Лекция Историография как научная дисциплина Лекция Исторические знания в Древней Руси icon

Лекция Историография как научная дисциплина Лекция Исторические знания в Древней Руси


1 чел. помогло.

Смотрите также:
Лекция Историография как научная дисциплина Лекция Исторические знания в Древней Руси...
Курс лекций Москва 2008 Содержание Лекция Введение 4 Лекция Научные знания в средневековой Руси...
«уроки»
«уроки»
«уроки»
1. экономическое развитие древней руси лекция Экономическое развитие Древней Руси...
Лекция Диглоссия и двуязычие в Древней Руси...
Тема Государство и право России с древнейших времен до середины XV века...
Лекция 1 (4 часа). Раздел Эволюция управления как науки...
Тематика лекций раздел философия и наука в системе культуры 14 ч. Лекция 1...
Лекция Налоги Древней и средневековой Руси Несколько позже стала складываться финансовая система...
Лекция Налоги Древней и средневековой Руси Несколько позже стала складываться финансовая система...



страницы: 1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   15
вернуться в начало
скачать

^ Лекция 14. Историческая наука в СССР в 1930-е – начале 1940-х гг.

План:

1.Историческая наука и власть: начало нового этапа в развитии советской историографии.

2. Перестройка научных учреждений и исторического образования.

3. Научные исследования 30-х – начала40-х гг.

Источники и литература:

  • Сталин И.В. О некоторых вопросах истории большевизма.// Сталин И.В. Вопросы ленинизма. М., 1939.

  • Как Сталин критиковал и редактировал конспекты школьных учебников по истории (1934-1936 гг.) (Вступительная статья М.В. Зеленова) // Вопросы истории. – 2004.- № 6. – С. 3-30.

  • Корнеев В.Е., Копылова О.Н. Архивы на службе тоталитарного государства (1918- начало 1940-х) // Отечественные архивы. - 1992. - № 3. – С. 13-24.

  • Энтин Дж. Советская историческая наука 1920-1930-х гг. в освещении английской и американской историографии // Россия в XIX –XX вв. Взгляд зарубежных историков. – М., 1996. – С. 117-137.


Историческая наука и власть: начало нового этапа в развитии советской историографии

Ситуация резко изменилась в 1931 г. после публикации известного письма И.В. Сталина в журнал «Пролетарская революция» - «О некоторых вопросах истории большевизма». Сталин выступил против статьи Слуцкого, в которой историк упрекал Ленина за недооценку центризма в германской социал-демократии в предвоенный период. Сталин решил, что этот упрек рав­носилен упреку в недооценке оппортунизма, в отказе от непри­миримой борьбы с ним. А далее он формулирует вывод, сыгравший важную роль в дальнейших судьбах исторической науки: «Вопрос о большевизме Ленина вы вновь (курсив мой. — А. С.) думаете превратить из аксиомы в проблему, нуждавшуюся в "дальнейшей разработке"». Сталин считал это «гнилым либерализмом». «Клевету нужно заклеймить, а не превращать в предмет дискуссии», нельзя вести дискуссии с фальсификаторами истории, утверждал он в заключение. Сталин связывал этот вопрос с борьбой партии против оппортунизма всех мастей, против троц­кизма, против мировой контрреволюции, против всех, кто под­держивал тезис о «невозможности построения социализма в СССР»4'.

Письмо партийного лидера, захватившего к тому времени без­оговорочно власть в стране, стало моделью для последующих дис­куссий. Надлежало обсуждать лишь то, что было действительно дискуссионным, что не являлось аксиомой. Но как это опреде­лить? Как выявить разницу между «клеветой», «гнилым либера­лизмом», «фальсификацией истории» и действительной научной проблемой? Историческая наука вступила в безбрежное море субъективизма, злейшей конъюнктуры, которой она не знала до той поры. К тому же Сталин призвал к усилению «классовой бдительности», обострению борьбы с буржуазной идеологией, за­мене «старых спецов» «красными специалистами»; указал на «вредительство» как одну из главных опасностей для строитель­ства социализма43.

Письмо Сталина широко обсуждалось. Состоялись специальные заседания в Обществе историков-марксистов, в исторических журналах. Наркомпрос РСФСР принял постановление «О пе­ресмотре программ по истории классовой борьбы в связи с пись­мом т. Сталина в редакцию журнала "Пролетарская революция"»44.

В исторической науке началась волна погромов, коснувшаяся в основном представителей старой школы. С.Ф. Платонов и Е.В. Тарле были заклеймены как «вредители» и «контрреволюционеры», дискуссии стали отличаться невиданной ранее идеологической разнузданностью, нагнетанием политических страстей, навеши­ванием жестких ярлыков. Историки-марксисты пожинали плоды своей нетерпимости первых революционных лет. Сталинская программа реорганизации исторической науки легла на уже дос­таточно подготовленную для этого почву, хотя и Покровского, и Ярославского, и некоторых молодых историков, и видных деяте­лей партии заботило больше состояние исторических исследова­ний, нежели поиски «врагов» в науке45.

Все зловещие черты времени выявились уже в ходе очередной дискуссии по истории революции 1905 г. Поводом для нее стал выход в свет в 1936 г. книги П.О. Горина «Очерки по истории Советов рабочих депутатов в 1905 г.» и второго тома «Истории ВКП(б)» под редакцией Ем. Ярославского. В журналах, Комакадемии, ИМЭЛ при ЦК ВКП(б) прошли обсуждения. По сущест­ву, речь вновь зашла о закономерности Октябрьской революции, ее предпосылках, перерастании буржуазно-демократической ре­волюции в социалистическую. Дискуссия носила ярко выраженный антименьшевистский и антитроцкистский характер. Колле­ги упрекали П.О. Горина в том, что его выступление против вра­гов ленинизма находилось не на уровне времени. Горин в свою очередь направил в журнал «Историк-марксист» рецензию на второй том «Истории ВКП(б)» с рядом критических замечаний, что вызвало острое недовольство Ярославского. Однако редакция журнала отказалась публиковать его ответ. Дело дошло до Стали­на, который предписал редакции напечатать ответную статью Ярославского46. Это было первое прямое вмешательство Сталина в ход исторической дискуссии.

Конец 1931 — начало 1932 г. прошли в нервной обстановке проработок, покаяний, самокритики, на которую вынужден был пойти даже такой верный сталинист, как Ярославский, не гово­ря уже об «исторических сошках» более мелкого масштаба. Пси­хоз разоблачений сопровождался усилением в исторической на­уке культа личности Сталина. В тяжелом положении оказались журналы «Пролетарская революция» и «Каторга и ссылка», кото­рые прямо обвинялись в «гнилом либерализме. Составы редак­ций и редколлегий этих журналов стали быстро меняться. Вско­ре журнал «Каторга и ссылка» был закрыт, а Общество бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев в 1935 г. распущено.

Начался со­крушительный разгром научного наследия М. Н. Покровского. Чем это было вы­звано? В советской историографии бытует мнение, что критика взглядов Покровского была необходима, что в ходе ее историки овладевали марксистско-ленинскими принципами историческо­го исследования, преодолевали ошибки самого Покровского'. Критика велась примерно в том же стиле и тоне, что и критика самим Покровским его учителя В.О. Ключевского и соученика П.Н. Милюкова. Тем_не менее были ли у этой критики действи­тельно «научные» причины?

Непосредственно она разворачивается после публикации в цент­ральных газетах 27 января 1936 г. сообщения «В Совнаркоме Сою­за ССР и ЦК ВКП(б)». В нем излагались решение от 16 мая 1934 г. и краткое содержание замечаний Сталина, Жданова и Кирова по поводу конспектов учебников по истории СССР и новой истории, подчеркивалась неудовлетворенность представленными текстами. Здесь был употреблен термин «историческая школа» Покровского, со взглядами которой и предстояло бороть­ся. Столь ответственные негативные оценки давались без всяких доказательств, причем облекались в форму партийного документа. Все это, разумеется, предопределило и направленность, и содер­жание критики. Она велась в уже отработанных формах.

Соответственно в 1939 и 1940 гг. вышли сборники «Против исторической концепции М.Н. Покровского» и «Против анти­марксистской концепции М.Н. Покровского». Знаменательно, что в них приняли участие и ученики Покровского, стремивши­еся продемонстрировать отказ от взглядов учителя, и многие из его коллег, испытавшие на себе перегибы в критике их работ как самим Покровским, так и его учениками.

В первом сборнике в хронологической последовательности выделялись стержневые проблемы истории русского средневеко­вья. Среди его авторов были крупнейшие ученые того времени -Б.Д. Греков, СВ. Бахрушин, К.В. Базилевич10. Они вели крити­ку взглядов Покровского в сдержанных тонах, упрекая его глав­ным образом в незнании ряда общеизвестных источников, что привело к ошибочным представлениям и концепции «торгового капитализма», слабость которой сознавалась давно.

Кроме вышеназванных историков, в сборнике выступили А Панкратова, А. Савич, М. Нечкина, В. Пичета, Н. Дружинин, Е. Мороховец, Д. Баевский, А. Сидоров, А Ерусалимский. Но в их статьях уже не было систематического представления об ис­торических взглядах Покровского. Они были избирательны по своей тематике, принцип подбора которой ясен: учитывалась ли­бо особая актуальность для предвоенных лет некоторых проблем в освещении Покровского, где проявлялся его «национальный нигилизм», либо критика отдельных положений на основе оце­нок «Краткого курса истории ВКП(б)».

На первый сборник появились рецензии. Особенно важно от­метить среди них рецензию Н.Л. Рубинштейна (не путать с НЛ. Рубинштейном, автором «Русской историографии». — Н. И.) в журнале «Под знаменем марксизма»". Ее автор в свое время был не только учеником Покровского, но и его апологетом. Те­перь тот же Рубинштейн признавал недостаточную критическую направленность исторической концепции Покровского и его «школы» в первом сборнике, а также выражал недовольство статьей А.М. Панкратовой, которая, критикуя антимарксистские взгляды Покровского, допускала большое количество оговорок. А Н.М. Дружинин прямо обвинялся в протаскивании ложной, ан­тимарксистской трактовки Крымской войны.

В результате критики название второго сборника получило яр­ко выраженную политическую окраску - «Против антимарксист­ской концепции М.Н. Покровского». Ответственным редактором его стал самый агрессивный автор первого сборника - АЛ. Си­доров, а открывался он зубодробительной статьей Ем. Ярослав­ского - «Антимарксистские извращения и вульгаризаторство так называемой школы Покровского», которая задавала тон всему сборнику. Второй сборник был полностью выдержан в духе тог­дашней идеологической ситуации и уже не вызвал нареканий критики.

Все вышеизложенное доказывает, что никаких научных при­чин заниматься критикой взглядов Покровского в конце 30-х гг. не было, ибо уже к середине 30-х гг. советская историческая на­ука при активном участии того же Покровского была накрепко вбита в прокрустово ложе марксизма-ленинизма.

Причины фактического уничтожения исторического наследия Покровского лежали в иной сфере, и в советской историографии этой темы не касался никто. Бессмысленные споры, ведущиеся в течение десятилетий, был ли Покровский историком-марксистом, или историком-большевиком, или ни тем ни другим, ни о чем, кроме политической ангажированности советской исторической науки, не свидетельствуют. Конечно, никто не решался писать о реальных причинах. А дело было в том, что с конца 20-х гг. внут­риполитическая ситуация в стране стала в корне меняться. Пок­ровский уловил эти веяния слишком поздно. Он продолжал обли­чать русских историков-«государственников» тогда, когда в совет­ском государстве стало нормой политическое вмешательство во все сферы жизни страны. Покровский продолжал писать о быст­рых темпах экономического роста России перед октябрьским пе­реворотом, в то время как стоящие у руля государства деятели уже стали обращать особое внимание на отсталость Российской импе­рии. Он, наконец, по старинке настаивал на сходстве русского и западноевропейского пути развития, тогда как Сталин уже утвер­дил догмат о национальном происхождении русской революции и узаконил национальный взгляд на «своеобразие» русского про­шлого. И главное - Покровский отрицал роль личности, тогда как обращение к великим деятелям прошлого становилось основой патриотического воспитания. Словом, квазимарксистские истори­ческие построения Покровского перестали отвечать политическим и идеологическим требованиям времени. И его предсмертные по­каяния 1930-1931 гг. уже ничего не могли изменить. Сокруши­тельная, с навешиванием политических ярлыков, критика истори­ческих взглядов Покровского была предрешена.

А теперь возникает вопрос: существовала ли вообще «школа» Покровского, о которой говорилось в партийной печати и упо­миналось в постановлении? Конечно, Покровский много внимания уделял преподаванию и подготовке кадров молодых истори­ков-марксистов. В 20-х и даже в начале 30-х гг. историческая концепция Покровского доминировала в среде советских исто­риков. Ее поддерживали В.Д. Преображенский, С.А. Пионтковский, А.Л. Сидоров, А.Е. Пресняков, Б.Д. Греков, М.В. Нечки-на. Идеи Покровского как марксистские проникали в литерату­роведение, историю и теорию искусств.

Критика ошибок Покровского поставила его же гонителей в очень сложное положение, ведь это осуждение равносильно, по сути, признанию лучших достижений ниспровергнутой «буржу­азной» науки, возвращению все к тем же Соловьеву, Чичерину, Ключевскому, Милюкову и Плеханову. А значит, попытка офор­мить «марксистскую» концепцию русского исторического про­цесса завершилась провалом. Нелепо было рассчитывать на сов­мещение научного инструментария «старой» исторической науки и марксистской идеологии и на этой базе создать идеологически и политически приемлемую для новой власти «научную» версию неизбежности победы в России социалистической революции. Отсюда и пролеткультовские попытки Покровского и его учени­ков «отряхнуть прах "старой" школы» со своих ног, что ничего не могло дать, кроме объективного признания слабости идеологии октябрьского переворота как раз в том, в чем большевики видели его силу: в его внезапности и несоответствии экономиче­скому развитию России.

Судьба «школы» Покровского во многом определила будущее советской исторической науки. Могли ли в таких условиях сло­житься какие бы то ни было научные школы? Понятие «научная школа», таким образом, приобрело чрезвычайную расплывчатость.


Перестройка научных учреждений и исторического образования.

В истории советской исторической науки середина 1930-х гг. является важным рубежом. В это время отечественная историография претерпела радикальные изменения, надолго определившие дальнейший путь ее развития. В годы, непосредственно предшествующие реформе в области исторического образования и науки, то есть на рубеже; 1920-1930-х гг., руководством Наркомпроса, опирающимся на сформированные в послереволюционные годы кадры марксистских историков, были подведены итоги развития науки переходного периода. К концу 1920-х гг. марксистская идеология стала господствующей в отечественной исторической науке и жизни общества.

В конце 1920-х- начале 1930-х гг. В СССР происходит укрепление народного хозяйства, разрушенного в ходе первой мировой войны, революции, гражданской войны и интервенции, и начался процесс индустриализации и коллективизации. За годы советской власти существенно возрос общеобразовательный уровень населения страны. Эти изменения неизбежно вызывали новые потребности общества в общественных науках. В 1933 г. к власти в Германии пришел фашизм во главе с Гитлером. Фашистские идеологи не скрывали своих притязаний на Восточную Европу и, прежде всего - СССР.

В новых исторических условиях, с нарастанием угрозы войны идея интернационализма перестает быть актуальной. Перед общественными науками встает задача воспитания в духе патриотизма граждан страны. В свою очередь патриотическое воспитание неразрывно связано с осознанием исторического опыта прошлого, то есть, с получением знаний по гражданской истории.

В начале 1930-х гг. НКП РСФСР сделал попытку ввести в школьное преподавание обществоведения элементы истории. Однако при этом он столкнулся с проблемой, когда учащиеся не могли усвоить нового учебного курса без введения в школьные программы систематического преподавания отечественной и зарубежной истории. Это наглядно продемонстрировали проведенные работниками наркомата обследования школ. В недрах самого Наркомпроса была проведена работа по подготовке реформы школьного исторического образования, в чем большая роль принадлежала наркому просвещения РСФСР А.С.Бубнову. Для ее успешного проведения потребовались квалифицированные кадры преподавателей, новые учебники, написанные с марксистских позиций, а это уже выходило за рамки компетенции НКП РСФСР.

В этих условиях 15 мая 1934 г. СНК СССР и ЦК ВКП(б) подписали Постановление «О преподавание гражданской истории в школах СССР». Именно этот партийно-правительственный документ начинает отсчет нового этапа в развитии исторической науки в СССР, так как он «лавинообразно» вызвал реформы в школьном и вузовском историческом образовании, организационном строении самой исторической науки, изменении ее проблемно-тематической структуры и понимания самого предмета отечественной истории. С этой точки зрения представляется неправомерным завершение второго этапа в развитии советской исторической науки концом 1920-х годов.

Постановлением «О преподавании гражданской истории в школах СССР» вводились в школьные программы курсы отечественной и всеобщей истории. Однако, в 1920-е гг. в школах история не преподавалась, ее заменяло обществоведение. Таким образом, восстановление школьного исторического образования неизбежно вызывало реформу вузовского, так как школа нуждалась в учителях истории. С сентября 1934г. восстанавливаются исторические факультеты МГУ и ЛГУ, а затем и в других университетах и пединститутах. В качестве основного структурного подразделения факультетов становятся кафедры. Тем самым восстанавливалась определенная преемственность с дореволюционным университетским образованием.

В свою очередь, восстановление вузовского исторического образования требовало специалистов высшей квалификации для работы на исторических факультетах. Происходило существенное расширение системы аспирантуры. Реформа вузовского образования была затруднена существовавшим «многоцентрием» в организационном строении исторической науки, параллелизмом в работе. По этой причине происходило распыление исследовательских сил.

Отрицательно сказалось организационное строение науки и на процессе создания учебников для школ | и вузов, так как АН СССР занимались в основном дореволюционной тематикой, ГАИМК - историей докапиталистических формаций, Комакадемия - революционно-освободительной проблематикой. В результате создание обобщающих трудов было крайне затруднено.

Как следствие, во второй половине 1930-х гг. происходит организационная перестройка самой исторической науки. Ведущим центром становится Институт истории АН СССР, куда входит Институт Комакадемии. Значительная часть ГАИМК становится Институтом материальной культуры им.Марра в структуре АН СССР. Таким образом, исследовательская работа была сосредоточена в едином академическом центре. Происходит процесс своеобразного кадрового синтеза историков-марксистов и предсхавихелей «схарой школы», принявших методологию марксизма. Друхим центром научно-исследовательской и преподавахельской работы схановяхся кафедры исхорических факульхехов.

Создание в 1934-1936 хг. учебников для школы выявило целый ряд нерешенных , хохдашнеи исторической наукой вопросов и осхро посхавило их перед исследовахелями. В эхих условиях задачи написания школьных учебников определили тематику научных исследований исхориков. Эхох процесс шел ох просхого к сложному: учебник для начальной школя; для средней; вузовский учебник и, наконец, появление многохомных обобщающих хрудов. Таким образом, в ходе написания учебника по Элементарной истории СССР для начальной школы, происходило схановление нового понимания самохо предмеха охечесхвенной исхории, чхо имело исключихельно важное значение для пахриохическохо воспихания масс. С эхой хочки зрения схановихся поняхным внимание к созданию учебника со стороны пархийных и правительственных органов и лично И.В.Сталина, А.А.Жданова.

Формально партийно-правительственные документы середины 1930-х гг. были посвящены школьному историческому образованию и вопросам создания учебников. Однако, принятые 14 августа и опубликованные для широкой общесхвенносхи 26 января 1936 г. «Замечания по поводу конспекха учебника по исхории СССР» и «Замечания о конспекхе учебника новой исхории», в совокупносхи с Посхановлением ох 15 мая 1935 х., факхически содержали в себе основу новой исхорической концепции. Именно здесь речь шла о «гражданской исхории», под кохорой понимался весь исхорический процесс в (его многообразии, предполагавший хвердые знания биографий конкретных исторических лиц и событий в хронологической последовательносхи.

Такое понимание хражданской исхории шло вразрез с развихием исхорической науки предшествующих лех, с хеорией экономического махериализма, на кохорой воспитывались историки-марксисты 1920-х гг. Позиции историков-марксистов во многом были сформированы под влиянием академика М.Н.Покровского. Именно поэтому «Замечания...» нацеливали на преодоление ошибок, так называемой «школы Покровского». Именно под влиянием партийно-правительственных документов по вопросам истории середины 1930-х гг. разворачивается критика наследия ученого.

В ходе критики М.Н.Покровского были вскрыхы многие ошибочные положения, сущесхвовавшие в исхорической науке, преодолено влияние экономического махериализма. Однако, крихикуя академика М.Н.Покровского некоторые историки допускали перегибы и доходили до политических обвинений в адрес ученого. Зачастую такими критиками являлись сами ученики академика, такие как А.М.Панкратова, П.О.Горин. Тем самым они пытались отмежеваться от «школы Покровского», руководствуясь, прежде всего полихическими соображениями. В результате критического переосмысления наследия ученого были достигнуты значительные позитивные достижения1. Они заключались в следующем: историки освободились от влияния на них теории торгового капитала; произошел переход от абстрактно-социологических схем к конкретно-историческим исследованиям на основе анализа источников, устранялась путаница и вульгаризаторство в терминологии. В то же время в ходе критики был выявлен целый ряд неразработанных еще проблем в отечественной истории и начата исследовательская работа по ним. Произошел переход к изучению исторического процесса без какой-либо хронологической и, в значительной мере, тематической, усеченности.

Способствовал активизации критической деятельности советских ученых и происходивший процесс фашизации исторической науки в Германии. В критики анализа измышлений фашистских историков по вопросам русской и всеобщей истории также был выявлен круг проблем, требующих немедленного тщательного исторического анализа.

Критическая деятельность советских историков, начало которой положили партийно-правительственные документы, способствовала расширению проблемно-тематической структуры исторических исследований в предвоенные годы. Однако этим ее значение не исчерпывалось. В большинстве статей, вышедших в конце 1930-х гг. помимо критики уже содержались и попытки нового осмысления советскими историками ряда проблем. Таким образом, она способствовала усилению позитивно-исследовательской работы.

Задачи, поставленные перед советской исторической наукой по созданию

I

учебников истории также требовали от ученых скорейшей разработки целого ряда проблем. В связи с этим содержание значения «Постановления о преподавании гражданской истории» и «Замечаний» значительно шире, чем просто постановка школьного исторического образования и создание учебной литературы.

Именно поэтому становиться понятным объявление конкурса на создание учебника по истории СССР для начальной школы. Фактически в нем в той или иной степени приняли участие все ведущие историки, специалисты в области отечественной истории. Даже после подведения итогов, победивший учебник «История СССР. Краткий курс» под редакцией А.В.Шестакова подвергся тщательной доработке, в которой принял участие и идеолог партии, секретарь ЦК ВКП(б) А.А.Жданов.

После издания учебник А.В.Шестакова стал своего рода конспектом для написания учебника для средней школы, а затем для вузов. Как результат школьники получили учебник «История СССР» под ред. А.М.Панкратовой, были созданы вузовские учебники, и лишь позже, в предвоенные годы, началась работа по подготовке к изданию многотомного обобщающего труда по истории СССР.

Однако следует отметить и некоторые негативные моменты в осуществляемом в 1930-х гг. партийно-правительственном руководстве исторической наукой. Прежде всего, в самих постановлениях содержались некоторые неверные положения, которые утвердились в науке, такие как «полуколониальная зависимость России накануне Октябрьской революцией», «зависимость российского царизма и буржуазии от Запада», неверная периодизация новой истории западных стран и др.

Фактически рекомендованный жюри правительственной комиссии к изданию учебник под редакцией А.В.Шестакова явился изложенной в сжатом виде концепцией отечественной истории, принятой в середине 1930-х гг. советской исторической наукой. Определенное влияние на содержание учебника оказал процесс складывающегося в стране культа личности И.В.Сталина. Так, при оценке событий революции и гражданской войны замалчивались имена исторических деятелей, подвергшихся к тому времени репрессиям. А ведь в «Постановлении...» говорилось об изучении истории «...с обязательным закреплением в памяти учащихся <...> исторических деятелей...». В тоже время преувеличивалась роль самого И.В.Сталина и его окружения. При освещении событий гражданской войны выпячивалась роль и значение Южного фронта по отношению к другим, поскольку членом Реввоенсовета там был будущий генсек. В тоже время о командующем А.И.Егорове не было ни слова. Изложение периода, последовавшего после окончания гражданской войны, содержало восхваление «верного соратника и помощника В.И.Ленина тов.Сталина».

Еще большему влиянию культа личности подвергся написанный под редакцией Е.Ярославского и изданный в 1938 г. учебник «История ВКП(б). Краткий курс». Оценка этого учебника крайне противоречива. С одной стороны, это фактически первый крупный обобщающий труд по истории партии, с другой, при написании авторы подчас отходят от истины в угоду политической конъюнктуры. Отсюда вытекали и содержащиеся в нем фактические, методологические и теоретические ошибки.

Таким образом, подводя итог, следует отметить, что начало новому этапу в развитии отечественной исторической науки положили постановления партии и правительства по вопросам преподавания истории в школе середины 1930 хгг. Эти документы вызвали перестройку всей системы исторического образования в стране и организационную перестройку самой исторической науки. В ходе работы над школьными учебниками шло утверждение новой концепции отечественной исторической науки, расширялась ее проблемно-тематическая структура. Этот процесс шел под пристальным вниманием со стороны руководства партии и правительства. В середине 1930-х гг. произошел отказ от позиции «национального нигилизма» в изучении отечественной исторической науки и переход на позиции национально- патриотические (в рамках «советского патриотизма»). С другой стороны, при изучении историками советского периода все более начинало сказываться влияние культа личности. Как .результат этих процессов в предвоенные годы произошло смещение исследовательских интересов в сторону дореволюционной истории, что было глубоко позитивным явлением. В 1930-е гг. было подготовлено значительное число советских историков, в последующие годы сыгравших определяющую роль в развитии отечественной [исторической науки.


Научные исследования 30-х – начала40-х гг.

В 30- гг. ещё наблюдались отголоска научных дискуссий. Начиная с 1933 г. на страницах журнала «Большевик» прошла трехлетняя дискуссия о характере социально-экономиче­ских отношений в дореволюционном казахском ауле, да в еще живом журнале «Каторга и ссылка» в том же году состоялось об­суждение проблемы «Бакунин и революция 1848 г.». В нем приняли участие такие представители старой революционной гвардии, как Теодорович, Кон, Лепешинский и другие. Но дни жур­нала, да и дни многих из дискутантов были уже сочтены.

В гуле идеологических битв на историческом фронте скромно прошла в апреле 1933 г. в Ленинграде в секторе феодальной фор­мации ГАИМК дискуссия по проблеме общественного строя Ки­евской Руси. С докладом «Рабство в Киевской Руси» выступил Д. Греков, восходящее светило русской медиевистики.

Несмотря на не самую актуальную для тех лет проблематику, дискуссия оказалась весьма примечательной. На обочине исторической науки (а столбовой дорогой считалась революционная и современная проблематика, связанная с социалистическими преобразованиями в стране) формировалась исследовательская линия, обращенная к прошлой истории Родины, хотя и здесь, в первую очередь, акцент делался на формационных проблемах, широко использовались чисто идеологические оценки, а ряд ис­ториков (СВ. Бахрушин, Л.В. Черепнин и др.), имевших отлич­ную от набиравшего силу Б.Д. Грекова точку зрения, были ре­прессированы.

К концу 30-х гг. высокая дискуссионная волна, задавленная сверху, практически спала, но зато участились споры камерного типа - в отдельных секторах, на ученых советах, без выхода на страницы исторических журналов.

В мае 1939 г. А.В. Шестаков в «Учительской газете» открыл дискуссию об общественно-экономическом строе Древней Руси, доказывая, что Киевское государство было рабовладельческим. При этом автор опирался на положение «Краткого курса истории ВКП(б)», где говорилось о рабовладении как первой антагони­стической формации. В июне в Институте истории АН СССР Б.Д. Греков в докладе «Общественный строй Киевской Руси» ра­товал за феодальный характер древнерусского государства. Его поддерживал СВ. Юшков и другие ученые. Таким образом, обо­значились две линии. Но было уже очевидно, что «грековская» линия становится преобладающей.

В марте 1940 г. на заседаниях ученого совета Института исто­рии АН СССР обсуждались проблемы истории абсолютизма и самодержавия. Речь шла о понятии «абсолютизм», времени его возникновения, роли трудящихся масс и классовой борьбы в пе­риод складывания абсолютной монархии. Там же обсуждался до­клад С.С. Дмитриева «Славянофилы и славянофильство». В цен­тре спора оказались вопросы о классовом характере славяно­фильства, его своеобразии и отличии от теории официальной на­родности, а также другие проблемы общественного развития се­редины XIX в.

Характерно, что после бурных дискуссий 20 — начала 30-х гг. по революционной и формационной проблематике, отодвинув­ших в сторону иные сюжеты отечественной истории, эти аспек­ты, без которых было немыслимо вообще развитие исторической науки, посвященной России, стали постепенно занимать свое место в историографии и в теме дискуссий. Сенсационным сле­дует признать весьма прозаическое обсуждение на страницах журнала «Историк-марксист» в феврале 1941 г. академического издания Правды Русской. Речь шла о полноте использованных списков Правды, их классификации, об археографических опи­саниях и др. И это после жарких дискуссий о предтече больше­визма и судьбах русской революции.

В исторической науке произошла парадоксальная вещь: сошед­шие на нет после грозного окрика Сталина разухабистые и идео­логически страстные дискуссии 20 — начала 30-х гг. уступили свое место другим дискуссиям — все так же выдержанным в марксист­ском духе, но посвященным весьма «спокойным», «мирным» пе­риодам и весьма традиционным историческим сюжетам, которые пребывали в полном забвении прежде. Абсолютно антинаучная мера объективно сыграла на руку фундаментальной науке, хотя одновременно и принесла ей невосполнимые исследовательские и кадровые потери. Таковы были парадоксы советской жизни.


^ Лекция 15. Советская историческая наука в 1941-1955 гг.

План:

  1. Историческая наука в годы Великой Отечественной войны. Совещание историков в ЦК ВКП(б) в 1944 г. (вопрос изучается на семинарском занятии)

  2. Историческая наука СССР в первые послевоенные годы: власть и наука, научные дискуссии.


Источники и литература:

  • Власть и историческая наука // Отечественные архивы. – 1992. - № 3-5.

  • Бурдей Г.Д. Историк и война, 1941-1945. - Саратов, 1997.

  • Корзун В.П., Колеватов Д.М. Социальный заказ и транформация образа исторической науки в первой послевленное десятилетие // Историк в меняющемся пространстве российской культуры. Челябинск, 2006.

  • О задачах советских историков в борьбе с проявлениями буржуазной идеологии // Вопросы истории. – 1949. - № 2.

  • Павнеях В.М. Упразднение Ленинградского отделения Института истории АН СССР в 1953 г. //Вопросы истории. – 1993. - № 10.

Историческая наука СССР в первые послевоенные годы: власть и наука, научные дискуссии

Победа СССР в Великой Отечественной войне оказала большое влияние на развитие исторической науки в стране. Сложны и многоплановы были изменения в общественном сознании в итоге войны. Политико-идеологические и духовные реалии послевоенного времени несли в себе импульс к обновлению, что не могло не сказаться на состоянии исторической науки. В ней, несмотря на главенство партийного официоза, постепенно укреплялась тенденция объективности исследования. М.Я.Гефтер справедливо подметил произошедшую "спонтанную и вместе с тем охватывающую миллионы людей десталинизацию Отечественной войны, особенно ее трагического начала".

Усиление патриотической тенденции в идеологии и науке в сочетании с остававшейся в силе предвоенной критикой школы М.Н.Покровского способствовало появлению позитивных моментов в оценках событий дореволюционной истории России и историографического прошлого ее исторической науки.

Вместе с тем, в условиях начавшейся "холодной войны" идеологическая составляющая общественных наук продолжала играть первостепенную роль. Общественные науки оставались "идеологическим фронтом", историческая же наука - одним из его участков. Историки в своей профессиональной деятельности были призваны руководствоваться постановлениями ЦК ВКП(б) по пропаганде, целая серия которых была опубликована в 1945 - 1946 гг. Их основной смысл сводился к повышению эффективности идеологической работы, к активизации борьбы за чистоту марксистско-ленинской идеологии и отстаиванию принципов партийности в науке.

Передовые статьи партийной прессы, в первую очередь журнала "Большевик" и газеты "Правда", содержали материалы, разъясняющие постановления ЦК. В 1946 году Управление агитации и пропаганды при ЦК ВКП(б) приступило к выпуску ежедекадной газеты "Культура и жизнь", специальный выпуск которой от 30 ноября 1946 г. был

посвящен исторической науке, в том числе работе Института истории АН СССР и

республиканских ицститутов исторического профиля, публикаторской деятельности издательств в области истории.

Суммируя задачи, поставленные перед советскими историками, можно выделить несколько направлений. Во-первых, было выдвинуто требование актуализировать проблематику исторических исследований, в том числе резко усилить внимание к проблемам социалистического строительства. Во-вторых, требовалось преодолеть мелкотемье и перейти к решению кардинальных проблем исторической науки. В третьих, предстояло наладить координацию деятельности историков центра и периферии и обратить внимание на подготовку кадров историков.

После вынужденного в условиях военного времени сокращения исследовательской деятельности в области общественных наук, в том числе и истории, в первое послевоенное десятилетие наблюдалось ее оживление; целенаправленно проводилась подготовка молодых кадров историков, чтобы возместить понесенные в ходе войны потери среди научных работников и преподавателей исторических факультетов вузов.

Отличительной чертой советской исторической науки этого периода было обилие дискуссий. Партийное руководство наукой рассматривало их как средство повышения творческой активности обществоведов и историков, в частности. Оно инициировало проведение дискуссий по проблемам, имеющим методологическое звучание.

В 1947 году была развернута дискуссия по книге Г.Ф.Александрова "История западноевропейской философии". Философская по своему основному звучанию, эта дискуссия экстраполировалась и на историческую науку. Ее главный вывод - философия марксизма является отрицанием всей предшествующей буржуазной науки -(противоположный сделанному в монографии о преемственности философских концепций) в приложении к исторической науке означал пресечение изучения истории отечественной исторической науки как единого органического процесса, противопоставив советскую историографию всей предшествовавшей.

Ориентация советских философов на изучение современной тематики, к которой призывали участники дискуссии, в области отечественной истории прямо переносилась на первостепенное изучение советского общества. Также был в очередной раз подтвержден принцип партийности в исследовательской деятельности; более того, к ученым предъявлялось требование вести научные споры не "профессорски - вежливым расшаркиванием", а "боевым, большевистским языком". Секретарь ЦК ВКП(б) А.А.Жданов, главное лицо в этой дискуссии, дал свою формулировку: "С небольшевистской трусостью надо кончать".

Использование этого языка научного общения приводило к тому, что дискуссии становились малопродуктивными по существу, поскольку истина не доказывалась, а прокламировалась. Такая ситуация складывалась не только в обсуждениях всесоюзного масштаба, но и при достаточно узкой полемике. Историки отказывались от дискуссий, прибегая к авторитету партийных лидеров. В качестве примера приведем слова Н.Л.Рубинштейна, произнесенньте им при обсуждении доклада С.В.Юшкова "История русского государства". Это заседание проходило в секторе истории СССР до XIX века Института истории |АН СССР 11 апреля 1946 года с участием С.В.Бахрушина, М.В.Нечкиной, С.А.Покровского, П.П.Смирнова и др.

Касаясь порождавшей многочисленные споры проблемы общественно-экономических формаций в России, Н.Л.Рубинштейн сказал: "Мне кажется, что напрасно у нас так много спорили о дофеодальном периоде: существовал ли он или не существовал и можно ли употреблять этот термин. Очевидно, можно, если тт. Сталин, Жданов и Киров их употребляют".

Но даже такая сверхлояльная позиция историка по отношению к приоритету партийности в науке не избавила'его самого от идеологических проработок. Фундаментальная монография Н.Л.Рубинштейна - "Русская историография" - стала объектом дискуссии, проведенной по шаблону с обсуждением книги Г.Ф.Александрова "История западноевропейской философии".

Появление в начале 1942 года фундаментального исследования Н.Л.Рубинштейна было событием в советской историографии, поскольку оно впервые проследило "историю русской исторической мысли в научном познании русского исторического процесса", показало последовательное накопление исторических знаний, напомнило о богатстве дореволюционной историографии. "Русская историография" явилась свидетельством разрушения характерного для школы М.Н.Покровского нигилистического отношения к наследию дореволюционных историков.

Однако изменение идеологических ветров в условиях "холодной войны" и резкого идеологического противостояния двух систем обусловило новый этап критики "буржуазного объективизма", помноженного на космополитизм. "Русская историография' Н.Л.Рубинштейна попала под огонь критики несмотря на неоспоримый вклад в науку. По мнению ее оппонентов, "профессорский объективизм в изложении сущности исторических школ и течений в русской историографии, отсутствие большевистской партийности в подхрде к разбираемым в книге проблемам, неумение по-марксистски проанализировать идейную борьбу по вопросам историографии", - вот главные "пороки" книги, вскрытые на юбилейной сессии, посвященной десятилетию "Краткого курса" (октябрь 1948 года).

Министерство высшего образования устраивает по ней дискуссию, причем такую яростную и однонаправленную, что сам Н.Л.Рубинштейн вынужден был признать, что "...курс историографии надо писать заново, на основе марксистско-ленинской методологии" (хотя автор на самом деле и не выходил за границы марксизма). Итогом многочисленных обсуждений стал "железный занавес" между дореволюционной и советской историографией, прекращение на время плодотворного метода исследования отечественной историографии как единого сложного и многостороннего процесса

Большой резонанс в исторической науке первых послевоенных лет имела дискуссия по вопросам языкознания. "Вся работа Института Истории АН СССР за истекший 1951 год. проводилась на основе решений ЦК ВКН(б) по вопросам идеологической работы и основных положений гениального труда И.В.Сталина "Марксизм и вопросы языкознания-"", - говорилось в годовом отчете Института. 29 июня 1951 года состоялось заседание Ученого Совета Института истории АН СССР, посвященное годовщине опубликования сталинской работы, на котором были заслушаны доклады П.П.Поспелова, Б.Д.Грекова, Е.А.Косминского. Кроме того, по всем секторам были проведены теоретические конференции, на которых обсуждались проблемы, связанные с работой И.В. Сталина.

Такое следование в фарватере идеологической политики коммунистической партии самым непосредственным и негативным образом сказывалось на проблематике исторических исследований, используемых в них подходах. Исходя из этого обстоятельства, в современной отечественной историографии нередко вся послеоктябрьская историческая литература объявляется сплошь политизированной, фальсифицированной и, следовательно, в утратившей научность.

В наиболее концентрированном виде этот тезис сформулирован Ю.Н.Афанасьевым в книге "Советская историография". Он оценивает советскую историографию как "особый научно-политический феномен, гармонично вписанный в систему тоталитарного государства и приспособленный к обслуживанию его идейно-политических потребностей".

Однако это утверждение нельзя распространять на всю советскую историографию: конкретные примеры убеждают, что приоритет научности был неоспорим для многих ученых, хотя об этом мало говорилось публично. На фоне привычных, ставших дежурными фраз, типа: " Советские историки в своих работах обязаны опираться на единственно научную теорию марксизма - ленинизма, в частности, на указания Ленина и Сталина" (Из решения Ученого совета Института истории АН СССР от 29 октября 195 1 г.), постоянно возникали упоминания о "ложном академизме", "буржуазном объективизме" и так далее, за которыми в реальности скрывались отдельные грани научности.

Эта фраза в интерпретации рецензента (с рецензией на весь сборник статей в апрельском номере "Вопросов истории" за 1948 год выступил Г.Анпилогов) приобрела иное звучание: "Даже образцы гробов Петр заимствовал в Англии (? !), с серьезным видом утверждает А.И.Андреев". Так, приведенный в книге курьез, любопытный исторический факт был представлен как идеологическая ошибка.

Подверглось критике уважительное отношение Андреева и Фейгиной к трудам дореволюционных российских историков - в первую очередь С.М.Соловьева и М.М.Богословского - и современных им зарубежных исследователей. Андреев и Фейгина были обвинены в том, что они "...послушно следуют за своими буржуазными источниками, восхищаясь при этом высокой техникой и художественным стилем читаемых ими буржуазных историков". Резкое неприятие вызвала и исследовательская позиция историков, для которых "подлинная и действительная научность... заключается, главным образом, в богатстве фактического и документального материала".

Авторам статей было поставлено в вину использование документальных источников, содержание которых повлекло их к выводам, расходившимся с установившимися в советской историографии на тот момент трактовками, в которых петровские преобразования были обусловлены исключительно исторически-сложившимися условиями внутри России, исключая любые внешние заимствования и влияния.

I Нельзя не сказать здесь и о том, что следование историческим источникам требовало от ученых не только научной добросовестности, но и решительности, поскольку соблазн бесконфликтного подбора цитат, обедняющих, а зачастую просто искажающих собственно документ, был весьма и весьма велик. Особенно сложно обстояло дело с изучением проблем истории XX века, советского общества в особенности, когда от историка требовалось наполнить конкретными фактами готовую схему, отбросив те из них, которые ей противоречили.

Путь от источника к истине был тернист, гораздо спокойнее было течение обратное - от истины в виде канонизированных положений марксизма к подтверждению ее документальными материалами. Противостояли такому упрощенному исследовательскому методу далеко не все историки, но и не каждый ему следовал.

Помимо "объективизма" имелся и еще один излюбленный ярлык: "ложный академизм". Суть его, как и "буржуазного объективизма", заключалась в следующем: речь шла о пресловутом забвен!ии партийности в исторических исследованиях. Буржуазным объективизмом грешили, главным образом, работы, посвященные отечественной и всеобщей истории конца XIX - XX вв., тогда как "ложный академизм" обнаруживался в исследованиях, описывающих более ранние периоды истории.

Таким образом, идеологизированная критика настигала работы, казалось бы, далекие от политических баталий современности. Обычно им вменялась в вину подмена научно-теоретического анализа описанием фактов, "замыкание ... в рамках узкоспециальных малоактуальных вопросов".

Академик С.Б.Веселовский постоянно выслушивал упреки в том, что "занимаясь десятки лет историей феодализма, он ... совершенно не пользуется широко известными работами классиков марксизма-ленинизма и их высказываниями по вопросам феодализма, иммунитета и т.п.".

Опубликованное в 1947 году исследование Веселовского "Феодальное землевладение Севере - Восточной Руси" (т. I, ч.1-2), построенное на скрупулезном изучении актового материала, одним из лучших знатоков которого он совершенно справедливо считался, было встречено резкой критикой. Причина такой оценки книги, которая объективно пополнила собой ряды фундаментальных исторических исследований, составлявших золотой фонд науки, заключалась в том, что в ней "...полностью игнорируются завоевания марксистской исторической науки и развивается враждебная марксизму-ленинизму концепция, объясняющая социально-экономические процессы с идеалистических позиций старой юридической школы".

Негодование рецензента (в данном случае это была академик А.М.Панкратова) вызвало и то обстоятельство, что книга СБ.Веселовского "...не только не встретила решительного отпора со стороны руководства Института истории, но и получила полное содействие для выхода в свет". О чем говорят подобные факты? Да еще раз о том, что многие ученые оставались учеными (а не бойцами "идеологического фронта") и оценивали свои труды и труды своих коллеппрежде всего по меркам научным, поэтому партийному руководству наукой приходилось их "контролировать" и "поправлять".

Какова же была реакция коллег-историков на подобные кампании критики? Не были исключением ситуации, когда исследователи, отважившиеся, вольно или игрою судьбы, нарушить сложившиеся каноны, получали пусть в большинстве случаев хотя и молчаливое, но одобрение научных коллективов (что вовсе не исключало, а подчас и добавляло административно-партийных неприятностей). Такая поддержка в официальных документах и речах обычно именовалась "опасной терпимостью к принципиальным ошибкам и явным рецидивам буржуазной идеологии в исторических исследованиях".

Жесткий идеологический пресс и научное творчество, по самой своей сути являясь антиподами, с неизбежностью вступали между собой в противоречие. Это было неизбежно, поскольку даже самая идеальная, но единственная идеологема не избавляла от подобной ситуации. Отсюда - постоянные нарушения "идеологических границ", без упоминания о которых не обходился ни один отчет о деятельности научных учреждений.

1

Обратимся, например, к отчету Отделения истории и философии АН СССР о научно-исследовательской работе за 1950 год. В нем констатировалось, что "в работе отдельных сотрудников в 1950 г. были вскрыты серьезные ошибки идеологического характера", среди которых был назван подготовленный к печати сборник документов "Национализация земли в РСФСР".

Составитель издания - Е.А.Луцкий - был обвинен в том, что "подошел к своим задачам редактора с позиций буржуазного объективизма и в целях "академической полноты" сборника включил в него ряд антипартийных документов". На этом основании сборник "был задержан дирекцией уже в производстве, что привело к необходимости рассыпать набор". Факт того, что издание было одобрено на всех стадиях обсуждения и подготовки его к печати, подтверждал существование в научной жизни исследовательской струи.

В послевоенные годы кардинально изменились идеологические установки в области решения проблемы присоединения к России нерусских народов и, соответственно, оценки их народных движений. Обратимся к стенограмме заседания Ученого совета Института истории АН СССР, посвященного обсуждению статьи "Правды" от 26 декабря 1950 г. "За марксистско-ленинское освещение вопросов истории Казахстана", которое состоялось 21 февраля 1951 г. В центре внимания оказались вопросы присоединения Казахстана к России и оценки национальных движений в нем.

Точка зрения на политику царского правительства в Казахстане, трактовавшуюся ранее как колониальную с позиций ее осуждения, и соответственно на признание прогрессивными и освободительными национальных движений (в данном конкретном случае - движения Кенесары Касымова) была изменена на противоположную. Ряду историков - М.П.Вяткину, А.М.Панкратовой, Н.М.Дружинину, А.П.Кучкину, М.В.Нечкиной, - участвовавших во время эвакуации в Алма-Ату в подготовке многотомной истории Казахстана, было указано на их "неправильную антимарксистскую оценку этого движения".

Особенно острая критика была направлена на монографию Е.Бекмаханова "Казахстан в 20-40-е годы XIX в." Ее обсуждение, вернее, осуждение в печати, а также в Институте истории АН СССР отразилось более чем в двух десятках статей, в заглавиях которых переплетались во всевозможных вариантах словосочетания "идеологическая работа" и "буржуазно-националистические извращения".

Сложная и неоднозначная научная проблема, политико-идеологическая заостренность которой требует особой исследовательской тщательности, была разрешена в центральных комитетах союзной и республиканской организаций ВКП(б). "Вестник АН КазССР" пестрит сообщениями из Президиума Академии наук республики о мероприятиях по реализации постановления Бюро ЦК КП(б) Казахстана от 10 апреля 1951 г., призванных нейтрализовать допущенный идеологический просчет. Один из главных виновников -Бекмаханов - выступает с покаянным заявлением, опубликованным во все том же "Вестнике АН КазССР" под заголовком "Справедливая критика".

Казалось бы, что принятая в исторической науке (точнее сказать, на историческом фронте) субординация - новая идеологическая трактовка, доведенная до сведения широких научных кругов через центральную партийную прессу (в данном случае -"Правду") и администрацию исследовательских центров, ее принятие и одобрение научными коллективами - соблюдена полностью. Так оно и было, и все же в выступлении председательствовавшего на Ученом совете Института истории АН СССР С.Л.Утченко прозвучала фраза, выбивавшаяся из такого порядка вещей.

Однако результат такой "свободы" научного творчества не замедлил сказаться. Трудно не согласиться со строками из письма академика П.Л.Капицы Н.С.Хрущеву, датированного 12 апреля 1954 г., что "...боязливое и холодное отношение наших ученых к новым фундаментальным проблемам не случайно. Оно связано с тем, что <...> ученого у нас запугивали, уж больно часто и много и зря его "били", и больше стало цениться, если ученый "послушник, а не умник"".

Осознание этих проблем пришло не со смертью Сталина, хотя многие из современных историков и публицистов склонны именно с этим событием связывать названные процессы. Но это - упрощенный взгляд на предмет, который приводил к отрыву возникших в годы оттепели перемен в духовной жизни общества от их предпосылок.

В качестве примера приведем выдержку из еще одного письма академика Капицы - на этот раз адресованное И.В.Сталину - от 30 июля 1952 г.: " ...Я лично, - писал Капица, -самую вредную форму аракчеевщины нахожу тогда, когда, чтобы исключить возможность неудач в творческой научной работе, ее пытаются взять под фельдфебельский контроль. Нелепо бояться неудач в творчестве, но еще нелепее наказывать за это", - убеждал он своего адресата. Не стоит пояснять, что под неудачами подразумевались не научно недобросовестные и незрелые работы. В области же гуманитарных наук, истории в особенности, неудачами особенно часто именовались исследования, не соответствовавшие идеологическим канонам.

Исследовательская политика в области советской исторической науки в первые послевоенные годы строилась, главным образом, на приоритете коллективных обобщающих изданий. На их подготовке были сосредоточены главные исследовательские силы. Продолжалась работа над многотомной "Историей СССР", 6-томной "Историей Москвы", была начата подготовка к созданию "Всемирной истории". Такое положение сдерживало монографическую исследовательскую деятельность, именно посредством которой в научный оборот вводится новый источниковый материал, что негативно сказывалось на общем развитии исторической науки тех лет (и на самих обобщающих

трудах).

Постепенно терял остроту кадровый голод. Был увеличен прием студентов наисторические факультеты вузов, шла активная подготовка ученых через аспирантуру. Оценивались не только исследовательские способности историков, но и степень их идеологической зрелости, на которую обращалось пристальное внимание. Ее повышению были призваны противостоять такие меры, как, например, предусмотренные в Постановлении Бюро Отделения истории и философии АН СССР " О кадрах Института истории АН СССР и Ленинградских учреждений Отделения" от 8 июля 1952 г.

В частности, "при подборе и утверждении новых сотрудников полнее изучать политические и деловые качества", "в целях повышения идейно-теоретического уровня научных сотрудников ... шире практиковать такую форму марксистско-ленинского образования, как учебу в Вечерних университетах марксизма-ленинизма", а дирекции Института истории было предложено " наблюдать заделом изучения марксистско-ленинской теории руководящими работниками Института".

I Однако такие и им подобные решения проблемы не снимали; все равно продолжали возникать научные вопросы, не укладывавшиеся в перечень одобренных отделом науки

ЦК трактовок. И хотя "цензура собственной головы" (не говоря уже о научной

администрации) побуждала историков обходить политически и идеологически

заостренные сюжеты или освещать их согласно традиции, творческий поиск и работу

мысли остановить было нельзя. В науку входило новое, послевоенное поколение

исследователей, условия формирования которого были иными, чем у "первого

марксистского". Именно оно со свойственным молодым исследователям пылом

восприняло идеи оттепели. Творчески настроенные историки получили возможность для

поиска ответов на вопросы, которые уже давно волновали исследователей.


В послевоенные годы такая дискуссионная линия продолжает укрепляться, совершенствоваться, хотя в 1949 г. новая идеологи­ческая истерия, связанная с борьбой с космополитизмом на дол­гий срок вновь резко исказила развитие исторической науки. Тем не менее в 1946 г. на страницах журнала «Вопросы истории» (на­следника «Историка-марксиста») развернулась дискуссия по ста­тье П.П. Смирнова о причинах образования Русского централизо­ванного государства. Автор связывал сдвиги в государственном развитии России с изменениями в области производства. Это вли­яло, по его мнению, на эволюцию производственных отношений, а опосредованно — на политическое устройство страны. Экономический детерминизм, упрощенное толкование марксистских положений, свойственные данной точке зрения, встретили возражение В.В. Мавродина, И.И. Смирнова, СВ. Юшкова, К.В. Базилевича, СВ. Бахрушина. Однако в целом дискуссия опиралась на жесткие марксистские конструкции и не вышла за пределы прежних представлений, оставляя за рамками все многообразие факторов, вли­явших на изменение государственного строя страны.

На следующий год в том же журнале состоялась дискуссия по статьям Е.И. Заозерской и НЛ. Рубинштейна о зарождении ка­питалистических отношений. Ученые полемизировали о времени и условиях перехода от мануфактурного способа производства к фабричному, о формировании рынка рабочей силы, времени и содержании промышленного переворота в России, об экономи­ческой политике правительства. Дискуссия на эту тему продол­жалась и в последующие годы, втягивая в свою орбиту все но­вых, в том числе молодых, ученых, привлекая большой конкрет­но-исторический материал.

Дискуссии о становлении феодализма в Древней Руси, обра­зовании Русского централизованного государства, генезисе капи­тализма в России, по существу, подготовили новую масштабную дискуссию о периодизации истории России, которую открыл журнал «Вопросы истории» в 1949 г. статьями К. В. Базилевича и Н.М. Дружинина. В дискуссии участвовала большая группа ис­ториков: как представителей старшего поколения, так и молодых медиевистов и исследователей истории России ХУШ-Х1Х вв.: А.А. Зимин, А.В. Предтеченский, Л.В. Черепнин, ВТ. Пашуто, В.И. Довженок, М.Ю. Брайчевский, И.И. Смирнов и другие4*. К.В. Базилевич обратился к истории русского средневековья и предложил его периодизацию, взяв за основу смену форм ренты. Естественно, что в ходе этой дискуссии встал вопрос о генезисе феодализма, о формационной принадлежности Древней Руси. Появилось понятие «дофеодальный период», относящееся к IX—X вв., что противоречило установкам Б.Д. Грекова на ранний феодализм на Руси. Н.М. Дружинин разработал свой вариант пе­риодизации «капиталистической формации», опираясь на такой критерий, как классовая борьба. Историк исходил из того, что классовая борьба согласно марксизму является движущей силой развития обществ, состоящих из антагонистических классов.

Ученые, участвовавшие в дискуссии, не поддержали К. В. Ба­зилевича. Предложения Н.М. Дружинина получили противоре­чивую оценку. Спорящие стороны предлагали и иные критерии: способ производства; изменения в сфере и базиса, и надстройки; внешнеполитические события; «кризисное состояние общества», заключавшееся в острейших противоречиях между производи­тельными силами и производственными отношениями, выливав­шихся в масштабные классовые схватки.

Дискуссия по проблемам периодизации «феодализма» и «ка­питализма» в России смыкалась с общим фронтом работ в этой области отечественной истории. Она как бы продолжала полеми­ку конца 30-х и второй половины 40-х гг. о соотношении рабо­владельческих и феодальных тенденций в истории Древней Руси, касалась проблем мелкотоварного производства как основы ма­нуфактуры, всероссийского рынка, наемного труда, роста горо­дов, развития городского хозяйства.

Практически в дискуссиях конца 40 — начала 50-х гг. все бо­лее и более очевидным стал поворот к социально-экономиче­ским проблемам дореволюционной России, генезису «феодализ­ма» и «капитализма». И в дальнейшем эти вопросы оставались в дискуссионном поле историков, стремившихся понять заданный основоположниками марксизма формационный урок.

Следует отметить, что характер дискуссий тех лет заметно из­менился в связи с политической кампанией против так называе­мого космополитизма. Любая неточность в формулировках мог­ила вести к обвинению историков в принижении исторического пути России, ее значения в мировой истории, а то и в откровен­ной русофобии. Понятно, что историки, недооценивающие син­хронное развитие России и стран Запада, рисковали попасть в число «безродных космополитов». Это, безусловно, повлияло на ход дискуссий по периодизации истории России, на разработку ряда ключевых социально-экономических проблем.

В 1951 г., вскоре после завершения экономической дискуссии, вышла в свет работа И.В. Сталина «Экономические проблемы со­циализма в СССР». В ней, как и в других выступлениях Сталина тех лет, ставились проблемы соотношения базиса и надстройки общества, которые оказали сильнейшее завораживающее влияние на историческую науку, в том числе на ход и характер историче­ских дискуссий. Так, в дискуссии о роли и месте товарного производства при феодализме вновь был поднят весь комплекс про­блем российского средневековья. А.М. Панкратова, М.В. Нечкина, В.К. Яцунский, Н.М. Дружинин, Л.В. Данилова, В.Т. Пашу­то, А. Г. Маньков, А.М. Сахаров, Б. Б. Кафенгауз, Е.И. Заозерская и другие участники дискуссии обсуждали проблемы развития всероссийского рынка и товарно-денежных отношений, их вли­яние на состояние и упадок феодализма как формационной си­стемы, роль городов и городского хозяйства в этом процессе, пе­рерастание ремесла в мелкотоварное производство. Активный обмен мнениями не сгладил противоречий. Назревала новая дис­куссия. В декабре 1954 г. в Институте истории АН СССР разго­релся спор при обсуждении доклада М.В. Нечкиной «О двух ос­новных стадиях развития феодальной формации (к постановке вопроса)»49. В основу полемики снова были положены формационные марксистские -критерии. М.В. Нечкина полагала, что фео­дализм в России имел «восходящую» стадию, когда производст­венные отношения соответствовали характеру производительных сил, и «нисходящую», когда производственные отношения начи­нали тормозить развитие производительных сил. По мнению ав­тора доклада, XVI—XVII вв. были водоразделом между этими двумя стадиями. Участники дискуссии поддержали методологи­ческие поиски М.В. Нечкиной, но оспорили хронологические рубежи стадий феодализма, отнеся начало «нисходящей» стадии к концу XVIII и даже началу XIX в.

В первой половине 50-х гг. преобладали дискуссии о времени и формах процесса первоначального накопления. Большая группа России и странах Запада. Другие (Н.М. Дружинин, В.К. Яцунский, К.А. Пажитнов) считали, что в России под воздействием крепостнических отношений эти процессы были не только замедлены, но и искажены. I В «Очерках истории исторической науки» отмечалось, что серия дискуссий конца 40 — начала 50-х гг. в целом оставалась в рамках устоявшихся теоретических традиций, однако «смелость и широта в постановке теоретических проблем, характерные для раннего этапа развития советской историографии, в значитель­ной степени были утрачены»50. Думается, что такая характери­стика не совсем точна. Конечно, смелость и широта дискуссий прошлых лет впечатляли, но лишь в том случае, если находить­ся на позициях дискутантов той поры, которые крушили своих научных противников, обвиняя их во всех политических грехах. Напротив, дискуссии послевоенного периода, содержавшие прежние концептуальные слабости (формационный догматизм, начетничество, увлечение цитатами, привязанность к трудам «классиков марксизма», почти полное абстрагирование от миро­вого историографического опыта), все же были «ближе к земле», к реальным историческим процессам, поскольку, пусть и одно­сторонне, марксистски детерминированно, все же обращались к реалиям, существующим в действительности: мелкотоварное производство, мануфактура, централизованное государство, об­щественные схватки. В дискуссиях участвовали серьезные иссле­дователи, за плечами которых был не один год работы в архиво­хранилищах страны, не одна солидная монография, основанная на свежих конкретно-исторических материалах. Если же и при­сутствовала определенная традиция в этих спорах, то она могла проявляться прежде всего в том, что историки не выходили из круга представлений, выработанных в ходе предшествовавшего развития науки. Бурно напирающий конкретно-исторический материал бился о глухой забор заезженных цитат, социально-экономического детерминизма «железных» формационных под­ходов. Возможно, это бесплодное топтание на месте, когда та­лантливые ученые, владевшие уникальным материалом, который они в 50-х гг. широко начали вводить в научный оборот, заведо­мо ставили себя в позицию идеологических приготовишек, в значительной степени ослабляло эффект проводимых дискуссий.





оставить комментарий
страница10/15
Дата04.03.2012
Размер5,06 Mb.
ТипЛекция, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   15
хорошо
  1
отлично
  3
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх