А. Л. Доброхотов Внутренняя форма античной культуры в трудах Т. В. Васильевой icon

А. Л. Доброхотов Внутренняя форма античной культуры в трудах Т. В. Васильевой


Смотрите также:
Программа дисциплины дпп. В. 03 История античной культуры цели и задачи дисциплины...
Рабочей программы учебной дисциплины история античной культуры уровень основной образовательной...
Реферат по дисциплине: культурология тема: Культура античности : её периодизация и основные...
Античность как культурная эпоха. Полис как культурообразующая категория античной культуры...
Первая эпоха – это становление и развитие римского права в рамках государственности Древнего...
Книга проф. Спб Императорского Университета Ф. Ф. Зелинского...
Автор программы: Доброхотов А. Л. доктор филос н. gumaniora@gmail com...
Автор программы: Доброхотов А. Л. доктор филос н. gumaniora@gmail com...
Программа дисциплины Философия культуры для направления для направления: 031400...
Программа курса «история античной философии» Составитель доцент М. О...
Ответы на билеты по курсу Античной Литературы...
Литература: Боас Ф. Эволюция или диффузия? Некоторые проблемы методологии общественных наук...



Загрузка...
скачать
А.Л. Доброхотов

Внутренняя форма античной культуры в трудах Т.В. Васильевой1


Поздние работы Татьяны Вадимовны Васильевой, которые – увы! – стали итоговыми, хотя по сути своей были началом нового периода творчества, позволяют реконструировать особое авторское видение античности. Его можно локализовать как часть того обширного (уже ставшего историей, хотя и до сих пор плодоносящего) движения отечественной гуманитарной мысли 60-х – 80-х годов, которое стремилось к возвращению культурной памяти, реставрации чувства причастности к европейской культуре. Можно говорить и об особом чекане античной теме, немаловажной для этого движения, в работах С.С. Аверинцева, М.Л. Гаспарова, Г.С. Кнабе, В.Н. Топорова, Н.В. Брагинской и др. То, что в этом движение есть нечто «родное», хорошо видно на фоне «вселенского». Культурфилософское осмысление античного мира («антикософия», если угодно) на Западе пришло во времена Ницше к модели двуликой аполлоно-дионисийской античности, в которой за декорациями Космоса было спрятано буйство и безумие Хаоса.Означенная двойная модель продолжает доминировать в XX веке. Неоромантическое сознание может при этом искать в этой модели «страшную», неантропоморфную архаику или безличную судьбу бытия (Шпенглер, Хайдеггер), тоталитарное (скажем, фильмы Роома или Рифеншталь) – культ тела, здоровья, полисной солидарности, рационального расчета; культур-утопическое (например, Йегер) – педагогический проект; культур-ностальгическое (например, Рильке, Мандельштам) – исконную подлинность; авангардное – чистую форматуру (Пикассо)… Но инвариантом остается образ дегуманизированной античности, оба лика, которой одинаково дистанцированы от «просто человека». То новое, что в этот сюжет принесли конкретные исследования наших антиковедов-культурологов, можно определить – если не пугаться оксюморона – как «регуманизацию античности». Античность «с человеческим лицом» – это мир живых, ищущих, спорящих, страдающих людей. Людей ищущих своей «идентичности»: напряженно, но безуспешно, поскольку в своем роде они были первыми. Людей нормальных, но возведших эту нормальность в степень антропологического шедевра, что и позволило развернуть спектр их достижений от нормативности до идеала. Нетрудно заметить, что одним из мотивов в поисках такой античности было нежелание отдавать ни логос, ни миф древности в руки идеологов тотального благолепия.2

Труды Васильевой в этой замечательной плеяде выделяются своей нацеленностью на разгадку античной философии: двойной дар – талант филолога и философа – позволил ей одинаково глубоко погружаться и в стихию становления философского языка и в хитросплетения диалектики. Для Васильевой ключем к античной мудрости неизменно оказывается Платон. В двух ее главных книгах, о которых сейчас пойдет речь, «Платон» это не столько тема, сколько символ предела становления нашего видения античности. Тем, кто хочет понять «античный проект» Васильевой советую читать ее книги в порядке их издания. Особенно это важно для двух первых и самых фундаментальных монографий. В «Афинской школе»3 предпринимается попытка сделать шаг назад от выполненной и оформленной мысли к той языковой стихии, из которой она родилась. Свой замысел автор поясняет так: «Говоря о языке древнегреческой философии классического века, в отличие от языка поэзии, например языка официальных документов, языка рынка или мастерских, мы постараемся проследить то, что, собственно, правильнее было бы назвать ее логосом, а именно способ формирования мысли не просто в словесном выражении, но и внутри бурно развивающейся словесности, которая выработкой новых жанров и существенным преобразованием старых отвечала стремительному расширению кругозора и усложнению духовной организации человека той эпохи».4 Подчеркнём: речь здесь идет не о «словесном дизайне», не об изучении лексики, стиля, лингвистической формы философии, но – именно о ее содержании, которое ускользает или, в лучшем случае, подвергается многоуровневой аберрации, если мы пытаемся отвлечься от того, как было сказано то, что сказано. Хайдеггер, пожалуй, погорячился, когда оценил словосочетание «греческая философия» как плеоназм: не бывает-де негреческой философии. Но он прав в том, что отвлечься от культурно-языкового поля, в котором возникла философия, нельзя. Так же, как нельзя перевод греческой философии на другие языки читать освобождением мысли от исторически-случайной словесной оболочки. По этому поводу Васильева замечает: «Единый логос греческой философии подвергся расчленению на «дух» и «букву». Буквой оказывался греческий текст, духом – реконструированная «система» философии Платона и Аристотеля. Таким расчленением науке удалось преодолеть то, что духовной культурой нового времени давно уже ощущалось в Платоне […] как досадный недостаток: отсутствие единого, планомерного, последовательного изложения философии как системы миропонимания.»5

Если не «система», то что? В своих монографиях Васильева предлагает сменить культурную оптику, увидеть греческую философию так, как позволяют это сделать аутентичные «настройки», реконструируемые благодаря подсказкам языка и художественной формы. Среди открытий, сделанных автором на этом пути, я бы выделил – как самое показательное – одно. Идеальное, эйдетическое, о котором в первую очередь мы думаем, воспроизводя учения Платона и Аристотеля, коренится не в нашей способности отвлекаться от частного в пользу общего, а в нашей (весьма загадочной) способности создавать это общее как человеческую коррективу к безличному космическому порядку. Начиная с Сократа философия усматривает в понятии не отражение природного порядка, но креативное событие, за которое человек несет ответственность. До Сократа «областью аналогий были природные, родовые или политические связи. Сократ отрыл для философского языка область творческой деятельности человека».6 Действительно, самоопределение мышления, к которому стремится Сократ, необходимо связано с установлением границы, которая как таковая обнаружи­вает и себя, и свою противоположность. Манифестируя свое «незнание», отказывая рассудку в обладании знанием, Сократ выносит источ­ник содержания мысли за пределы рассудка, но ее фор­ма — понятие — тем отчетливее выявляет свою значимость. «Человек вообще» не может получить знание даже при смиренной готовности его принять. Чтобы иметь содержание, он должен стать формой — в этом морально-логическое предназначение человека. Без «пробы», поставленной сознанием индивидуума, содер­жание не станет знанием. В этом смысле следует понимать и че­ловеческий характер Сократа, как бы воплощающего дельфийского Аполлона-Диониса в своем синтезе стра­сти и рассудочного света. Сократ усматривает неотчуж­даемое величие разума в том, что он может от видимости перейти к реальности самосознания, а став самим собой — открыть иное. Реальность, о которой можно сказать «есть», — это уже не безличная природа и не абстрактная идеальность, а живое созна­ние. Подлинная действительность трактуется как действенное существование, содержащее в себе смысл или направленное на него. Связанный с этим переход Сократа от детерминизма к телеологии может показаться шагом назад, поскольку происходит косвен­ное возрождение преодоленного первыми философами антропоморфизма. На самом деле здесь конституируются основы метода, ставшего новым типом рациональ­ности; метода, названного Платоном диалектикой. Отступлением философии с завоеванных позиций может представиться отказ от фисиологии и антропологии, но и здесь Сократ делает шаг вперед, находя бытие в независимой от них реальности. По существу перед нами философская революция, характер которой разгадан автором как «мудрость демиурга», как парадигма деятельности мастера ремесленника: ведь «переход от идеи к вещи знаком демиургу, как никому». 7 Нельзя, разумеется, сказать, что этот переход от детерминизма к телеологии не был ранее замечен интепретаторами. Но характерно, что каждый раз, когда эта истина переоткрывается, мы обнаруживаем какую-то важную историко философскую мутацию, а то и революцию, как во времена немецкого трансцендентализма. Это говорит о том, что затрагивается некий жизненно важный нерв платонизма. Метод толкования афинской школы, предложенный Васильевой, занимает в этой цепи переосмыслений свое особое место: эффективным инструментом здесь оказался «аргумент от языка», неспешное и вдумчивое прочтение, не упускающее возможности декодировать образно-художественные средства греческой речи.

Впрочем, в греческом «священном безумии» поэзии понятий есть и своя система. И об этом вторая книга Васильевой. 8 «Путь к Платону» (как, пожалуй, и большинство поздних работ Васильевой) имеет два жанровых измерения. С одной стороны это – введение в философию Платона, со всеми присущими пропедевтике стилистическими приемами, облегчающими первые шаги читателя в сверхсложном мире текстов одного из главных мыслителей мировой философии. С другой стороны, это – творческое подведение итогов развития платоноведения второй половины ХХ века, в результате которого современная гуманитарная наука внесла существенные коррективы в устоявшийся образ Платона. (Нельзя не заметить: изобретательное соединение этих жанров создает своеобразную стилистическую атмосферу, в которой с равным увлечением могут пребывать и студент, и многоопытный специалист.)

Эту книгу, пожалуй, по достоинству смогут оценит или читатели, совсем не знающие Платона, поскольку перед нами действительно «путь к Платону», приглашение к знакомству, сделанное просто и ненавязчиво, – или же искушенные знатоки истории интерпретаций Платона, которые поймут, в чем оригинальность – если не дерзость – автора. Заезженное цитированием высказывание Уайтхеда о том, что западная философия это подстрочные примечания к Платону, не так уж далеко от истины. Но справедливо и обратное: платонистика отражает ситуацию в современной ей философии. Платонистику ХХ века можно охарактеризовать как капитуляцию философии перед позитивными науками (прежде всего – филологией) и проецирование на проблему норм науки Нового времени с их канонизацией системности, линейности, дедуктивности, редуктивизма, психологизма. Предложенный в книге подход к толкованию Платона предполагает радикальный отказ от принятых в платонистике нашего века методологических и герменевтических установок. Васильева призывает отойти от привычных попыток примирить противоречия платоновских текстов посредством биографического метода (будь то биография Платона или Академии), стилометрического, «тюбингенского» и т.п., поскольку общий недостаток этих подходов – нежелание доверится самой философской логике текстов Платона и предположение, что все объясняется тем, что Платон сначала думал одно, а потом – другое.

Достойно удивления то, что автору удалось при небольшом объеме книги вместить в нее ряд серьезных новаций, которые легко может заметить профессиональный интерпретатор Платона. Опираясь на исследования платоновского корпуса и «неписанного учения» Платона тюбингенской школой, Васильева тем не менее не вторит им и убедительно показывает, что центр «платоновского вопроса» не в проблеме аутентичности корпуса текстов, а в неисчерпанной теме и неразгаданной загадке «идеи». Непредвзятое прочтение текстов свежим взглядом нашего современника, обостренным к тому же профессиональными навыками филолога-классика и опытного переводчика, позволяет ей – как и в «Афинской школе» – найти неожиданные повороты в толковании давно известных и «затертых» платоновских мотивов. Новизна того метода, который обнаруживается в книге Васильевой, на мой взгляд - в трех ведущих принципах: 1) осуществляется попытка отвлечься от исторической персоны Платона и переключить внимание на целостную систему диалогов, т.е. на устройство корпуса произведений и – в чем особая оригинальность данного подхода – на «лицо» этого корпуса, на тот смысловой центр, излучениями которого являются конкретные тексты, по-разному репрезентирующие центр, но не исчерпывающие его. (Называя свой метод «гипокритикой» автор бросает вызов пресловутой «гиперкритике» с ее технической, скорее следовательской, чем исследовательской, дотошностью и недоверием к авторскому слову.) «Довасильевская» платонистика считала, видимо, такой метод недостаточно объективным и зависимым от философской позиции исследователя. Однако, Васильева смело возвращается к установке Гегеля на то, что понять философию может только философия, и с блеском доказывает, что попытки изъять собственно философскую работу из интерпретации наследия Платона приводят к изначальному искажению всей исследовательской «оптики»; 2) предлагается посмотреть на платоновский корпус «телеологически», обращая внимание на то, чему и как служат конкретные тексты, какую задачу выполняют; это позволяет найти эстетические и дидактические «оси» корпуса, вокруг которых организуется хаотичная – на первый взгляд – разноголосица текстов; 3) вырабатывается «динамический» принцип продвижения по созвездию диалогов, и принцип этот противопоставляется традиционной линейности даже в ее наиболее гибких вариантах. Автором убедительно показано, что корпус диалогов неслучайным образом подобен космологической модели Платона и предполагает циклическое движение мысли с периодическими изменениями аспектов. Такое движение рассматривается не как техническое средство, а как единственно адекватный способ существования мысли, направленной на Эйдос и Благо.

Решимость перейти наконец от внешнего анализа диалогов к философствованию, открывающему «устройство» платоновского корпуса, является «скандально»-революционным моментом данного метода. Дело не в том, что в ХХ веке отсутствовали философские усилия читателей Платона , а в том, что процесс философствования рассматривался как средство и отрывался от словесной формы, найденной Платоном. Этим грешил даже современный «диалогизм» с его приматом психологической коммуникации. В свете метода, предложенного Васильевой, по новому видится результат «тюбингенского» метода, который предлагал реконструировать «неписаную» философию Платона, предназначенную, в отличие от беллетризованных диалогов, для узкого круга посвященных. Васильева реабилитирует «писаную» философию Платона и именно в нее встраивает те эзотерические схемы, которые выявили тюбингенцы.

В результате предложенного пересмотра интерпретационных установок «недостатки» литературной формы платонизма превращаются в ее философские достоинства. Перед нами альтернативная по отношению к традиционному рационализму Нового времени (а не псевдоальтернативная как в постмодернистком мышлении) модель философствования. В книге много конкретных оригинальных толкований платоновских построений, но при всей их ценности, как мне кажется, они особо интересны тем, что демонстрируют, как доверие к предложенным Платоном «правилам игры», позволяет преодолевать тупики современной платонистики.

Книга возбуждает естественное, но несколько подавленное вековой академической ученостью желание понять, что же, собственно, хотел сказать Платон. «Не аутентичность корпуса составляет сегодня существо платоновского вопроса, - утверждает автор, - но историческая уникальность платоновского идеализма и прежде всего – как это ни парадоксально – философский смысл той платоновской интуиции, которая стоит за центральным словом всего корпуса, а впоследствии и всей европейской философии – за словом “идея”».9

Композиция книги выстроена не без драматургии. В семи главах автор последовательно совершает “восхождение” к вершинам платоновской мудрости. Рассказывается о жизни и сочинениях Платона, о его политическом учении, излагается его теория познания и представления о душе человека, анализируется знаменитое учение об идеях и – примерно к последней трети текста – прорисовывается новое понимание систематичности платоновской философии. Последние разделы книги радикально ставят вопрос об адекватном современном прочтении Платона, об «исторической уникальности» платоновского идеализма, в котором до сих пор неразрешенной загадкой остается наиболее – казалось бы – обсуждаемая и эксплуатируемая интуиция, - идея. Здесь уже подготовленный читатель осознает новый подход к корпусу сочинений Платона, который предполагает не искусственное сглаживание противоречий, а движение читательского внимания по циклическим траекториям, намеченным самим Платоном и центрированным вокруг ключевых тем его творчества: Благо-Единое-Бытие. Стоит еще раз отметить оригинальный подход к проблеме систематичности философии Платона, которую Васильева предлагает решать изменением способа чтения диалогов: с ее точки зрения следует воспроизводить подсказанный самим Платоном метод кругового воспроизведения темы в разных аспектах. Дело здесь не только в эффекте «герменевтического круга», но и – в первую очередь – в том, что философская истина рождается и возрождается всякий раз заново в постоянно обновляющемся персонально социально космическом контексте. Перед нами понимание философии как открытой системы, которая имеет абсолютно жесткий центр в знании о бытии эйдосов, но в то же время является открытой и динамичной сферой бесконечно воспроизводящегося толкования этого знания в диалогическом пространстве. Несомненно, книга «Путь к Платону» является одним из самых значительных событий отечественной гуманитарной науки последнего десятилетия. Есть верная культурологическая примета: если появляются радикально новые прочтения Платона, значит жди больших перемен. Это предчувствие мне кажется впечатляющим читательским итогом исследования, которое – отважусь сказать – стало рубежом не только в отечественной платонистике.

Характерно, что в обеих монографиях автор оказался на шаг впереди интеллектуальной моды: во времена, когда стремились свести мысль к языку, Васильева показывает, как язык порожден культурой мысли; позднее, когда модным стало сведение мысли к «культуре», она показывает, как мысль воплощает себя в культуре текстов.

Наконец – обе книги сделаны красиво. В том смысле, в котором математики говорят о красивом решении задачи. И красиво написаны – в обычном смысле этого слова. (Не стоит, по-моему, репрессировать этот эпитет хотя бы сейчас, во времена узаконившего себя уродства. ) Надо отдать должное и художественному дару автора: кроме научности, есть в этих книгах и своя магичность. С первых страниц завораживают интонации «посвящения» в тайны платоновского учения, и дальнейшее содержание не разочаровывает, открывая читателю мир живой мысли, которая нашей надломленной современности говорит, может быть больше, чем благополучному Просвещению или восторженному Ренессансу.

Читатель, который одолеет насыщенный и напряженный дискурс этих двух книг будет вознагражден двумя последними – посмертными – публикациями Васильевой. Его ждет настоящий праздник высокой игры со смыслами, интуициями, прозрениями, неповторимыми особенностями и загадками античной культуры. В основе «Комментариев к курсу истории античной философии» 10 – лекции, которые в течение ряда лет читались автором в МГУ и РГГУ. Книга действительно является учебником, но в нетривиальном смысле. Это не свод устоявшихся знаний, а опыт современного прочтения духовного завещания античности. Васильева учит вдумываться в «послания», которые исходят от древней мудрости, вслушиваться в голоса античных мыслителей, улавливая неочевидные интонации и смыслы. В книге рассказывается об учениях Платона и Аристотеля, Сократа и Лукреция, о хайдеггеровской интерпретации античности и понимании свободы в греческой культуре. Стоит особо указать на выделяющуюся теоретической глубиной статью «Беседа о логосе в платоновском «Теэтете». Но все это пестрое и яркое содержание книги скреплено центральной интуицией – уверенностью в неисчерпанности и актуальности античной философии, в пространстве которой можно полноценно существовать и сегодня. Непредвзятое прочтение текстов свежим взглядом нашего современника, обостренным к тому же профессиональными навыками филолога классика и опытного переводчика, позволяет автору найти неожиданные повороты в толковании давно известных и заученных философских мотивов. Сопряжение прециозного филологического анализа, глубоких философских интуиций с прямым диалогом автора и читателя делает этот труд очень современным по духу и форме. В приложении даны впечатляющие образцы достаточно специального научного анализа некоторых аспектов философии Лукреция и Платона, и это представляется мудрым композиционным решением:основной текст ничем не отягощается и оставляет читателя в пространстве сюмпосиона, беспечной «игры в бисер». «Комментарии» отличает блистательное стилевое мастерство, которое само по себе служит студентам прекрасным уроком создания гуманитарного текста, играющего смысловыми перекличками и скрытыми возможностями как русского, так и греческого языка.

Сборник статей, объединенных темой «Хайдеггер и античность», открывает нам Васильеву как мастера углубленного, артистичного и личностно окрашенного толкования философского текста.11 Личное – и в том, что Хайдеггер это целая эпоха для наших гуманитариев шестидесятников, и в том, автор и его герой одинаково озабочены спасением таинства античности от профанации, и в том, что они – люди одного переводческо толковательского цеха (блистательные переводы Васильевой «Кратила» и «Теэтета» дают право на такое родство). В этой книге, как выразилась Васильева, ее «персональный Хайдеггер». Персонифицирование здесь проявилось весьма разнообразно: большинству статей присуща нескрываемая эмпатия, никогда, впрочем, не нарушающая дистанцию, продиктованную здравым смыслом; статья «Божественность под игом бытия» сделана в манере Хайдеггера и представляет собой единство пастиша и интерпретации; приложенный к книге перевод трактата Аристотеля «О небе» – «тур де форс» уже опытного переводчика – выполнен в «герменевтическом ключе» Хайдеггера. Автор дает запоминающуюся формулу такого подхода: «Это также и судьба античного наследия в двадцатом веке, пример того, как вклинивается греческая мысль, если есть решимость ее понять, в собственную картину мира философа и, напротив, как одушевляет творческая интуиция неравнодушного читателя самые затертые тексты, сообщая обычным герменевтическим приемам новую глубину, расширяя поле ассоциаций, уточняя исторически оправданные семантические толкования.»12

То, что удалось рассмотреть Васильевой в глубинной форматуре античности и передать нам с таким неповторимым мастерством, можно нотировать простыми словами: античный мир – ничем не заменимая школа самосоздания разума. Но эта истина – не из тех, которые можно положить в карман и доставать по мере необходимости. Она требует причастности и призывает к ответу. Здесь я хотел лишь показать, каким душевным и интеллектуальным ресурсом в творчестве Татьяны Вадимовны Васильевой обеспечена эта интуиция.

1 Работа сделана в рамках проекта аналитической ведомственной целевой программы Минобразования России: РНП.2.1.3.7230.

2 Наши гуманитарии были в этом, конечно не одиноки.Вот что пишет немецкий писатель о своем шедевре:

« Приглядевшись к роману поближе, читатели обнаружили, что миф изменил в нем свои функции, причем настолько радикально, что до появления книги никто не счел бы это возможным. С ним произошло нечто вроде того, что происходит с захваченным в бою орудием, которое разворачивают и наводят на врага. В этой книге миф был выбит из рук фашизма, здесь он весь - вплоть до мельчайшей клеточки языка - пронизан идеями гуманизма, и если потомки найдут в романе нечто значительное, то это будет именно гуманизация мифа...» Манн Т. «Иосиф и его братья». Доклад // Собр. соч. Т. 9. М., 1961. С. 178.

3 Васильева Т.В. Афинская школа философии (философский язык Платона и Аристотеля). М., 1985.

4 Там же. С. 4.

5 Там же. С. 15.

6 Там же. С. 71.

7 Там же.

8 Путь к Платону. Любовь к мудрости, или мудрость любви. М., 1999.

9 Там же. C.186.

10 Васильева Т.В. Комментарии к курсу истории античной философии. М., 2002.

11 Васильева Т.В. Семь встреч с Хайдеггером. М., 2004.

12 Там же. С. 12.







Скачать 149,63 Kb.
оставить комментарий
Дата05.03.2012
Размер149,63 Kb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх