Книга и эпоха «Акбар-наме» icon

Книга и эпоха «Акбар-наме»



Смотрите также:
Путь к Мудрости: Акбар и Бирбал...
«Эпоха глобальных проблем»...
«новое барокко»...
Список научных и учебно-методических трудов...
Книга 4
Анализ памятников эпохи возрождения. Живопись...
Анализ художественных картин мира эпохи возрождения...
Пл им. Ленина, д. 12, г. Воронеж, 394006 Тел. (4732) 55 19 54, 39 06 58 (Ф)...
Народные поэмы в «шах-наме» фирдоуси 10. 01...
Народные поэмы в «шах-наме» фирдоуси 10. 01...
Владимир Митыпов...
Кандидат философских наук, старший научный сотрудник...



страницы:   1   2
скачать






С.Н. Воробьева


Абу-л Фазл и «Акбар-наме»

Книга и эпоха


«Акбар-наме». Название, на первый взгляд, традиционное. Можно вспомнить «Шахнаме» Фирдоуси, и «Кавус-наме», и «Тути-наме» — знаменитую «Книгу попугая». И всё же название этой книги символично уже в силу своей традиционности. Своей неоднозначностью: то ли «Книга Акбара», то ли «Великая Книга» — название подчеркивает значимость её — «Книга», а не «История» или, скажем, «Деяния Акбара».

История знает немного книг, равных «Акбар-наме» по грандиозности замысла и исполнения. Но немного найдется в истории и личностей, равных по масштабу падишаху Акбару, фактически создавшему государство, известное как империя Великих Моголов. Провозглашенный падишахом в 13 лет в военном лагере в Каландуре, когда по трагической случайности погиб его отец, он получил власть лишь над районами Агры и Дели и частью Пенджаба. А его наследник Салим, правивший под именем Джахангира, унаследовал страну с территорией от Гуджарата на западе до Бенгальского залива на востоке и от границ Тибета на севере до реки Годавари на юге.

Мальчик, одержавший в 13 лет свою первую победу в битве при Панипате, как и его дед Бабур тридцатью годами раньше, и доказавший впоследствии, что победа его малочисленной армии, хотя бы и случайная, — лишь первый камень в основании великого государства. Юноша, взявший бразды правления в свои руки и стремившийся так организовать государственное управление, чтобы оно действовало как хорошо отлаженный механизм. Зрелый правитель, пытав­шийся реформировать экономическую жизнь Индии и строивший города и великолепные дороги, связавшие в единое целое разные концы страны, как, например, знаменитая «шахская дорога» из Агры в Лахор, на всем протяжении которой деревья образовывали тенистую аллею с караван-сараями для путников. Это — один Акбар, стремившийся оставить своим наследникам хорошо управляемое государство, в котором лишь немногое было изменено его потомками.

И другой, настойчиво прилагавший усилия разрешить конфликт, раздиравший Индию, — противостояние людей, исповедующих ислам и исповедующих индуизм, уносящее и в наши дни человеческие жизни, разорвавшее Индию на два государства. Акбар был пер­вым мусульманским правителем, не только мужественно провозгласившим веротерпимость государственным принципом, но и попытавшимся провести религиозную реформу, создав единую для всех подданных «Божественную веру» — дин-и илахи.

Акбар — ребенок, Акбар — подросток, на которого неожиданно свалилось бремя власти, Акбар — воин и зрелый политик, осознающий необходимость перемен для упрочения государства. Все эти образы встают перед глазами читающего «Акбар-наме». Великий памятник дружбе двух удивительных людей — падишаха Акбара и его везира Абу-л Фазла — был создан не просто придворным историком, а соратником в нелегком государственном труде.

Абу-л Фазл Аллами и сам был неординарной личностью, под стать падишаху Акбару. Его семью можно считать как довольно типичной для Индии первой половины XVI века, так и достаточно необычной. Отец Абу-л Фазла, шейх Мубарак Нагори (1505—1593), был видным деятелем суфийского братства чиштийа и известным ученым. Примкнув в 40-х годах XVI века к движению махдистов, он, после гибели в 1550 году духовного главы движения шейха Алаи, из-за гонений долгие годы скитался с семьей, боясь подолгу оставаться на одном месте и навлечь беду на друзей, давших ему кров. И хотя основные репрессии против махдистов связаны с политикой Ислам-шаха Сура, ставшего наследником Шер-шаха в 1545 году, преследование махдистов продолжалось вплоть до конца 60-х годов XVI века. Судьба повернулась лицом к шейху Мубараку лишь после того, как в 1568 году молочный брат Акбара Мирза Азиз Кокалташ представил ко двору старшего сына шейха — Абу-л Файза Файзи, молодого, но уже известного поэта. Некоторое время спустя Акбару были представлены сам шейх Мубарак и его младший сын Абу-л Фазл.

После постройки «Ибадат-ханэ» (молитвенного дома), где Акбар устраивал диспуты между шейхами суфийских орденов, а впоследствии и представителями различных религий, махдисты — в их числе шейх Мубарак и его сыновья — стали активными участниками этих дискуссий, весьма и весьма горячих. Их поддерживало и сознание того, что «Ибадат-ханэ» возвели по приказу Акбара на месте старой кельи шейха Абдуллы Ниязи, вождя махдистов и любимого ученика главы ордена чиштийа шейха Салима Чишти. Сам шейх Салим к этому времени был духовным наставником падишаха Акбара. Пик политической карьеры шейха Мубарака Нагори пришелся на 1579 год, когда по инициативе его и шейха Шариф-ул Амул, махдиста из персидского ордена нуктавийа, бежавшего в Индию, был составлен «Мазхар» («Декларация», «Указ»). Подписанный в августе–сентябре 1579 года всеми высшими мусульманскими авторитетами при дворе Акбара, этот документ провозглашал верховенство власти падишаха как в светской жизни, так и в вопросах веры. Указ гласил: «...Если в вопросе веры, о котором муджтахиды [т.е. духовные авторитеты] спорят между собой, он [Акбар], в своей проницательной мудрости и здравом размышлении избрав одно из числа спорных решений, для обеспечения жизни людей и ради блага устройства мира, издаст соответствующий приказ, то все должны с ним согласиться, и он [приказ] абсолютно обязателен для всех подданных без исключения. Кроме того, если он [Акбар] сочтет нужным и издаст какой-либо приказ, который не противоречит догме и служит для повышения благосостояния людей, то сопротивляться ему нельзя, он [приказ] для всех обязателен. Нарушители его навлекут на себя гнев на том свете и кару религиозную и светскую».

Шейх Мубарак, несмотря на все испытания, сумел дать своим сыновьям блестящее по тому времени образование. Сначала он сам был их наставником и учителем, затем его старший сын Абу-л Файз продолжил обучение у Хаджи Хасана Марвази. Именно Абу-л Файзу принадлежала идея создания «Акбар-наме». Абу-л Файз Файзи (1547—1595), один из крупнейших поэтов и ученых при дворе Акбара, намеревался, следуя за Низами и Хосровом Дехлеви, написать «Пятерицу» («Хамсе»). Предполагалось, что она будет состоять из пяти поэм: «Средоточие времен» («Марказ-е адвар»), «Сулейман и Билкис», «Наль и Даман», «Семь стран» («Хафт кишвар») и «Акбар-наме». К сожалению, Абу-л Файз успел завершить только две поэмы — «Средоточие времен» и «Наль и Даман», созданную на сюжет одного из эпизодов третьей книги «Махабхараты». Фрагменты «Акбар-наме», написанные Файзи, впоследствии использовал Абу-л Фазл в своей книге, а одну из касыд, посвященных Акбару, полностью включил в «Акбар-наме». Энциклопедичность знаний Абу-л Файза Файзи высоко ценил падишах Акбар, назначивший его наставником своих сыновей Данияла и Мурада, а затем и духовным наставником старшего сына, Салима. Но Файзи никогда не был оторванным от повседневной жизни поэтом. Он назначался правителем Агры, исполнял дипломатические поручения Акбара и брата, Абу-л Фазла, принимал участие в военных походах. Вместе с Абу-л Фазлом он возглавлял комиссию по переводам и редактировал переводы с санскрита на фарси «Атхарваведы», «Махабхараты», «Бхагавадгиты». Ему принадлежит перевод с санскрита одного из фундаментальных трактатов по арифметике «Лилавати», написанного в Х веке выдающимся индийским математиком Бхаскарой Ачарьей.

В 1589 году Акбар удостоил Файзи титула «царь поэтов» — малик аш-шуара, выделив его в плеяде таких блестящих поэтов, как Урфи Ширази, Назири Нишапури, Аниси Шамлу. Автор более 100 произведений, он прославился в персоязычной поэзии как мастер изысканного и даже изощренного стиха.

Абу-л Файз Файзи умер от изнурительной астмы в 1595 году, не осуществив многих грандиозных замыслов. После смерти в его библиотеке насчитали около 4000 рукописей на фарси, арабском, санскрите, тюркских и новоиндийских языках. Смерть его, всего два года спустя после смерти отца, была тяжелым ударом для Абу-л Фазла. Враги обоих братьев тогда торжествовали, но мало кто, кроме историков, знает сегодня их имена. А поэт Файзи продолжает жить. В 1926 году в Лахоре был издан на фарси «Диван» Абу-л Файза Файзи2, включивший около 15 тысяч бейтов, а русский читатель с его поэзией познакомился благодаря переводу В.А. Жуковского поэмы «Наль и Дамаянти» («Наль и Даман»). Именно перу Файзи принадлежат строки наставления правителю:

Будь справедлив. Судьбу людей решая,

Все «за» и «против» взвесь, не поспешая.

* * *

Прославь себя поступками такими,

Чтобы в веках твое сияло имя!

Абу-л Фазл был представлен ко двору в 1574 году в первую очередь как ученый и поэт. При этом он преподнес Акбару рукопись «Тафсир-и-Акбари» («Великие комментарии») с толкованием аята 256 суры 2 «Аль Бакара». В об-щем ряду молодых шейхов, собранных при дворе Акбара, Абу-л Фазл быстро выделился своим умением не только рассуждать об абстрактных проблемах богословия, но и находить конкретные решения повседневных проблем. Вскоре после поступления его на царскую службу была создана, вероятно при его участии, Летописная канцелярия (Канун-и-вакиа-нависи), в которой было четырнадцать писцов — по два на каждый день недели. В их обязанности входило фиксировать все распоряжения падишаха и главных министров. А позднее туда стали стекаться, по распоряжению Акбара, и указы наместников областей, и даже записи воспоминаний родствен­ников Акбара и приближенных Хумаюна, ставшие впоследствии бесценными историческими документами государства Великих Моголов.

Сам Абу-л Фазл так описывает свое состояние перед встречей с Акбаром и эту встречу: «Под воспитывающим оком его духовного и физического отца он [Абу-л Фазл] в свои пятнадцать лет ознакомился с рациональными и традиционными науками. Хотя это и открыло врата знания и дало ему доступ в приемную мудрости, всё же, по несчастью своему, он возгордился <...>. Стопа его усилий пребывала в состоянии восхищения своими собственными совершенствами, а толпа окружающих его учеников лишь усиливала его самонадеянность. <...> Хотя днем его келья была озарена светом обучения наукам, ночью он ступал на путь странствий и обращался к приверженцам Пути поиска». И далее: «Несмотря на то, что увещевания моего почтенного отца удерживали меня от пустыни безумия, всё же беспокойного вместилища моей души так и не достигло ни одно действенное лекарство. Мое сердце то тянулось к мудрецам страны Катай, то чувствовало тягу к аскетам Ливанских гор. Иногда мой мир нарушало сильное желание общения с ламами Тибета, а иногда меня за полу влекла симпатия к святым отцам Португалии.

Иногда беседы с мобедами персов, а иногда познание тайн Зендавесты лишали меня покоя, ибо моей душе было чуждо общество как трезвых, так и (духовно) опьяненных моей собственной земли. <...> Наконец удача мне улыбнулась, и в святом собрании (религиозные собрания Акбара) упомянули имя того, кто был сбит с толку в водовороте жизни. Мой почтенный брат, мои доброжелательные друзья, мои любящие родственники и мои ученики были единодушны, говоря: «Ты должен достичь благодати служения духовному и мирскому хедиву». <...> Я не был склонен следовать их совету, а мои желчные страхи мирского служения волновали мою душу, стремившуюся к уединению. <...> Наконец мой отец отдернул завесу незнания и направил меня к истине. По необходимости я предпочел его (отца) удовольствие своим собственным желаниям, и поскольку сокровищница моего сердца, богатая духовно, не имела мирских благ, я написал комментарий на стих о Троне как подношение высочайшему двору и преподнес это произведение как извинение за свои пустые руки. Шахиншах милостиво принял его. <...> Сердцем моим овладела любовь к этой священной особе. В то время его ум занимал поход в восточные области. Мое положение не позволяло мне, сидящему в пыли, рассчитывать на внимание ве­ликих вельмож двора, а тем, кто принадлежал порогу почета, поглощенным делами султаната, было недосуг замечать неизвестных и скромных людей. Мне было отказано в поступлении на службу. Несмотря на то, что старые понятия еще таились в моей душе, духовные узы между мной и этим великим человеком государства и религии удерживали меня, и когда властелин земли возвратился, завоевав восточные области, в столицу Фатхпур, он вспомнил меня, затворника»5.

И действительно, духовные узы крепко связали этих людей на всю жизнь. Акбар высоко ценил способности Абу-л Фазла, доверяя ему дипломатические поручения, а затем и такие ответственные государственные посты, как пост дивана — главы финансового ведомства и вакила — первого советника правителя. Абу-л Фазл считал главной задачей своей жизни не просто поддерживать Акбара в нелегком труде реформатора, но и сохранить его деяния для потомков. Как человек высокообразованный, он прекрасно знал роль слова, занесенного пером на бумагу. Не случайно «Акбар-наме» открывается похвалой Речи и Слову.

Абу-л Фазл далеко не сразу пришел к столь грандиозному замыслу — описать всю жизнь Акбара, от самого момента его рождения. Сохранились документы, указывающие конкретную дату начала работ — середина марта 1588 года6. Во «Вступлении» к «Акбар-наме» Абу-л Фазл так говорит о подготовке к написанию книги: «...Мне стоило огромного труда и изысканий собирание записей и повествований о деяниях Его Величества, я долгое время расспрашивал служителей Государства и престарелых членов прославленного рода. <...> В провинции были посланы царские указы, чтобы те, кто из старых слуг помнил точно или с незначительными отклонениями, события прошлого, сделали бы копии своих записей или воспоминаний и передали их ко двору». И далее: «Я получил хронику событий, начиная с 19 года Божественной эры, когда <...> была учреждена Летописная канцелярия... Мне стоило большого труда достать оригиналы или копии указов, которые были изданы для провинции со времени Вступления на престол и до нынешнего дня. Мне также стоило труда включить многочисленные отчеты о делах государства и событиях в других странах...»

Это был грандиозный замысел и грандиозный труд. По сути дела как историк Абу-л Фазл один из первых провел поиск и сбор архивных документов. А традиционное построение начала книги в виде рассказа о предках Акбара требовало соблюдения определенной достоверности. Если биография Бабура была известна по знаменитой «Бабур-наме», которую великолепно знали и Хумаюн, и Акбар, и многие образованные люди при дворе, то подробного рассказа о жизни Хумаюна не существовало. Хотя были еще живы многие его сподвижники. И именно Абу-л Фазлу, стремившемуся опираться на свидетельства очевидцев, мы обязаны появлением знаменитой «Хумаюн-наме»7 — воспоминаний тетки Акбара, младшей дочери Бабура Гульбадан бегим. Эта небольшая книга, написанная по просьбе Акбара как материал для «Акбар-наме», содержит многие интересные сведения о правлении Хумаюна и его женитьбе на матери Акбара — Хамиде Бану бегим. Другая книга, известная как «Тарихи Хумаюн» («История Хумаюна»), включает свидетельства, продиктованные Баязид Султаном, который был при Хумаюне управляющим на кухне, писарю Абу-л Фазла в Лахоре в 1590 году. Она начинается с событий 1540 года — времени бегства Хумаюна в Персию — и содержит множество интересных фактов и списки военачальников. Известно, что было сделано до девяти копий с этой записи — для личной библиотеки Акбара, для его трех сыновей, а также две для библиотеки Абу-л Фазла. Тогда же были записаны воспоминания Джаухара — водочерпия при Хумаюне, известные ныне как «Тезкере ал-вакийят».

Абу-л Фазл рассчитывал закончить первую часть своего труда к сорок первому или сорок второму году правления Акбара, т.е. в 1596–1597 годах. Но грандиозность предстоящего труда определялась величием поставленной задачи: он надеялся, как сам пишет в «Аин-и-Акбари», написать историю четырех каранов жизни Акбара (каран — период времени, равный тридцати годам), т.е. от рождения Акбара до 120 лет8. Ибо Абу-л Фазл твердо верил, что Акбару, как библейским и кораническим патриархам, суждено прожить не менее 120 лет, что считалось нормальной продолжительностью жизни достойных людей, отмеченных Аллахом. Первый том «Акбар-наме» включил родословную Акбара и описание первых тридцати лет его жизни — от рождения до семнадцатого года правления. Во втором томе предполагалось изложить историю до сорок седьмого года правления. Однако повествование обрывается на сорок шестом году, поскольку в 1602 году Абу-л Фазл погиб.

О тщательности работы над текстом «Акбар-наме» говорит короткое упоминание Абу-л Фазла о том, что «при пятом пересмотре своей работы он решил включить в нее двустишия»9, чего старался избегать ранее.

Современные исследователи обычно избегают «Акбар-наме» из-за сложного слога, в котором зачастую скрыта замысловатая символика. Да, они могут себе это позволить благодаря тому же Абу-л Фазлу, который не только написал «Великую Книгу», но и сопроводил ее великолепным дополнением — собранием различных документов, указов, распоряжений и собственных комментариев к ним, названным им «Аин-и-Акбари» («Установления Акбара»). Именно эта книга, содержащая ценнейшие сведения по экономике, внутренней политике, географии и людях Индии времени правления Акбара, незаслуженно отодвинула в тень более сложную «Акбар-наме». Но подчеркну — более сложную для нынешнего читателя, но не для того, к кому эта книга была обращена. Ибо современники называли Абу-л Фазла «Низами в прозе», и в средневековой Индии он считался непревзойденным мастером стиля. Ведь не случайно именно Абу-л Фазла падишах Акбар попросил переработать знаменитую «Тути-наме» («Книгу попугая») Зийа ад-Дина Нахшаби10. Эта книга, завершенная в 1330 году, славилась отточенным языком и блестящим стилем. Но к середине XVI века язык этот стал восприниматься как слишком вычурный, а потому трудный для понимания. Известно, что Абу-л Фазл подошел к этой книге очень бережно: он несколько упростил язык и убрал длинноты, слегка сократив объем, но сохранил основу повествования неизменной. Далеко не всегда интерпретаторы и переводчики «Тути-наме» обращались с ее текстом столь аккуратно. К сожалению, оригинальная редакция Абу-л Фазла не сохранилась, о ней упоминается в одной из рукописей.

Работая вместе с братом и другими учеными над переводами с санскрита на фарси, он подчеркивал, что люди должны читать священные книги на понятных им языках. Ибо «невежественные богословы» искажали их смысл. Эти слова прямо перекликаются с лозунгами европейского протестантизма, выступавшего за право читать Библию не на латыни, а на языках, понятных населению. И хотя Абу-л Фазл не оставил после себя крупных философских трактатов, эта и многие другие идеи сближают его с такими мыслителями, как Эразм Роттердамский, Джордано Бруно, Гольбах. Как и они, Абу-л Фазл считал религиозный фанатизм и религиозную рознь плодами ограниченности и невежества. Призывы Абу-л Фазла к религиозной терпимости, к единству всех жителей Индии, независимо от их вероисповедания, к отказу от деления людей на «истинно верующих» и «неверных» и сегодня актуальны для многих районов Северной Индии и Бенгалии, где противостояние последователей индуизма и ислама продолжает уносить человеческие жизни.

Идеи Абу-л Фазла во многом совпадали с идеями Акбара, которые тот пытался реализовать в своих реформах. И мне хочется обратить внимание на следующий аспект. Нам, избалованным газетами, радио и телевидением, сегодня трудно осознать значение книги в те времена, когда все эти средства массовой информации были еще не известны. Между тем достаточно вспомнить, какой эффект произвело в Европе XV века появление печатной Библии Гутенберга. Библия, а следом за ней и книги вообще становились достоянием широких слоев населения, а значит, и средством влияния на население. Эта способность книги формировать общественное мнение или, по меньшей мере, влиять на него была существенным элементом средневековой мусульманской культуры. Как подчеркивал А.Б. Халидов, «исключительная любовь к книге — одна из характернейших черт этой культуры»11. Специалисты, работающие с восточными рукописями, знают масштабность изготовления книг в мусульманских странах в средние века. Книга служила и средством сохранения и передачи знания для многих поколений, и средством публицистики, причем независимо от жанра. Давно признано, что «Книга царей» Фирдоуси — «Шахнаме», в которой гений поэта вдохнул новую жизнь в древние иранские предания, стала опорой национального сознания таджиков и иранцев. А газели Хафиза, воспринимаемые сегодня читателем как лирика, служили предметом серьезнейших споров суфиев о взаимоотношениях человека и Творца.

Огромную роль книги прекрасно осознавал Абу-л Фазл. И не случайно он вместе с братом покровительствовал каллиграфам и художникам, воплощавшим слова поэтов и ученых в книги. И потому, говоря о самом любимом и выстраданном детище Абу-л Фазла — «Акбар-наме», нельзя забывать о той острейшей полемике, которая шла вокруг религиозной реформы Акбара, вокруг провозглашенной им «Божественной веры» — дин-и илахи, с помощью которой Акбар пытался объединить всех своих подданных. О накале страстей можно судить по письмам и посланиям Ахмада Сирхинди, одного из самых известных шейхов ордена накшбандийа в Индии времен Акбара, которые он посылал сво­им последователям в Кашмире, Бадахшане, Лахоре, Дели и других городах Северной Индии и Афганистана. Одно из таких посланий цитирует в своей книге К.А. Антонова: «Военачальникам следует оказать помощь суннизму и нанести поражение ереси... Улемам... не открывать уст для произнесения еретических слов и не издавать фетвы в подтверждение какого-нибудь новшества»12. И далее характеризует это рассуждение, как активную программу борьбы с политикой реформ Акбара13. А ведь на стороне оппозиции был не только Сирхинди, но и многие другие талантливые богословы, ученые, поэты. Шла острейшая политическая борьба, которая не закончилась со смертью Акбара.

И несомненно, книга Абу-л Фазла была одним из орудий в этой политической борьбе, причем, если сравнивать с артиллерией, орудием дальнобойным. «Акбар-наме» не традиционная придворная хроника, призванная восхвалить достоинства правителя и умалить его недостатки, а скорее ответ противникам реформ Акбара и разъяснение потомкам. Вчитайтесь во «Вступление» к «Акбар-наме» как в ответ противникам в полемике, и вы увидите за сложной и замысло­ватой фразеологией стремление ярко и эмоционально обосновать реформы Акбара как единственно возможный путь, предначертанный ему свыше. И становится понятным, что трудные для нашего восприятия, сложно построенные фразы — это обычный для того времени полемический прием, блестяще исполненный.

И тогда «Акбар-наме» предстает не панегириком Акбару, а разъяснением: почему Акбар делает то, что он делает; разъяснением неизбежности его деяний их предопределенностью свыше — весьма понятного для современников аргумента. Предопределенностью из-за присутствия в Акбаре Божественного света, воплотившегося в нем через череду предков (см. главы 13–15). И друг, соратник, сподвижник падишаха Акбара, его везир, ученый, шейх Абу-л Фазл Аллами, видевший в Акбаре воплощение давней мечты многих мусульман о приходе Махди (Спасителя) — праведного правителя, призванного отменить все несправедливые законы и установить справедливость на земле, — становится человеком, взявшим на себя нелегкий труд ответить оппонентам Акбара. Но не растоптать, не уничтожить их хулой или едкой сатирой, а объяснить неизбежность реформ им, заблуждающимся, ибо для них и явлен Акбар в мир. Может быть, кому-то подобное сравнение покажется слишком смелым, но с моей точки зрения, «Акбар-наме» для его автора — это Евангелие от Абу-л Фазла. Не
случайно через всю книгу проходит своеобразная перекличка истории Акбара, в ее ключевых моментах, и темы Иисуса Христа, пророка Исы, Мессии14.

Вполне понятны и скрупулезность собирания фактов и документов — как бы не упустить чего-то высокого, символически значимого, и существование столь любимой всеми исследователями эпохи Акбара книги «Аин-и-Акбари», которая, фиксируя конкретные цифры и документы, выступала дополнительным подтверждением истинности всего изложенного в «Акбар-наме».

И становится ясно, почему именно Абу-л Фазл, а не какой-либо другой придворный Акбара, стал жертвой ненависти принца Салима, будущего шаха Джахангира. Ведь Абу-л Фазл — это тот, кто доносил мысль Акбара до самых широких слоев населения, облекая ее в понятную и эмоционально воздействующую форму, а потому именно ему и суждено стать жертвой противостояния рвущегося к власти сына и властвующего отца.

Абу-л Фазл погиб 12 августа 1602 года. Спеша по зову Акбара кратчайшим путем в Агру, он попал в засаду, организованную раджпутским раджой Бир Сингхом Бундела по приказу Салима. Абу-л Фазл был предупрежден о возможном нападении, однако предпочел пойти навстречу опасности, но не потерять драгоценное время на кружном пути. Получив двенадцать ран, он погиб в неравном бою вместе со своей свитой. А его голову Бир Сингх послал Салиму.

Известно, что гибель друга и соратника стала тяжелейшим ударом для Акбара. История сохранила его слова: «Если Салим так спешит сесть на трон, то лучше бы он убил меня, но пощадил Абу-л Фазла». После гибели Абу-л Фазла Акбар прожил еще три года, пережив смерть двух сыновей и оставив Салиму могучее государство, получившее в истории название «Империя Великих Моголов».


Предприняв попытку впервые сделать перевод «Акбар-наме» на русский язык, мы стремились увидеть Акбара глазами Абу-л Фазла. Основой нашей работы стал английский перевод «Акбар-наме», выполненный выдающимся английским востоковедом Генри Бевериджем для серии «Bibliotheca Indica». Работа Бевериджа продолжалась около сорока лет: перевод первого тома вышел в свет в 1897 году, а третьего — в 1935 году. Причины, побудившие Бевериджа взяться за перевод этой грандиозной книги, он сам объяснил в «Предисловии к I тому», которое мы сохранили и в русском издании. Но надо заметить, что отношение его к труду Абу-л Фазла менялось с течением времени, и в «Предисловии к III тому» Беверидж писал: «...Его упорное трудолюбие и точность наконец взяли надо мной верх, и я оставил его с чувством уважения, гораздо более глубоким, чем вначале».

Осуществляя перевод, мы стремились сохранить комментарии, которыми сопроводил текст Г. Беверидж. К сожалению, некоторые из них устарели, в частности, географические пояснения, основанные на административном делении XIX века. Поэтому они были уточнены в соответствии с современным административным делением. Мы сочли возможным сократить пространные филологические экскурсы по источникам, недоступным российскому читателю или устаревшим, в свою очередь дополнив комментарии в соответствии с современными научными представлениями. Все примечания и пояснения, внесенные в текст при русской редакции, заключены в квадратные скобки. Также были составлены именной и географический указатели.

Нам хочется выразить свою благодарность всем тем ученым — историкам и филологам, отечественным и зарубежным, чьи труды по истории Индии и сопредельных государств и работы над переводами источников помогли нам лучше понять эпоху «Акбар-наме» и сделать книгу понятной и интересной читателю. Мы признательны В.Д. Козыдре за помощь в редактировании глав 3–8.

Книга иллюстрирована миниатюрами из собрания Российской национальной библиотеки и миниатюрами к «Бабур-наме» из собрания Государственного музея Востока. Их значение в культуре могольского времени раскрывает завершающая эту книгу статья «Миниатюра эпохи Акбара», написанная И.И. Шептуновой, заведующей отделом Государственного музея Востока, специалистом по искусству Индии.


1 Цитируется по: К.А. Антонова. Очерки общественных отношений и политического строя Могольской Индии времен Акбара (1556–1605 гг.). М., 1952. С. 249–250.

2 Диван-е Файзи (954—1004), бозоргтарин шаэр-е саде-йе дахом-е сарзамин Хинд ба тасхих-е Эй. Ди. Иршад. Лахор, 1346 (1926).

3 Более точный перевод поэмы был выполнен Германом Плисецким: Абу-л Файз Файзи. Наль и Даман / Пер. Г. Плисецкого: Предисл. Г. Алиева. М., 1982.

4 Цит. по указ. изд. С. 43–44.

5 Akbarnama. Vol. III, 84–85. Trans. by H. Beveridge. Calcutta, 1935.

6 См. примечание Г. Бевериджа в конце «Вступления».

7 Гульбадан бегим. Хумаюн-наме. Ташкент, 1959.

8 Ain-i-Akbari. Vol. III, 416. Trans. by H.S. Jarrett. Calcutta, 1894.

9 Ain-i-Akbari. Vol. III, 415.

10 На русском языке «Тути-наме» Нахшаби известна в классическом переводе Е.Э. Бертельса: Зийа ад-Дин Нахшаби. Книга попугая (Тути-наме). М.: ГРВЛ, Наука, 1979.

11 Халидов А.Б. Книжная культура // Очерки истории арабской культуры V–XV вв. М., 1982. С. 15.

12 Ахмад Сирхинди. Мактубат. Рукопись Института востоковедения РАН № 6-1154. С. 126 а. Цит. по: Антонова К.А. Очерки общественных отношений… С. 15.

13 Там же. С. 15.

14 С.Н. Воробьёва. Родословная падишаха Акбара в «Акбар-наме» Абу-л Фазла: создание мифа // Россия — Индия: перспективы регионального сотрудничества (Самара). М., 2001. С. 44–53.


Предисловие к I тому


Когда Азиатское общество Бенгалии удостоило меня чести, пригласив для перевода «Акбар-наме», я ответил, что сомневаюсь в своей способности сделать полный перевод, и предложил отредактировать рукописную версию лейтенанта Чалмерса. Мое предложение было принято; Королевское Азиатское общество предоставило мне рукопись и разрешение опубликовать ее. Но вскоре я обнаружил, что перевод Чалмерса слишком краток для того, чтобы стать основой моей работы, и необходима новая версия. Несомненно, рукопись Чалмерса очень помогла Элфинстоуну и графу Нёру, пригодилась и мне, но в ней изъято многое из повествования Абу-л Фазла. Так, в самом начале книги опущено более 90 страниц, на которых рассказывается о рождении Акбара, о предзнаменованиях и гороскопах, с ним связанных, а также упоминаются предки от Адама до его деда — Бабура. Читатель сам может судить о размерах сокращений: рукопись Чалмерса состоит из двух тончайших томов форматом 13 х 17 дюймов [34 х 43 см], тогда как издание персидского текста занимает 3 больших кварто, которые вместе составляют 1600 страниц.

Работа по переводу заняла у меня несколько лет и была непростой, так как Абу-л Фазл не тот автор, которым я мог бы восхищаться. Великий льстец, он не задумываясь замалчивал и искажал факты. Его многословный и туманно-иносказательный стиль кажется совершенно неприемлемым для западного человека. Однако неоспоримо трудолюбие Абу-л Фазла: это был поистине неутомимый труженик. И cетуя на недостатки, мы должны понимать, сколь велики были бы пробелы в знаниях о правлении Акбара, если бы Абу-л Фазл не прилагал напряженных усилий, ведя хронику событий и установлений. Его работа, кроме того, обладает тем непреходящим достоинством, что является трудом современника и к тому же человека, имевшего доступ к информации из первых рук.

Сожалею, что работа над переводом не была проделана более компетентным знатоком персидского языка. Но я постарался сделать всё, что в моих силах, и искал помощи везде, где мог.

Мне хотелось бы выразить благодарность моим друзьям — маулави Абд-ал-Хакк Абиду, покойному м-ру Дж. Бимсу, м-ру А.Г. Эллису из Британского музея, м-рам Ирвину и Уайнфилду, авторам перевода «Аин-и-Акбари» профессору Блохманну и полковнику Джарретту и майору Прайсу. Я также в долгу перед моим старшим братом, Дэвидом Бевериджем, за значительную литературную помощь. В моем переводе и примечаниях, я уверен, много ошибок, но их было бы еще больше, если бы не помощь моих друзей. Сожалею, что мне пришлось сделать два длинных списка опечаток и дополнений. Частично это произошло из-за того, что переводы были сделаны в Англии, а публиковались в Индии, частично — из-за увеличения объема информации во время работы. Перевод второго тома, в котором ведется рассказ об истории правления Акбара до середины семнадцатого года, завершен мной, и я собираюсь начать перевод третьего, последнего тома. Перевод был произведен с текста издания Bibliotheca Indica, но я обращался ко многим рукописям в Британском музее, Индийском департаменте, а также в Библиотеке Королевского Азиатского общества. Издание Bibliotheca Indica оставляло желать лучшего, так как научные редакторы*  не обладали обширными знаниями по географии и истории. Вследствие этого они зачастую совершали ошибки в написании имен людей и географических названий. У них также нет объясняющих примечаний. В своем предисловии они строги по отношению к изданию [сделанному в] Лакхнау. Без сомнения, у данного издания много недостатков, но оно было первым в этой области и в целом является, в значительной мере, результатом инициативы издателя, Мунши Невал Кишора, и Библиотеки махараджи в Патиале. Редактор, маулави Садик Али, также заслуживает почтительного упоминания. Он внес многочисленные примечания, и хотя значительная часть их несущественна, среди них есть и такие, которые многое поясняют.

Осуществляя перевод, я нашел замечательную рукопись первого тома «Акбар-наме», принадлежащую Саид Али Билграми. Это явно набросок, содержащий несколько фрагментов, которые не встречаются в манускриптах завершенной работы. Среди них есть одно или два письма Хумаюна. Я привожу описание этой рукописи в MS R.A.S.J.** за январь 1903 года, с. 115.


Г. Беверидж

4 сентября, 1902


* В персидском предисловии утверждается, что при подготовке этого издания использовалось 9 рукописей и литография [издательства] Лакхнау. Не было ни одной рукописи более раннего периода.

** Журнал Королевского Азиатского Общества, Великобритания. Раздел «Рукописи».


И.И. Шептунова

Миниатюра эпохи Акбара

Открывая выставку миниатюрной живописи, неутомимый исследователь индийского искусства Стьюарт Кэри Уэлч дал ей название «По цветку с каждого луга», цитируя слова Абу-л Фазла, сказанные им о художниках эпохи Акбара: «Было бы слишком долго описывать достоинства каждого из них. Я хочу лишь собрать по цветку с каждого луга, по колосу от каждого снопа»1. У славного летописца могольского падишаха было полное право такого выбора — ведь это под его покровительством обрела небывалый размах деятельность писателей, переводчиков, каллиграфов, иллюстраторов и иллюминаторов, трудившихся в китабхане Агры и Фатехпур-Сикри, а также в многочисленных местных центрах молодой империи Бабуридов. Поразительно не только число собранных и переписанных здесь книг (только в библиотеке Фатехпур-Сикри насчитывалось более 24 тысяч томов)2, но и невероятно высокий уровень их оформления, равно как и число одаренных мастеров, имена которых дошли до нашего времени3.

Казалось бы, сам факт такого объема производства литературной продукции уже бесспорно свидетельствует о наличии школы живописи, отмеченной определенными стилистическими чертами и имеющей свои исторические границы, более или менее совпадающие со временем существования династии Бабуридов. Однако и сам термин «могольская живопись», и его реальное содержание по-разному оцениваются исследователями4. Крайние позиции занимают те из них, которые готовы приписать любую более или менее достоверно созданную в Индии XVI в. миниатюру могольской школе, или же их оппоненты, считающие, что таковой вообще не существовало, а искусство могольской эпохи точнее называть индо-персидским, так как оно является производным от сефевидского искусства книжной иллюстрации, иногда — продуктом тимуридской живописи. «Работы времени Хумаюна и Акбара могут быть названы колониальным вариантом персидского искусства, со всеми теми трансформациями и приспособляемостью, которые слово «колониальное» подразумевает применительно к искусству и литературе, — пишет Ш. Сухраварди. — ...Некоторые авторы признают термин «индо-персидская [школа]» для работ времени двух первых могольских правителей, но возражают против распространения его на более позднее время. Это кажется нелогичным, ибо если его употребление вызывает в нашем сознании представления о наиболее важных составляющих этого искусства, нет причин, по которым он не может быть применен и ко всему периоду его существования»5.

С другой стороны, ряд ученых доказывал тезис о самостоятельности могольской школы, указывая на большое число художников-индусов в мастерских Акбара и его преемников. Хотя этот факт служит косвенным подтверждением широких взглядов Акбара и его окружения, он не является достаточно веским аргументом в пользу гипотезы о влиянии автохтонных традиций живописи на стиль придворного искусства. Совместная работа индусов и мусульман над одной и той же рукописью, например, «Бабур-наме» из Британского музея, не несет в себе явных различий в стиле живописи, а возникающие в дальнейшем особенности письма того или иного мастера имеют в своей основе сугубо индивидуальные признаки творческого почерка.


Хотя энтузиазм исследователей индийской живописи порождает всё новые публикации, общая картина развития могольской миниатюры обрисована достаточно отчетливо. Посвящая этой теме несколько выпусков, журнал «Марг» выделил в культуре могольской эпохи два периода — раннемогольского и позднемогольского искусства6. Граница была проведена между правлением Акбара и Джахангира, хотя очевидно, что многие процессы зарождались до этой даты, в то время как другие продолжались до середины или даже конца XVII в. Тем не менее приходится согласиться с этой концепцией, ибо критерием различия выступает основная направленность процесса: если эпоха Акбара — это период становления могольской школы, то при Джахангире она достигает своего расцвета. В этом состоянии она еще удерживается при Шах Джахане, постепенно обретая черты формально-придворного искусства, чтобы вскоре уступить место периферическим центрам. Если же учесть при этом, что собственно история могольской миниатюры начинается не со времени основания империи Бабуром в 1526 г., а лишь по возвращении Хумаюна в Хиндустан, то развитие могольской живописи поражает своей стремительностью. В короткое время она усваивает уроки персидского искусства книги, наполняет его новым содержанием, предлагая и новые формальные решения, вслед за чем формирует собственный канон, порождает новые жанры, создает яркие творческие индивидуальности. Всё это время могольская миниатюра остается искусством открытым, готовым к любым художественным контактам — от лирических композиций Бухары до иллюстраций к эпическим сказаниям классического индуизма, от намеренной стилизации гератской или табризской школ до смелых попыток совместить декоративные принципы восточной живописи с приемами европейского искусства. Несомненно и обратное воздействие могольской миниатюры на искусство Ирана — развитие портрета в эпоху Аббасидов идет не без «подсказки» достижений могольских художников. Известно и восторженное отношение к их живописи у европейских ценителей, притом задолго до собирателей колониальной эпохи: художественное открытие могольской миниатюры принадлежит Рембрандту. А много лет спустя Амрита Шергил, выдающийся мастер индийского искусства нового времени, скажет благодарно: «Моголы многому научили меня... Изящество и сила, изысканность форм, острота и беспристрастность наблюдения — всё, что мне нужно было тогда больше всего, я узнала от них»7.

Историю могольской миниатюры принято начинать с приезда в Индию двух художников сефевидских китабхане — Мир Саида Али Табризи и Абд ас-Самада из Шираза, приглашенных Хумаюном после пребывания при дворе шаха Тахмаспа I, куда он был вынужден бежать под натиском войск Шер-хана и преследовавших его братьев в 1544 г. Получив поддержку и войска персидского правителя в обмен на область Кандагара, Хумаюн в 1545 г. отвоевал Кабул и уже в 1546 г. пригласил к себе сефевидских мастеров, которые прибыли только около 1548 г.

В 1555 г. Хумаюн вторгся в Хиндустан и захватил Лахор, а затем Дели и Агру. «Для индо-мусульманских правителей Хиндустана доакбаровского времени, в том числе его отца и деда, чрезвычайно важным было обладание Дели с его политической доминантой, — отмечает Дж. Ричардс. — Подобным образом ранее, в среднеазиатской традиции, для Тимуридов обладание Самаркандом, коронация именно там и поддержка его населения имели непреходящее значение»8. Выстроенная Хумаюном в 1533 г. делийская крепость Динпанах была полностью разрушена Шер-шахом, и его резиденцией становится недостроенный форт Шер-шаха Пурана Кала, который он завершает сразу же после возвращения себе делийского трона. Однако уже в январе 1556 г. Хумаюн скончался от неудачного падения на лестнице своей библиотеки, и падишахом стал малолетний Акбар. Таким образом, можно считать, что рождение могольской школы живописи почти совпадает с приходом к власти Акбара. Реально же этот процесс проходил медленнее и включал в себя множество составляющих — как личные судьбы и творческие биографии каллиграфов и художников, так и общий ход культурного строительства в империи Акбара.

Библиотеки и мастерские, где шла переписка книг, не были изолированы от других ветвей художественной культуры и самой жизни могольских городов. Базары и кархане, склады разнообразного добра, потребного в дворцовом обиходе, и наряду с этим неустанная работа ткачей, кузнецов и ювелиров, садовников, плотников и каменщиков, создававших крепости и дворцы акбаровых столиц, шли бок о бок с тихим трудом каллиграфа и живописца9.

Мощная архитектура крепостных стен Агры (1565–1574) и Фатехпур-Сикри (1569–1574), сложенных из красного песчаника, горячий цвет и богатая фактура которого оттенены зеленью разбитых внутри садов и блеском бегущей воды, словно задала основной тон могольской живописи. Оставаясь в формате обычного книжного листа, она наполняется упругим ритмом, усваивая мажорный строй контрастных цветовых сочетаний. Но, пожалуй, главное ее отличие от искусства персидских учителей — это насыщенность действием. Даже многофигурные ком­позиции гератской или табризской живописи подчинены плавному музыкальному ритму скрытого в них орнамента. Если бы эта музыка могла звучать, мы бы не услышали в ней ни одного человеческого голоса: художник изображает своих героев в момент паузы и такими отправляет в вечность. В противоположность им персонажи могольской миниатюры — очень шумные люди: они кричат в битве и на охоте, толпятся на площади или под стенами города и даже на дарбаре падишаха, несмотря на строгость этикета, не скрывают оживления. Сцены же дворцовых празднеств или многочисленных строительных работ, инспектируемых самим Акбаром, наполнены шумом и стуком, криками мастеров, перебранкой слуг, бурной жестикуляцией.

Разумеется, эти различия в формальном строе искусства Сефевидов и Моголов не абсолютны, они вызревают постепенно на почве принципиально нового отношения к задачам живописного оформления манускрипта, да и внутри самого процесса наряду с ними присутствуют и черты консерватизма, и ретро­спективные тенденции.

Сефевидские мастера, возглавившие мастерские Хумаюна, а затем Акбара, принесли с собой высочайшую технику письма, в которой огромное значение придавалось подготовке бумаги (с тщательной грунтовкой и лощением), составу красителей и качеству кистей, тончайшие из которых изготавливались из одного волоса. Вместе с ними пришли и многие технические приемы и стилистические черты молодого могольского искусства — изначальная пропись грунтованного листа мокрой кистью, затем повторение этого рисунка красной или черной краской и, наконец, исполнение его в цвете темперой. Окончательная отделка миниатюры принадлежала уже иллюминатору, наносившему на рисунок позолоту в виде растворенного золотого порошка или листочков золотой фольги, которые иногда вновь покрывались тонким орнаментом10.

Порядок работы над манускриптом определял первенство каллиграфа — это он оставлял пустые места в тексте, там, где предполагалась миниатюра; он же выбирал и готовил бумагу, ибо высшим художеством в странах ислама почиталось Слово, и искусство письма имело своих прославленных мастеров11. Слово определяло и содержание и внутренний строй персидской миниатюры. Строки поэтиче­ского текста неизменно присутствуют в ней, перекликаясь своею вязью с тончайшей прописью линейных контуров живописного листа, а работа иллюминатора объединяет их общим золотым орнаментом, спорящим с ними виртуозностью линий и завитков, — ведь он пишет золотой сад горнего мира. И сам текст, над которым работал иллюстратор, предлагал устойчивые, давно известные сюжеты — художник вступал в диалог-состязание с великими поэтами прославленных преданий и одновременно с теми, кто уже иллюстрировал их прежде. Виртуозность кисти и изобретательность в интерпретации сюжета вписывались в рамки не жесткого, но вполне определенного канона.


Могольская миниатюра с первых шагов, принимая уроки наставников, в корне меняет главное. Ибо в диалоге мастер–заказчик, всегда существенном в искусстве средневековья, Заказчик определяет главное, а если он обладает эрудицией Хумаюна, государственным гением Акбара, гедонистиче­ским эстетизмом и образованностью Джахангира, то его право на это безусловно — и плодотворно. С.К. Уэлч отмечает пластичность дарования Абд ас-Самада, возглавлявшего придворные мастерские почти до конца века. Любимец Акбара, он сумел понять и передать своим ученикам новые веяния эпохи. Абу-л Фазл пишет о нем: «Ходжа Абд ас-Самад, прозванный Ширин Калам («сладостная кисть»), происходил из Шираза. Хотя он обучался искусству до того, как получил признание при дворе, он больше обязан своим совершенством удивительному взору Его Величества, который побудил его обратиться от внешней формы к тому, что называется духом. Это наставление сделало его учеников мастерами»12.

Нельзя не учитывать и личных связей в истории контактов и формирования собственно могольской школы живописи. Тот факт, что мастерскими Табриза руководил приглашенный в 1522 г. к сефевидскому двору Камаледдин Бехзад, немаловажен для всей дальнейшей истории отношений между двумя школами миниатюры13. Во-первых, сам прославленный мастер гератской школы известен не только виртуозностью кисти, но и своим новаторским подходом к изобразительной традиции. Свежесть цветовой гаммы, неожиданная смелость композиционных решений, живая наблюдательность подготавливают будущие принципы могольского искусства. Не случайно в ранней миниатюре эпохи Акбара так много от почерка этого мастера. При том числе подлинных работ, что дошли до нашего времени от поры беспрерывных войн, изгнаний и скитаний царственных меценатов, трудно сказать, хранились ли в китабхане Бабура, Хумаюна или Акбара миниатюры Бехзада. Достаточно сказать, что его кисти принадлежат два портрета (он назвал их «сурат» — образ) Султан Хусейна Байкары и Шейбани-хана. Два заклятых врага, два «хозяина» — два Заказчика. Один из них — родственник Бабуридов, могилу которого навещает Бабур, гостя в Герате: смерть Султан Хусейна не позволила им вместе выступить в намеченный поход против Шейбани-хана. О другом Бабур оставил гневные строки в своих «Записках»:

«После того как Шейбани хан взял Герат, он очень дурно обошелся с же-нами и детьми [обоих] государей, не только с ними, но со всем народом. Ради преходящих благ нашей краткой жизни он учинил всевозможные грубости и непристойности <...> Всех поэтов и даровитых людей Шейбани хан отдал во власть Мулле Беннаи. <...> Несмотря на свою безграмотность, учил Кази Ихтиара и Мухаммед Мир Юсуфа — знаменитых и даровитых гератских ученых — толковать Коран; взяв в руки перо, он исправлял писания и рисунки Султан Али-и Мешхеди и художника Бехзада» (л. 206 а,б)14.

Не только слава Бехзада, имя которого стало нарицательным у художников Востока, но и явные личные симпатии к культурным традициям Герата сказались в ранней живописи эпохи Акбара. Хумаюн уже не мог свидеться с великим мастером в Табризе, но встреча Бабура с Бехзадом в Герате вполне вероятна. Неизвестно, мог ли кто-либо из мастеров Герата или Кабула написать образ (сурат) Бабура при его жизни. Однако вполне возможно, что поздние повторения восходят к одному или нескольким таким изображениям, не дошедшим до нашего времени.

Среди мастеров, оставивших заметный след в могольском искусстве, выделяется имя Фаррух Бека, прибывшего в 1585 г. ко двору Акбара уже зрелым мастером. Автор выразительных портретов и сюжетных композиций, он выполнял и посольские обязанности при дворе Ибрахим Адил Шаха II в Биджапуре. Сохранился изумительный портрет этого музицирующего монарха, дополненный каллиграфией Мухаммада Хусейна и вклеенными в общую рамку гравюрами европейской работы15. Еще более любопытна работа этого художника, выполненная им в 1615 г. в возрасте 70 лет, — автопортрет, написанный по мотивам гравюры Дюрера в интерпретации Мартена де Воса (1532—1603)16.

Копии или вклейки европейских гравюр — отличительная черта раннемогольской миниатюры. Португальские посольства при дворе Акбара несли с собой иллюстративный материал для проповедей, и образы европейского искусства — христианские сюжеты или аллегории — находили себе место в экспериментах могольских художников, подобно тому как идеи христианства присутствовали в философских диспутах самого Акбара. Вместе с ними в могольское искусство проникали и новые приемы изображения, интерес к внутреннему миру человека, выраженному в пластике лица или жеста.

Особое завоевание живописи эпохи Акбара — создание ярких портретных характеристик. В его альбоме-муракка были собраны образы известных людей века, что дало возможность Абу-л Фазлу оставить еще одно историческое речение: «Те, что оставили этот мир, обрели новую жизнь, а тем, кто еще жив, было обещано бессмертие».

Чтобы эта фраза могла реализоваться, портретное сходство должно быть подтверждено и особой техникой исполнения. Если рассматривать лица на миниатюрах «Бабур-наме» при большом увеличении, видна виртуозная работа кисти. Мазок толщиной в один волос котенка лепит форму почти импрессионистически, более того, фон становится пластически активным — вокруг светлых ликов сгущаются тени, смягчая переход от объема к глубине, наполняя воздухом оживающее пространство.

Разумеется, чтобы увидеть это «иное» и тем более освоить его, в самой культуре могольской Индии должен был вызреть интерес и вместе с ним творче­ская воля и мастера, и заказчика. Можно сказать, что здесь могольская живопись «догоняет» литературу, представленную прежде всего прозой основателя династии — «Бабур-наме».


Одним из важнейших литературных жанров при дворе Акбара становится жанр исторический. В китабхане Фатехпур-Сикри и Агры переписываются хроники, мемуары и эпические сказания, как связанные с именами Тимуридов и Чингизидов, так и легенды завоеванной земли.

Здесь переписывались и иллюстрировались жизнеописание Чингиз-хана «Чингиз-наме», «Тарих-и Алфи» («История тысячелетия») и «Тарих-и хандан-и Тимурийя» — «История дома Тимура» (т.е. Бабуридов), переводы и переложения «Шахнаме», «Махабхараты», «Рамаяны», «Харивамша-пураны», наряду с оригинальной персидской поэзией и трактатами.

«Разумеется, книги, созданные в 1560-е гг. и даже раньше, составляли важную часть коллекции Акбара в Фатехпур-Сикри, и программы, намеченные там Акбаром, в особенности выпуск исторических рукописей, получили свое полное развитие после 1585 г. Это стремление определить место Акбара как в самой династии Тимуридов, так и в мировой истории, имело своим следствием создание иллюстрированных версий «Акбар-наме» Абу-л Фазла около 1590 и 1604 г., мемуаров Бабура (которые были переведены с тюркского на персидский язык в конце 1580-х) около 1589, 1591, 1593 и 1597–1598 гг., а также «Чингиз-наме», завершенной в 1596 г.», — пишет М. Бранд17.

Естественно, что исторические хроники занимают центральное место в китабхане Акбара, продолжившего дело, начатое его дедом, во многом близком ему и по темпераменту, и по отношению к своим монаршим обязанностям. Перевод записок Бабура был сделан Абд ур-Рахим Хан-Хананом, занимавшим особое место в политической и культурной жизни своего времени: широко образованный и влиятельный сановник, наместник Мультана, северо-западной области, он был близок кругам, ориентированным на связи с Персией и Мавераннахром, в том числе суфийскому ордену Накшбандийа. Известно его покровительство выходцам из Средней Азии и Хорасана, среди которых, вероятно, были и художники18. Не случайно, видимо, и его желание представить читателям из окружения Акбара блестящий образец прозы наследника славы Тимура.

Любопытно отметить также, что первые иллюстрированные манускрипты «Акбар-наме» и «Бабур-наме» появляются почти одновременно. При том размахе производства рукописей, которого достигли мастерские Акбара, над ними должны были трудиться целые артели живописцев и иллюминаторов. Иллюстрированные списки «Бабур-наме» из Британского музея в Лондоне и Национального музея в Дели имеют на миниатюрах подписи более чем сорока художников19. Существенно также, что в это время уже наметилась и специализация художников — одни известны более как портретисты, другие прославились изображением цветов или животных; часто одна миниатюра выполнялась несколькими мастерами: композиция намечалась одним художником, другой ее расписывал, третий дописывал портреты в групповых сценах. Некоторые типологически близкие сюжеты — сражения, сцены охоты или дворцовых приемов перекликаются по композиции в жизнеописаниях обоих монархов.

В настоящее время известно около 500 листов иллюстраций из 13 списков «Бабур-наме», рассеянных по многим музеям и частным коллекциям. Своей цельностью и объемом выделяются списки из собраний Национального музея в Дели, Британского музея в Лондоне, а также миниатюры московской коллекции из собрания П.И. Щукина, ныне хранящейся в Государственном музее Востока (Москва)20 — ГМВ.

Пётр Иванович Щукин (1853—1912) был первым исследователем, попытавшимся соотнести сюжеты миниатюр с текстом «Бабур-наме». Среди книг щукинской библиотеки, «растворившейся» некогда в собраниях Исторического музея, находился и экземпляр мемуаров Бабура в переводе на французский, прочитанный П.И. Щукиным вдумчиво и прицельно: на полях обоих томов остались следы его легкого карандаша, кое-что деликатно подчеркнуто в тексте21.

В 1908 г. несколько миниатюр из этой рукописи было опубликовано в альманахе «Золотое руно»22.

Коллекция была полностью опубликована отдельным изданием С.И. Тюляева только в 1960 г. В приложении к альбому-каталогу С.И. Тюляева дан выполненный П.И. Петровым перевод на русский язык фрагментов персидского текста, встречающихся на изобразительном поле миниатюр. Работа П.И. Петрова позволила дать точную атрибуцию всех сюжетов и найти их место в структуре некогда существовавшей книги.

О происхождении самой коллекции во вступительной статье С.И. Тюляева сказано достаточно кратко. «Принадлежащая Музею восточных культур рукопись «Бабур-наме» полностью до нас не дошла, сохранилось только 57 листов с миниатюрами, в том числе 12 листов с двухсторонней живописью, всего 69 миниатюр в общем вполне удовлетворительной сохранности. <...>

Рукопись переписана черными чернилами прекрасным почерком «насталик» на хорошо обработанной бумаге. Имена авторов миниатюр неизвестны, нет также сведений о месте создания рукописи. Очевидно, она была создана в последнее десятилетие ХVI века в живописных мастерских внука Бабура, падишаха Акбара»23.


Вступительная статья С.И. Тюляева к альбому миниатюр «Бабур-наме», будучи первым развернутым описанием московской коллекции, дает общую карти­ну формирования могольской живописи при дворе Акбара, отмечает особенности ком­позиционного построения живописного пространства миниатюры, а также указывает на специфические черты в трактовке некоторых сюжетов, например, изображение двенадцатилетнего Бабура или его двоюродных братьев также отроческого возраста взрослыми бородатыми мужчинами. Можно добавить к этому и ряд других «неточностей» вроде пары слонов со всадниками у ворот крепости Агры, в которую влетает на вздыбленном коне победитель Бабур в 1526 г. Эти слоны, изваянные при Акбаре и стоявшие у городских ворот, были любимым мотивом всех художников, изображавших Агру или Фатехпур-Сикри с их высокими стенами из красного песчаника. В Лахорском музее сохранилась даже миниатюра, на которой изображен процесс работы над высеканием и установкой этих скульптур (это половинки слонов) с помощью тележек. На самом деле скульптуры, изображавшие двух героев-раджпутов — Джаймала и Фатху, сражавшихся против Акбара в битве у Читтора, были поставлены по приказу Акбара в память об их подвиге в 1568 г., а в середине XVII в. разрушены Аурангзебом24.

Вопрос о несоответствии возраста Бабура на изображениях реальным фактам его биографии представляется более сложным. Условием, допускавшим по­добную неточность, было представление о монархе в сефевидской традиции как о гаранте мирового порядка и идеальной личности. Как воплощение инсан-и-камил — Совершенного Человека — он мог быть изображен в «оптимальном» возрасте, то есть в расцвете сил. (Необходимо отметить, что в тронных сценах лондонского списка юный Бабур изображен соответственно своему возрасту, хотя и без выраженных индивидуальных черт — л. 2 б, 81 б.)

Однако неточность эта относится не только к возрасту, но и к чертам лица Бабура. В нашей серии он представлен тремя основными типами — юноши, больного или старого человека, то с изможденным, то с одутловатым лицом, но чаще — зрелого мужа со спокойными, мягкими чертами слегка удлиненного лица. Однако сходство, сопоставимое с абсолютной узнаваемостью всех портретов самого Акбара, Джахангира, Шах Джахана или Аурангзеба, здесь не просматривается. Это и неудивительно: с момента смерти Бабура в 1530 г. до времени создания иллюстраций к его «Запискам» проходит шестьдесят лет. Не случайно на некоторых миниатюрах нашей серии он очень похож на портреты Хумаюна с острым, почти гротескным рисунком раскосых глаз и тонкого носа на узком скуластом лице (№ 15, 19, 23).

Однако преобладающим остается именно тот тип лица, который воспроизведен на упомянутой С.И. Тюляевым миниатюре с эпизодом 1494 года (№ 2): это узкое спокойное лицо, обрамленное бородкой (№ 6, 14, 20, 25, 29, 31, 35). Похожие изображения встречаются и в лондонском списке. Возможно, пропись этого портрета доверялась одному или нескольким специалистам — обычно имена их указываются в рукописях, наряду с именами других мастеров в высокоспециализированных мастерских Акбара.

Наличие этого образа позволяет предположить существование некоего портретного прототипа, возможно, созданного при жизни Бабура — в Герате или Кабуле. Профессор Х. Сулейман, публикуя миниатюры из лондонского списка OR 3714, добавил к альбому портрет молодого Бабура с книгой, написанный около 1610 г. (Британский музей, № I BM 1921-10-11-03). «В 80-е годы XVI века немало было сподвижников и людей, знавших и видевших императора Бабура, которые могли быть надежными консультантами художников и верными судьями их работ, — пишет он. — Во-вторых, не должна подлежать сомнению вероятность прижизненного портрета Бабура, так высоко ценившего искусство и покровительствовавшего ученым, поэтам, художникам и каллиграфам своей эпохи»25. Если этот тезис Х. Сулеймана звучит слишком категорично, то сопоставление портрета-версии 1610 г. с изображением Бабура на миниатюре из собрания ГМВ со сценой в саду в Герате (№ 24 по каталогу С.И. Тюляева) всё же позволяет предположить, что они восходят к общему прототипу. Учитывая, что посещение Бабуром Герата зимой 1506–1507 гг. приходится на время расцвета бехзадовской традиции в этом центре, вполне возможно, что именно там и был создан утраченный исходный портрет или набросок.

Во всяком случае, этот портрет, как и идеальный образ Бабура-садовода или Бабура в немногочисленных тронных сценах разных списков, может рассматриваться как портрет-интерпретация, пластическая метафора. В этой связи необходимо упомянуть одну из подобных изобразительных мифологем, призванных освятить права Бабуридов на управление созданной ими империи. Это довольно большое (108,5 x 108 см) полотно «Правители дома Тимура», писанное водяными красками по ткани в центральноазиатской традиции. Оно выполнено Абд ас-Самадом около 1545–1550 гг. при Хумаюне, т.е., очевидно, в Кабуле. На полотне изображены сидящие в садовом павильоне Бабур с Хумаюном, но позже сюда же приписываются портретные изображения Акбара, Джахангира и юного Хуррама — будущего Шах Джахана26. Близкий по типу образ был создан художником Говардханом около 1630 г.: здесь на миниатюре изображен Тимур, вручающий корону Бабуру в присутствии сидящего рядом Хумаюна и трех визирей. В том же собрании (альбоме Минто) миниатюра работы Бичитра с изображением Акбара, вручающего корону Шах Джахану27.


При всех реалистических открытиях ранней могольской живописи она не утрачивает праздничной декоративности. Батальные, охотничьи и подобные им сцены составлены из групп пеших и конных персонажей в оранжевых, желтых, розовых, иногда синих, зеленых или коричневых одеждах. Вместе с выразительными силуэтами разномастных коней они образуют ритмичные композиции на фоне светло-зеленого холмистого пейзажа, изредка перебиваемого сиреневатыми скалистыми «горками» или темно-зелеными кронами деревьев. Обычная для сефевидской живописи деталь пейзажа — скала-кулиса, эффектно уравновешивающая асимметричную композицию, в раннемогольской живописи уходит на второй план, сокращается в размерах, намекая на условную перспективу. Часто на заднем плане, то есть у верхнего поля листа, под узкой полоской неба, этот гористый фон дополнен изображением дальнего города.

Нам представляется, что появление исторических хроник в эпоху Акбара, вместе с уже отмеченным исследователями влиянием европейской живописи, сыграло существенную роль в формировании пейзажа в могольской миниатюре (а затем и живописи «пахари») именно благодаря тексту «Бабур-наме». Ни в одном другом сочинении нет таких пространных описаний жизни под открытым небом, проведенной в боях, походах, на охотничьих привалах или в садах. Жизнь в седле застав­ляет иначе воспринимать пространства, увеличивая рост и шире открывая горизонт. И несмотря на сохранение формальных принципов в построении листа с вертикально расположенными планами, пейзаж «Бабур-наме» обретает новые изме­рения, наполняется внутренним движением и воздухом. Цельность этого мироощущения с максимальной полнотой выражена в серии миниатюр московской коллекции.

Самым ярким подтверждением тому служит непременная часть рукописей — описание флоры и фауны Хиндустана, занимающая до трети от общего числа иллюстраций как в московском, так и в лондонском собрании. Еще более выразительно другое соотношение — количество тронных сцен и пейзажных композиций. Так, из 69 миниатюр в собрании ГМВ только 8 могут быть причислены к тронным композициям, при этом 2 из них совмещены с изображением сада. Остальные миниатюры с изображением батальных сцен, охоты, пира, исторических и дипломатических эпизодов, а также 28 иллюстраций к атласу животных и растений представляют собой пейзажные композиции. Почти такое же соотношение дает и лондонский список Британского музея (OR 3714): 7 тронных сцен из 96 миниатюр, в том числе 18 батальных сцен, 7 охотничьих, 7 садовых и 14 жанровых композиций, не считая 32 иллюстраций к атласу.

Такое внимание к пейзажу в миниатюре акбаровской эпохи объясняется не только содержанием литературного текста, но и освоением новой художественной формы: упоением открывшимися возможностями, подсказанными самим автором «Бабур-наме».

В истории могольской династии с поразительной ритмичностью — через поколение — повторяются отношения и судьбы отцов и детей. Динамичные, талантливые и волевые натуры Бабура, Акбара и Шах Джахана, прочащих детям продолжение своих дел, сменяются любителями неги и удовольствий; вместо ожидаемого укрепления власти — постоянное стремление наследников: Камрана, Салима–Джахангира, Хуррама–Шах Джахана или Хосрова к сыновнему бунту, кото-рое разрешается наконец в одиозной фигуре братоубийцы Аурангзеба Аламгира. В этой череде судеб и характеров наибольшим сходством обладают, пожалуй, Бабур и Акбар, воины, стратеги, Устроители своей земли. Различие лишь в форме их демиургической деятельности: Акбар — прежде всего Строитель, а Бабур — Садовник. Они так и предстают на иллюстрациях к своим биографиям в промежутках между боями и пирами: Акбар — на лесах новостроек, Бабур — за разбивкой садов28.

ПРИМЕЧАНИЯ


1 Welch, S.C. A Flower from Every Meadow. Indian Painting from American Col­-lections. Asia House Gallery, New York City. The Asia Society, Inc., 1973. P. 12.

2 Brand, M. The City as an Artistic Center//Akbar and Fatehpur-Sikri. Marg, Vol. XXXVIII, № 2, Bombay. P. 99.

3 Binyon, L., and Arnold, T.W. The Court Painters of the Grand Moguls. Oxford, 1921.

4 Серьезное изучение индийской миниатюрной живописи в европейском искусствознании начинается уже в середине XIX века, хотя максимум публикаций приходится на первую треть XX столетия. Среди них можно назвать лишь некоторые, наиболее общего характера: Anand, M.R., Goetz, H. Indische Miniaturen. Dresden, 1967. Taf. 1–3; Binyon, L., and Arnold, T.W. The Court Painters of the Grand Moguls. Oxford, 1921; Barret, D., Gray, B. La peinture indienne. Skira, Paris—Geneve, 1978; Brown, P. Indian Paintings under the Mughals, AD 1500 to AD 1750. Oxford, 1924; Coomaraswamy, A.K. Catalogue of the Indian Collections of the Museum of Fine Arts, Boston, Part VI — Mughal Painting. Boston, 1930; Gray, B. Art of India and Pakistan. London, 1950; Hаjek, L. Indische Miniaturen vom Hof der Mogulkaiser. Fotografien von W. und B. Forman. Artia, Praha, 1960; Kuhnel, E. Indische Miniaturen aus dem Besitz der Staatlichen Museen zu Berlin, s.a.; Kuhnel, E. Miniaturmalerei im islamischen Orient. Berlin, 1922/1923; Kuhnel, E. Moghul Malerei. Berlin, s.a.; Randhava, M.S. Painting of the Babur-Nama. New Delhi, 1983; Stchoukine, I. La peinture indienne a l’epoque des Grands Moghols. Paris, 1929; Welch, S.C. A Flower from Every Meadow. The Asia Society, [N.Y.], 1973; Бобирнома расмлари / Миниатюры к «Бабур-наме»/ Miniatures of Babur-Nama / Сост. и авт. предисл. д.ф.н., проф. Хамид Сулейман. Ташкент, 1970; Галёркина О.И. Среднеазиатско-индийские связи в миниатюре XVI – начала XVII в. // Культура и искусство народов Средней Азии в древности и средневековье. М., 1979. С. 105–112; Денике Б.А. Искусство Востока. Казань, 1923; Карпова Н.К. Индийская миниатюра в собрании ГМИHВ // Государственный музей искусства народов Востока. Научные сообщения. Вып. VIII. М.: Наука, 1975. С. 82–135; Тюляев С.И. Миниатюры рукописи «Бабур-наме». М.: Изогиз, 1960 / Tulayev, S.I. Miniatures of Babur Namah. Moscow, 1960. Наряду с английскими учеными и собирателями появляются имена немецких, французских, шведских и русских ученых, знатоков и коллекционеров. C начала ХХ в. успешно развивается и собственно индийская наука об искусстве, расширяется сеть государственных музеев, формируются новые или преобразуются старые частные собрания. (См.: Аrchaeological Remains, Monuments and Museums. Part II. Organizing Committee, XXVI International Congress of Orientalists. New Delhi, 1964. P. 329–354.) Событием особого масштаба стала мюнхенская выставка мусульманского искусства 1910 г., позволившая любителям и знатокам познакомиться с шедеврами зарубежных коллекций, а ученым — провести серьезную сопоставительную работу, вылившуюся в издание четырехтомного каталога выставки (Мeisterwerke muhammedanischer Kunst auf der Ausstellung Munchen, 1910. Munchen, 1912). Во второй половине века интересные тематические выставки прошли в Европе и Азии, развернулся показ индийского искусства в США, где особенно широко использовались материалы частных собраний как Индии, так и других стран мира. (См.: Welch, S.C. India. Art and Culture. 1300–1900. The Metropolitan Museum of Art, New York, 1985/1993; The Indian Heritage. Court Life & Arts under Mughal Rule. Victoria & Albert Museum, 21 April — 22 August 1982 (Catalogue); Классическое искусство Индии с 3000 г. до н.э. до XIX в. н.э. Фестиваль Индии в СССР. Каталог. Л.: Аврора, 1987.) Особое место в это время принадлежит исследовательской деятельности индийских ученых, результаты которой представлены не только отдельными изданиями, но и регулярными публикациями, вместе с зарубежными коллегами, в основанном известным писателем и историком искусства Мульком Раджем Анандом специальном журнале «Марг» («Путь»).

5 Suhrawardi, Sh. Introduction to the Study of Indo-Persian Painting//Marg. A Magazine of the Arts. Vol. XI, June 1958, № 3. P. 21.

6 Marg. A Magazine of the Arts. Vol. XI, June 1958, № 3. Early Mughal Art; Vol. XI, September 1958, № 4. Later Mughal Art.

7 Мarg, Vol. XXV, 1972, № 2. P. 13–14.

8 Richards, J.F. The Formation of the Imperial Authority under Akbar and Jahangir//Kingship and the Authority in South Asia. University of Wisconsin, South Asian Studies, Madison, 1978. P. 252–285. Цит. по: Marg, Vol. XXXVIII, № 2, Bombay. P. 89.

9 Несмотря на то, что правление Акбара начинается в Дели, очень скоро он переносит столицу в Агру, где приказывает срыть старые кирпичные бастионы, оставшиеся от времени Ибрагима Лоди, побежденного его дедом. Закладка новой крепости — Лал Кала — начинается в 1565 г., а строительство следующей резиденции, Фатехпур-Сикри, в месте обитания святого, предсказавшего счастливое рождение наследника, в 1569 г., одновременно с закладкой мавзолея Хумаюна в Дели его вдовой Хамидой Бану Бегум. «В течение своего пятидесятилетнего правления, — пишет Дж. Ричардс, — Акбар ни разу не стремился к созданию постоянной столицы. Он ставил перед собой задачи, а не просто расширение территории, и часто сам вел свои войска в битву. Поэтому всегда существовала прямая связь между местопребыванием столицы и стратегическими интересами империи. Столица империи была там, где находился Акбар» ( Ibid. P. 89–90).

10 О технике живописи см.: Кази Ахмад. Трактат о каллиграфах и художниках / Введ., пер. и комм. Б.И. Заходера. М., 1947; Казиев А.Ю. Художественное оформление азербайджанской книги XIII–XVII веков. М., 1977. С. 269–326; Brown, P. Indian Painting. Calcutta, 1953. P. 111–122.

11 Знаменитый мастер гератской китабхане времени Султан Хусейна Байкары, Мир Али Харави был известен и при дворе Моголов, и его «кит’а» — отдельные каллиграфические листы с фрагментами стихотворного текста —были предметом собирательства уже при Акбаре: принц Салим, будущий падишах Джахангир, утонченный ценитель искусств, собирал его листы, оформленные позднее в альбомы-муракка, вместе с живописными сюжетами. Известный каллиграф при дворе Акбара, подлинное имя которого было Мухаммад Хуссейн ал-Кашмири, носил титул Зарин Калам («золотое перо»). Работы каллиграфов становятся широко распространенным товаром на антикварном рынке всего мусульманского Востока, так что листы прославленных мастеров каллиграфии можно встретить вставленными в рукописи и альбомы разного происхождения.

12 Welch, S.C. A Flower from Every Meadow... P. 97

13 Бехзад родился между 1450–1460 гг. По представлению известного поэта эпохи Алишера Навои он становится придворным художником Султан Хусейна в Герате, вплоть до захвата его Шейбани-ханом в 1507 г., после чего до смерти последнего в 1510 г. является его придворным живописцем. В 1522 г. Устад Бехзад был назначен шахом Исмаилом начальником китабхане в Табризе. Скончался в 1536–1537 г. См.: Акимушкин О.Ф., Иванов А.А. Персидские миниатюры XIV–XVII вв. М., 1968. С. 15; Кильчевская Э. Два портрета Камалетдина Бехзада // Сокровища искусства стран Азии и Африки. Вып. 1. М., 1975. С. 68–85; Всеобщая история искусств. Т. II. Кн. 2. М., 1961. С. 164–168.

14 Бабур-наме. Записки Бабура. Пер. М. Салье. Ташкент, 1958. С. 239–240.

15 См.: Hajek, L. Indische Miniaturen vom Hof der Mogulkaiser. Fotografien von W. und B. Forman. Artia, Praha, 1960. Taf. 10–14. S. 84–86.

16 Миниатюра несет надпись: «Работа Надир аль-’Асра («Чудо века») Фаррух Бека...на семидесятом году жизни... в год хиджры 1024» и подпись внизу рукой Шах Джахана: «Амаль-е Фаррухбек» // Welch, S.C. India. Art and Culture. 1300–1900. The Metropolitan Museum of Art. New York, 1985/1993. P. 221–225, ill. 147a.

17 Brand, M. The City as an Artistic Center // Akbar and Fatehpur-Sikri. Marg, Vol. XXXVIII, № 2, Bombay (1985). P. 99.

18 Карпова Н.К. Индийская миниатюра в собрании ГМИHВ // Государственный музей искусства народов Востока. Научные сообщения. Вып. VIII. М.: Наука, 1975. С. 98; см. также: Антонова К.А. Очерки общественных отношений и политического строя Могольской Индии времен Акбара (1556–1605 гг). М., 1952.

19 Лондонский список содержит имена 41 мастера, делийский — 49. См.: Бобирнома расмлари / Миниатюры к «Бабур-наме»/ Miniatures of Babur-Nama. Сост. и авт. предисл. д.ф.н., проф. Хамид Сулейман. Ташкент, 1970. С. 38; Классическое искусство Индии с 3000 г. до н.э. до XIX в. н.э. Фестиваль Индии в СССР. Дели — Москва, 1997. С. 204; M.S. Randhava. Painting of the Babur-Nama. New Delhi, 1983.

20 Ганевская Э.В., Карпова Н.К. Государственный музей искусств народов Востока. Искусство Индии. М., 1992. С. 21.

21 Теперь эта книга хранится в Государственной публичной исторической библиотеке: Memoires de Baber (Zahid-ed-din Mohammed), fondateur de la dynastie mongole dans l’Hindoustan. Traduit pour la premiere fois sur le texte djagatai par A. Pavet de Courteille, professeur au College de France. Vol. 1–2. Paris, 1871.

22 Золотое руно, 1908, № 3–4.

23 Миниатюры рукописи «Бабур-наме». Автор-составитель Тюляев С.И. М., 1960. С. 5.

24 Agra. Illustrated Guide. Lal Chand & Sons. Delhi. P. 42.

25 Бобирнома расмлари / Миниатюры к «Бабур-наме»/ Miniatures of Babur-Nama. Сост. и авт. предисл. д.ф.н., проф. Хамид Сулейман. Ташкент, 1970. С. 25.

26 См.: Welch, S.C. India. Art and Culture. 1300–1900. The Metropolitan Museum of Art. New York, 1985/1993. P. 143–144.

  1. he Indian Heritage. Court Life & Arts under Mughal Rule. Victoria & Albert Museum, 21 April — 22 August 1982 (Catalogue). P. 41–42.

  2. Шептунова И.И. Сады Бабура // Вопросы искусствознания, 2001.







оставить комментарий
страница1/2
Дата04.03.2012
Размер0,55 Mb.
ТипКнига, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы:   1   2
отлично
  1
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх