времена возрастания Рима вкратце почитаем мы должным напомнить, чтобы всякий ступени, которыми восходил град сей к самой своей вершине, в кратком своде с удобством мог обозреть и в другой части труда моего вернее понял бы путь, приведший к убогому положению дел, наступившему нынче.

Наилучшим же состоянием и как бы вершиной мы назовём срок правления Феодосия Великого, длиною в сорок три года, и десять лет после того — времена сыновей его Аркадия и Гонория9. Ибо государство римлян, хотя и довелось ему перед тем пережить многие несчастья и многие нестроения, вскоре всё же было восстановлено и достигло прежней власти и величия. Спустя десять лет после поражения Аркадия и Гонория при Фезулах от войска Радагаза10 достоинство Империи, уже тогда повергнутое во прах, по причине великого ущерба, причинённого Аларихом, а затем во множестве и другими варварскими вторжениями, стремительно стало убывать. И вот, — что мы и намереваемся показать, — после того, как тогда началось это крушение, Рим доведён был почти до такого состояния дел, в каковом, как о том написано, был он при своём рождении, когда его, малый и ничтожный, основали пастухи. Но мы, не упоминая о событиях глубокой древности Рима, предпошлём нашему труду краткий перечень свершений времён его роста и возмужания, дабы лучше стало понятно, до какого упадка дошёл он в последующие времена. При семи царях: Ромуле, Нуме Помпилии, Туллии Гостилии, Анее Марции, древнем Тарквинии, Сервии Туллии, Луции Тарквинии, в продолжение двухсот сорока трёх лет11, Империя Римлян распространилась не далее Порта и Остии, на расстояние восемнадцати миль. В то время как при консулах, между которыми были и диктаторы, и децемвиры, и военные трибуны, за четыреста сорок семь лет Риму покорилась вся Италия до транспаданских земель12, Африка и обе Испании, Галлия же и Британния обязались выплачивать подать, а иллирийцы, истры, либурны, далматы были усмирены13. Римляне вошли в Ахею14 и подчинили македонцев, воевали с дарданами, мезийцами и фракийцами. Дошли они до самого Данувия15, и в Азию ступили впервые после изгнания Антиоха. Победив Митридата, они взяли Понтийское царство, и малая Армения, к тому времени уже истощённая, покорилась их оружию. Римское войско достигло Месопотамии, был заключён мирный договор с парфянами, а с кардуенами16, сарацинами и арабами началась война. Иудея была полностью побеждена, Киликия и Сирия перешли под власть римского народа, цари Египта вошли в союз с римлянами. При императорах, начиная с правления божественного Августа и кончая временами Феодосия Старшего, Аркадия и Гонория, на протяжении четырёхсот сорока лет, многие вожди правили римским народом с переменным успехом. Сам Цезарь Октавий покорил кантабров, астуров и испанцев17. Римскому народу достались приморские Альпы, Кокция18, Ретия, Норик, Паннония и Мезия19. Всё побережье Данувия было обращено в римские провинции. Весь Понт и великая Армения, Месопотамия, Ассирия, Аравия и Египет перешли в подчинение Римской Империи. Как именно происходили все вышеупомянутые события и многие подобные им, легко узнать из писаний наших предков, а писаний этих, как мы уже сказали, до нас дошло великое множество. В то время как события наших лет, которые мы взялись явить свету, и вовсе не удостоились хороших писателей; к тому же нет ни одной летописи, которая велась бы издревле и из которой можно было бы почерпнуть нужные нам сведения. И с гибелью изящных искусств свидетельства о событиях, совершившихся после крушения славы могущественнейшего народа, неизбежно должны были содержать в себе разнообразные противоречия во многих местах, к тому же и составлены эти свидетельства слогом нелепым и негодным, да и чтобы разыскать их, требуется немало усилий. А исследование этих свидетельств, имеющее целью свести разрозненные истории воедино, будет, по всеобщему мнению, трудом величайшим. Сами бедствия тех лишённых учёных мужей времён, когда были совершены сии деяния, причиной тому, что нам придётся о том, что в высшей степени заслуживает быть изложенным подробно и украшенной речью, писать отчасти менее красноречиво, чем подобает, а отчасти менее складно. И причина эта уж точно такова, что всякое недоброжелательство и клевета неуместны. И в тех двенадцати книгах истории, которые в наши лета мы успели создать, мы поместили не только то, что известно лишь нам, но и расположили в должном порядке выдержки из писаний многих, кто пожелал поведать не о событиях истории, а о чем-то ином. Намереваясь вскоре приступить к самому предмету нашего труда, прежде всего мы не одобрим то, что, как нам доводилось читать, нравится многим, – начинать повествование о закате Империи с диктатуры Гая Цезаря. И не одобрим мы этого по той причине, что при Цезаре римское могущество только возросло, а не уменьшилось. Равно как и совершённый Константином перенос престола Империи в Византий никогда не стану я порицать, полагая в нем отдаленную причину последовавшего крушения, и не соглашусь счесть это деяние даже его началом, ибо и сам Константин, и другие десять наследников его власти, которые занимали тот перенесенный в Византий престол, либо усиливали могущество Империи, либо сохраняли за ним прежде обретенное величие. Равным образом, раз уж мы собираемся говорить о причинах и о начале падения Империи так, как нам угодно об этом думать, то мы назовем не иначе как нелепым мнение тех, кто полагает, будто бы это падение имело причиной разлад, внесенный в дела Империи Цезарем, совершившим насилие над республикой, и будто бы вместе со свободой погибло искусство благой и святой жизни, а из-за того, что страх перед законами был упразднен властью одного человека и доблесть вождей и величие духа правителей оказались под подозрением, на смену людям мужественным пришли трусливые, на смену добродетельным лукавые, на смену людям нрава строгого и чистого – распутники и льстецы, которым и достались высокие должности и почет.

Мы не думаем, что следует пренебречь мнением тех, кто, исходя из ненадёжности и переменчивости мирских дел, утверждает, будто римляне точно так же в свой черёд лишились своей Империи, как и многие народы, и равные величием Риму города дошли до состояния крайнего убожества. Ведь и сам Вавилон (как говорит о том Священное Писание20), первый город, основанный после потопа, дивный своей величиной и высотою стен, сперва шестьсот лет властвовал, а после был покорен Нином, разорен им и оттого пришел в самое жалкое состояние, однако же потом был восстановлен Семирамидой и стал столицей Ассирийского царства. Но вскоре царство это перешло к мидийцам, затем взято халдеями, а после в один поход Вавилония была захвачена и порабощена Киром, царём персов. А Карфаген в Африке господствовал над обеими Испаниями и всеми соседними островами почти семьсот лет со времени его основания, но после был покорен римлянами и обращён в пепел. И славное величием совершённых деяний Македонское царство, из чьих царей один только Александр Великий подчинил себе большую часть Азии и немалую часть Европы, просуществовало без малого семьсот лет от Карана до Персея21, которого Эмилий Павел, римский вождь, провёл в славнейшем триумфе. Ибо, как пишет Орозий, нет никаких оснований удивляться тому, что Рим, от рождения бывший в рабстве у царей, при децемвирате утратил свободу, рожденную при консулах, и спустя триста шестьдесят лет после своего основания был захвачен галлами и опустошен разрушительными пожарами, а потом, после чудесного его восстановления, когда вместе с могуществом возросла в нем и гордыня, а пороков стало больше, чем богатств, город, в продолжение семидесяти лет терзаемый гражданскими войнами, склонил выю перед единым господином – Цезарем.

Некоторые приводят и третью причину22 падения империи, состоящую в пренебрежении религией, – и я почитаю ее более важной, чем две предыдущие, ибо она более прочих находится в согласии с благочестием. Ибо когда римские императоры в неудержимом стремлении к безграничной власти обрушивались на христиан со свирепыми гонениями, ни безмерность жестокостей не устрашала их, ни знамения не отвращали от неправедных замыслов. И потому, после того как христиане подверглись десяти гонениям, каковые начинались по открыто провозглашаемым повелениям императоров, тайным судом Божиим по неизвестной в те времена причине не заслуженная этими императорами власть была сокрушена. А Флавий Константин, которого назвали Великим, христианнейший правитель, выступивший служителем ожидаемого римским народом возмездия за нечестие, допущенное против религии, был избран нашим Богом для того, чтобы переместить престол Империи и перенести мощь ее с прочнейшего основания на зыбкое, отчего в скором времени сама Империя должна была обратиться в ничто. А посему мы утверждаем, что началом падения Империи, совершилось ли оно от всех названных причин или от тех, что от них произошли, явилось вторжение готов в град Римский.

О происхождении готов и о деяниях, которые совершало это племя до того, как нанесло поражение римскому народу, мы сочли нужным сказать только немногое, а именно лишь то, что проясняет будущие события.





оставить комментарий
страница1/3
Дата29.03.2012
Размер0,59 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы:   1   2   3
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх