Безопасность человека в контексте международной политики: вопросы теории и практики icon

Безопасность человека в контексте международной политики: вопросы теории и практики


2 чел. помогло.
Смотрите также:
Практики
«Актуальные проблемы современной коммуникативной культуры: вопросы теории и практики»...
Международная научно-практическая конференция «Межкультурная коммуникация: вопросы теории и...
Финансово-экономическая безопасность инфраструктуры: вопросы теории и методологии...
Финансово-экономическая безопасность инфраструктуры: вопросы теории и методологии...
Ii всероссийская студенческая научно-практическая конференция «Право и законность: вопросы...
А. А. Кайгородцев экономическая и продовольственная безопасность казахстана (вопросы теории...
Учебное пособие освещает наиболее актуальные проблемы современной теории и практики обучения...
Программа дисциплины «Актуальные вопросы теории и практики предпринимательского права»...
Программа дисциплины Актуальные проблемы политического развития современной России: институты и...
Программа дисциплины Актуальные проблемы политического развития современной России: институты и...
Программа спецкурса «Европейская конвенция о правах человека: вопросы теории и практики» Казань...



Загрузка...
страницы:   1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13
скачать
Московский государственный университет им. М.в. Ломоносова


факультет политологии


Безопасность человека в контексте международной политики:

вопросы теории и практики


(Материалы научного семинара)


Под редакцией П.А. Цыганкова


Москва – 2010


Безопасность человека в контексте международной политики: вопросы теории и практики. Материалы научного семинара/ Под. Ред. П.А. Цыганкова.- М.: изд. Московского университета. 2010.

ISBN

Рецензенты:

доктор философских наук, профессор Л.Н. Панкова,

доктор политических наук, профессор Ю.В. Косов


В последнее время на передний план не только теоретических, но и политических обсуждений, связанных с безопасностью, все более заметно выдвигаются гуманитарные вопросы и, в частности, проблематика безопасности человека. Каковы особенности трансформации механизмов взаимосвязи между безопасностью человека, общества и государства в эпоху глобализации? Как меняется главный референтный объект безопасности в условиях возрастания всеобщей взаимозависимости, бурного развития новейших технологий и транснационального терроризма? Возможно ли сегодня оценить, с точки зрения безопасности человека, риски нестабильности во многих регионах мира, не принимая во внимание дефицит природных ресурсов, деградацию окружающей среды и неудовлетворительное состояние международного сотрудничества с целью устойчивого развития? Какова иерархия интересов и целей, ценностей и культур, смыслов и идентичностей в обеспечении человеческой безопасности? Наконец, какое место она занимает / должна занимать во внешней политике нашей страны?

Указанные вопросы и проблемы стали предметом обсуждения в формате научного семинара, который состоялся на факультете политологии в марте 2010 года с участием ученых факультета политологии СПбГУ, Нижегородского и Казанского университетов, а также ряда ВУЗов Москвы и институтов РАН.

В ходе обсуждения выявились три основных "центра притяжения" исследовательских интересов: теоретические вопросы human security; проблемы обеспечения безопасности человека в условиях глобализации международной политики; вопросы человеческой безопасности в контексте отечественных политических реалий. Они и легли в основу структуры предлагаемой вниманию читателя книги.

Для преподавателей и научных работников, а также для студентов и аспирантов, изучающих политическую социологию и международные отношения.

С о д е р ж а н и е


ВВЕДЕНИЕ ………………………..………………………………………………………….

Раздел I.

Вопросы теории

^ Цыганков П.А. Человеческая безопасность: теоретические споры и ответственность ученых ……………………………………………………………………………………………

Радиков И.В. Безопасность человека: реальность или фикция? ……………………..……….

Митева В.В. Есть ли будущее у концепции человеческой безопасности? …………………..

^ Терновая Л.О. Символы безопасности: к формированию интердискурса по вопросам безопасности человека …………………………………………………………………………

Мухарямов Н.М. Мотивы безопасности человека в дискурсах о языковой политике ……..

^ Раздел II.

Безопасность человека в глобальной политике

Худайкулова А.В. Human security в политическом дискурсе и международной практике …..

Задохин А.Г. Человеческая безопасность как составляющая стратегии устойчивого развития …………………………………………………………………………………………..

Ланцов С.А. Безопасность государства-общества-человека в контексте противодействия терроризму ………………………………………………………………………………………...


^ Квашнин Д.А., М.Г. Прозорова, М.И. Рыхтик. Безопасность человека в условиях развития биотехнологий: постановка проблемы ………………………………………………………….

^ Кочетков В.В., Е.В. Пак Человеческая безопасность в контексте дефицита водных ресурсов ……………………………………………………………. …………………………….

Рыжов И.В., Д.М. Золина Человеческая безопасность в свете соперничества между государствами Ближнего Востока за водные ресурсы …………………………………………

Раздел III.

Безопасность человека и Россия

Ачкасов В.А. Кризис национальной идентичности и проблемы безопасности России ……


^ Литвин А.Н. Безопасность человека, мировоззрение народа и жизнеспособность страны: к вопросу о защите «конституционного строя» России …………….………………………….

^ Соловьев Э.Г. «Человеческая безопасность» и «мягкая сила» во внешней политике РФ ….

Чихарев И.А. Россия и США в пространстве глобальной безопасности: разделительные
линии и потенциал сотрудничества ……………………………………………………………..

ЗАКЛЮЧЕНИЕ …………………………………………………………………………………..

БИБЛИОГРАФИЯ ………………………………………………………………………………..

^ СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ …………………..………………………………………………….

введение

В последнее время на передний план не только теоретических, но и политических дискуссий, связанных с проблематикой международной безопасности, все более заметно выдвигаются гуманитарные вопросы и, в частности, проблематика безопасности человека.

Разумеется, она не может считаться абсолютно новой. Уже в Х1Х и ХХ вв. серьезным вкладом в теорию и практику человеческой безопасности явились теоретическая разработка (здесь общепризнанными считаются заслуги российского юриста Ф. Мартенса) и становление международного гуманитарного права, в частности, Гаагские1, Женевские конвенции и Всеобщая декларация прав человека 1948 г.

Особое место в документах международных организаций проблематика безопасности человека получила после окончания холодной войны. Здесь следует указать, прежде всего, Доклад ПРООН о человеческом развитии 1994 г., в котором впервые появляется концепт человеческой безопасности (human security). Провозгласив необходимость глубокого перехода в мышлении, авторы Доклада подчеркивают, что в отличие от традиционных представлений о безопасности, делающих акцент на защите территории от внешней агрессии, на отстаивании национальных интересов во внешней политике или же угрозе глобального ядерного холокоста, human security основное внимание привлекает к частной жизни людей. Ключевыми проблемами, здесь названы благосостояние и качество жизни человека, его развитие, предупреждение и урегулирование внутригосударственных конфликтов. В этой связи в структуре human security выделяется семь универсальных взаимозависимых элементов: экономический, продовольственный, санитарный, экологический, личностный, коммунитарный и политический2.

В последующем эта концепция развивалась, оставаясь постоянно в поле зрения не только ООН, но и ее институтов, а также региональных МПО. Уже в 2000-е годы состоялось несколько международных конференций по человеческой безопасности с участием ОБСЕ, АСЕАН, Африканского союза и Юнеско в Центральной и Юго-восточной Азии, в Африке и Европе.

Ряд стран, таких как Канада, Норвегия, Дания, Швеция и Япония, отчасти страны ЕС, провозгласили ориентацию своей внешней политики на приоритеты человеческой безопасности и выработку международным сообществом концептуального инструментария, необходимого для активного продвижения идеалов человеческой безопасности и легитимного "гуманитарного вмешательства" в случае реальных угроз или же прямых случаев ее нарушения, в развитие статей VI и VII Устава ООН.

В академическом сообществе на эту тему издано множество работ – в основном за рубежом3 и меньшей степени в нашей стране4. При этом концепция human security встретила как своих сторонников, с энтузиазмом отстаивающих и развивающих ее положения, так и скептиков, сдержанно и даже критически относящихся к некоторым из ее тезисов. Разногласия существуют как по вопросам эпистемологического характера, касающимся проработанности положений концепции, соотнесения ее с т.н. традиционными подходами, общезначимости ее выводов, так и по поводу рекомендаций практического характера, а особенно – отталкивающихся от нее международно-политических действий5. Эти разногласия не случайны, они свидетельствуют о сложности и неоднозначности вопросов, связанных с человеческой безопасностью.

В самом деле, каковы особенности трансформации механизмов взаимосвязи между безопасностью человека, общества и государства в эпоху глобализации? Как меняется главный референтный объект безопасности в условиях возрастания всеобщей взаимозависимости, бурного развития новейших технологий и транснационально терроризма? Возможно ли сегодня оценить, с точки зрения безопасности человека, риски нестабильности во многих регионах мира, не принимая во внимание дефицит природных ресурсов, деградацию окружающей среды и неудовлетворительное состояние международного сотрудничества с целью устойчивого развития? Какова иерархия интересов и целей, ценностей и культур, смыслов и идентичностей в обеспечении человеческой безопасности? Наконец, какое место она занимает/должна занимать во внешней политике нашей страны?

Несмотря на очевидную важность указанных вопросов, следует признать, что за исключением нескольких, все еще немногочисленных публикаций, они пока не стали предметом специального внимания в отечественной литературе. Целью предлагаемой книги является попытка заполнить данный пробел путем ознакомления читателя с результатами их обсуждения в формате научного семинара, который состоялся на факультете политологии. Семинар состоялся в марте 2010 года с участием ученых факультета политологии СПбГУ, Нижегородского и Казанского университетов, а также ряда ВУЗов Москвы и институтов РАН.

Семинар выявил три основных "центра притяжения" исследовательских интересов участников дискуссии: теоретические вопросы human security; проблемы обеспечения безопасности человека в условиях глобализации международной политики; вопросы человеческой безопасности в контексте отечественных политических реалий. Они и легли в основу структуры предлагаемой вниманию читателя книги: в первом разделе рассматриваются вопросы теории, второй содержит анализ различных аспектов безопасности человека в условиях глобализации политики, наконец, третий раздел посвящен изучению проблематики человеческой безопасности применительно к внешней политике нашей страны.

П.А. Цыганков

^ РАЗДЕЛ I.

ВОПРОСЫ ТЕОРИИ



Человеческая безопасность: теоретические споры

и ответственность ученых

П.А. Цыганков

Введение

Проблемы безопасности были и остаются центральными как для представителей науки, так и для всех уровней властных структур. При этом безопасность человека всегда трактовалась как неотъемлемая сторона безопасности государства, главной функцией которого считалась защита человека и социума от внутренних и внешних угроз. Исторически, внутренняя и внешняя безопасность обеспечивались разными средствами и представляли собой две разных сферы государственной деятельности. Поэтому традиционно они оставались предметами разных дисциплин. Изучение внутренней безопасности велось, прежде всего, в рамках криминологии и уголовного права, а в политическом плане его объектом выступали антигосударственные движения и силы, представляющие угрозу общественному строю. Исследования же внешней безопасности были направлены преимущественно на выявление военных угроз выживанию государства в анархической среде межгосударственных взаимодействий. Во многом подобная картина сохраняется и в наши дни.

Между тем, глобализация и рост взаимозависимости, размывающие традиционные границы между внутренней и внешней политикой, подрывающие монополию государства как международного актора и его возможности "единоличного" защитника человека и общества от новых угроз, усложняют ситуацию. Все большая часть современных вызовов безо­пас­но­сти носит транснациональный характер, тре­буя для сво­его ре­ше­ния невоенных подходов. Растущее значение приобретают вопросы, связанные с защитой прав человека, его благосостояния, общественного и индивидуального развития.

В таких условиях исторически сложившихся подходов к исследованию проблем безопасности оказалось недостаточно. Появляются новые подходы и теории, ставящие своей задачей освоение нетрадиционных вопросов и проблем, и предлагающие пути их решения. Заметное место среди них занимает теория человеческой безопасности, постулирующая новые подходы к анализу и обеспечению международной безопасности.

Задача предлагаемой статьи – выявить общие особенности различных версий теории человеческой безопасности, обратить внимание на возможные последствия ее практического воплощения и затронуть возникающие при этом этические коннотации. В данной связи в первой части прослеживается эволюция традиционных подходов к исследованию международной безопасности; во второй - рассматриваются основные постулаты и выводы теории человеческой безопасности; в третьей – последствия их практического применения на примере гуманитарной интервенции НАТО в бывшей Югославии; наконец, в четвертая часть посвящена проблеме моральной ответственности ученого.

1.

Как относительно самостоятельное направление политической науки исследования проблемы безопасности получают наиболее широкое распространение в период холодной войны6. Их традиционный объект – военно-политические отношения между государствами. В условиях биполярного противостояния эти исследования были призваны способствовать выстраиванию по возможности максимально тесных взаимодействий между политической и военной сферами государства. С 1960-х гг., в связи с революцией в военном деле (РВД) и опасностью ядерного столкновения сверхдержав, одним из приоритетных направлений в исследованиях безопасности становятся поиски оптимизации военно-технологических и организационных систем. В целом же для традиционных исследований этого периода характерна концентрация на государстве, как на главном и по сути единственном референтном объекте безопасности, и на изыскании эффективных средств его защиты от внешних угроз.

По мнению западных специалистов (D'Aoust, Grondin, Mc Leod), после 1945 года и до окончания биполярного противостояния исследования безопасности характеризовались доминированием политического реализма и прошли четыре фазы в своем развитии7. Первая из них продолжалась до 1955 г. Одним из достижений этих лет считается сформулированная в 1950 году дилемма безопасности (John H. Herz). Согласно этой дилемме, в анархической среде международных отношений безопасность для одного государства – это источник опасения для другого. Государство, которое наращивает свои вооружения, даже для собственной обороны, воспринимается другими как угроза, требующая ответа. В свою очередь, этот ответ вызывает беспокойство первого государства и т.д.

Другим важным вкладом первой фазы стало предложенное в 1952 А. Уолферсом определение, на которое и сегодня опираются многие эксперты и аналитики: "Безопасность в объективном смысле означает отсутствие угроз центральным ценностям, а в субъективном смысле она характеризуется отсутствием страха, что эти центральные ценности станут объектом нападения"8.

Вторая фаза (1955-65 гг.) отмечена доминированием исследований, предметом которых выступает гипотетическая возможность ядерной войны. Основное внимание аналитиков концентрируется на разработке теории игр, концепциях устрашения и сдерживания, на контроле вооружений и т.п. При этом объективно преуменьшается значение других стратегических проблем, в частности, связанных с американской войной во Въетнаме. Иначе говоря, исследования безопасности в данный период концентрируются на хотя и важном, но наименее вероятном виде вооруженных кнфликтов. Это стало причиной их стагнации в ходе третьей фазы (1965-1979 гг).

С окончанием вьетнамской войны, вводом советских войск в Афганистан и новым витком биполярной конфронтации, инициированной президентом США Р.Рейганом, исследования в области безопасности получают новый стимул. Новая, четвертая их фаза, отмечена возникновением неореализма, основы которого были изложены в книге К. Уолца "Теория международной политики". Другие характерные отличия этой фазы – появление множества исследовательских центров, специализированных журналов, вокруг которых формируется сообщество профессионалов в области стратегических исследований. Предметное поле безопасности еще в большей мере, чем раньше, заполняется именно стратегическими исследованиями, в которых внутренняя и внешняя безопасность максимально разводятся, а сама безопасность рассматривается через призму войны и обеспечение неугрожаемого состояния государства.

Завершение холодной войны и распад СССР знаменуют переход исследований проблем безопасности новую – пятую – фазу. Несмотря на то, что распространение ядерных технологий продолжает влиять на международное равновесие, угроза "большой войны" между великими державами с применением ядерного оружия минимизируется. Военно-стратегическое соперничество заметно переходит на региональные уровни. Возникают новые типы конфликтов, не вписывающиеся в традиционные подходы исследований проблем безопасности. Утрачивает свою идентичность военный союз НАТО, перед которым остро встает проблема самосохранения, ибо исчезновение советской империи лишает его противника, вокруг которого все было задумано и организовано. Формируются благоприятные условия для углубления евроинтеграции и расширения Евросоюза. Традиционные стратегические исследования, концентрирующиеся на безопасности государства и отражении военных угроз, не только теряют роль главного аналитического приоритета, но и подвергаются сомнению, как не отвечающие новым международным реалиям.

Изменение иерархии рисков и угроз неизбежно сужает традиционное исследовательское поле проблем безопасности: утрачивает свою актуальность часть проблем, связанных с изучением ядерной стратегии, биполярного противостояния и т.п. Острота угроз, связанных с гибелью людей в ходе вооруженных столкновений смещается в сторону этнополитических, межклановых, межгрупповых и иных конфликтов, участники которых зачастую апеллируют к религиозным или культурным ценностям. Подобные конфликты отличаются не только от традиционных межгосударственных войн; они имеют чаще характер гражданских столкновений, не затрагивающих напрямую отношения между странами. При этом, показывают специалисты, преобладающим типом современных конфликтов становятся конфликты, связанные с угрозами гуманитарной безопасности9.

Одновременно все более ощутимыми становятся вызовы, затрагивающие сами основы человеческого социума: критические пределы загрязнения окружающей среды, учащающиеся природные катастрофы, исчерпаемость энерго- и биоресурсов, новые виды болезней и т.п. Указанные вызовы опять-таки не связаны непосредственно с дилеммой безопасности в ее вышеописанном понимании, их осмысление и выработка адекватного ответа на них требуют новых подходов.

Подчеркнем при этом, что новые угрозы и вызовы не отменяют прежние, известные с глубоких времен проблемы международной безопасности: государства не перестают вооружаться, ведущую роль по-прежнему играют великие державы, соперничество и/или сотрудничество которых определяет характер мирополитического устройства, регулирующая роль права продолжает определяться соотношением сил… Иначе говоря, проблемы межгосударственных взаимодействий никуда не делись, хотя значительно усложнились во всех своих аспектах и приобрели неизвестные ранее стороны.

Сохраняют свою актуальность и указанные выше направления в изучении проблем безопасности. Хотя, разумеется, здесь наблюдаются существенные изменения, касающиеся их тематики, исследовательских целей и подходов. Изменения происходят и в самой структуре изучения проблем безопасности. В частности, сужается область традиционных стратегических исследований. Распространение в разных регионах мира зон напряженности и этнополитических столкновений смещает центр аналитических интересов: сравнительно большее распространение получает полемология – область исследования вооруженных конфликтов и войн, основы которой были заложены работами группы ученых под руководством Куинси Райта еще во второй половине 20-х годов прошлого века. Новое дыхание получает и иренология – изучение способов недопущения вооруженных конфликтов, их регламентации и путей достижения мира.

Как известно, традиционная полемология, ставит своей целью объяснить феномен войны через выявление их причин, динамики, участников, функций и последствий для общества. Для этого она стремится объединить достижения всех социальных наук по проблемам безопасности – от антропологии, биологии, психологии и социологии до теологии – а также использовать методы точных наук: накопление максимально возможного количества эмпирических данных о вооруженных конфликтах; выдвижение верифицируемых гипотез; их проверка путем сравнения с имеющимися статистическими данными и данными дальнейшего мониторинга; формулирование предварительных выводов о сути изучаемого предмета и.д. Резкий всплеск внутригосударственных и ассиметричных конфликтов, наблюдавшийся в 1990-е годы, возродил интерес к изучению причин, динамики и типов гражданских войн, герильи, подрывных действий, что придало определенный стимул обращению к опыту и методам полемологии.

Одновременно новый виток внутригосударственных конфликтов, квазирелигиозных и этнических столкновений в "Третьем мире", массовизация миграционных потоков и связанные с этим гуманитарные проблемы, привели к востребованности классической иренологии, проблематика которой связана с вопросами моральных и правовых основ вооруженных конфликтов, их урегулирования, поиска путей решения противоречий и, наконец, прекращения противоборства и принуждения к миру.

Вместе с тем, новая фаза в развитии исследований безопасности отличается и все более заметным стремлением адаптировать методы, используемые указанными направлениями, к изучению новых конфликтов. Более того, в конечном итоге, речь идет о стремлении к выходу за пределы всех трех классических направлений в исследовании безопасности и о попытках формирования нового исследовательского поля. Это связано, в частности, с тем, что традиционная полемология и классическая иренология, во многом, так же как и стратегические исследования, делают упор на государство и национальные интересы, на разделение внутренней и внешней политики, и потому зачастую оказываются не в состоянии полностью адекватно осмыслить стремительно меняющиеся реалии.

Между тем, новые условия формируют качественно иную среду безопасности. Возникает потребность обратить взор на проблемы, связанные с невоенными угрозами – экологическими, экономическими, энергетическими… – а также необходимость выйти за пределы отождествления национальной и международной безопасности. Последнее, в свою очередь, ведет к стремлению преодолеть государственно-центричное видение проблем безопасности, разделение их на внутренние и внешние, а также к попыткам более широкого – панорамного, общемирового взгляда на вопросы, связанные с угрозами безопасности, наконец – к переосмыслению в этой связи места и роли личности.

2

В этом контексте появляются критические теории, которых объединяет расширенная интерпретация безопасности. Государство перестает оставаться единственным референтным объектом безопасности. Проблемы безопасности переосмысливаются с учетом анализа рисков, вызовов и угроз, которые затрагивают не только государства и межгосударственные отношения, но также общество и человека, касаясь тем самым не только внешнего, но внутреннего поля безопасности и более того – размывая грани между ними. Теоретические основы подобного переосмысления создаются уже в 1980-гг. трудами постструктуралистов (Р. Эшли, Р. Уокер, Дж. Дер Дериан), идеи которых были восприняты и развиты, в том числе применительно к человеческой безопасности, в работах Р.Ульмана, Дж. Мэтьюз, Б.Бузана10. А в 1991 г. публикуется основанная на этих идеях новая работа Б. Бузана11, в которой традиционное понимание национальной безопасности, не исчезая, становится лишь одним из элементов более широкого поля безопасности, включающего помимо военной, безопасность политическую, экономическую, социетальную и экологическую. Эти элементы не отделены друг от друга непроницаемыми границами, а находятся в постоянном и непрерывном взаимодействии.

Бузан согласен с реалистами, что международная анархия сталкивает каждое государство с дилеммой безопасности. В то же время он считает, что неореалисты ошибаются, начиная изучение проблем безопасности с системного уровня анализа. Такой подход верен в отношении великих держав, безопасность которых действительно связана с взаимодействиями на уровне международной системы в ее совокупности. Однако он не годится для исследования проблем безопасности других государств.

Дело в том, считает Б. Бузан, что международная система, вопреки мнению реалистов, не остается неизменной, она претерпевает эволюцию, в процессе которой укрепление международных норм и институтов способствует смягчению международной анархии. По сравнению с прошлыми временами, сегодня она уже гораздо меньше подвержена произволу и спонтанным конфликтам великих держав. Иначе говоря, после холодной войны международная система более или менее уверенно развивается на пути к зрелой анархии. Поэтому современные государства находятся в большей безопасности, благодаря не только их силе, но и вследствие институализированных норм, регулирующих их взаимные отношения. Иначе говоря, дилемма безопасности не угрожает их отношениям с былой остротой. В то же время полной зрелости международная анархия еще не достигла, т.к. ряд регионов – в Африке, Юго-восточной Азии, на Индийском субконтиненте, Ближнем Востоке – все еще остается в зоне традиционной анархии и влияния дилеммы безопасности. Таким образом, комплексная проблема безопасности состоит в том, что международная система характеризуется сочетанием созревающей анархии в целом и остатками незрелой анархии в отдельных регионах. На уровне соотношения военных сил великих держав дилемма безопасности в целом оказывается смягченной, в остальном же незрелая анархия принимает форму постоянной борьбы за доминирование12.

Отмечая сохраняющееся значение военной безопасности, связанное с выживанием государств, Бузан вместе с тем подчеркивает возрастающую роль других измерений безопасности. Так, политическая безопасность выражается, в институциональной стабильности государств, их систем правления и легитимности их идеологий. Экономическая безопасность, касается доступа к ресурсам, финансовым рынкам, необходимого для устойчивого поддержания на приемлемом уровне благосостояния населения и государственной власти. Безопасность окружающей среды обеспечивается путем сохранения локальной и общепланетарной биосферы как условия сохранения в конечной счете любой человеческой деятельности. Наконец, социетальная безопасность определяется как устойчивость идентичности, выражающейся в языковых особенностях и культурных кодах, национальных и религиозных традициях.

При этом безопасность понимается не как объективная реальность, а как социальная конструкция, "производный концепт": "Безопасность, – пишет Б. Бузан, – есть то, что мы из нее делаем. Это эпифеномен, создаваемый интерсубъективно"

Идеи Бузана были развиты представителями Копенгагенской школы, в частности, О.Вэйвером, который объединяет бузановские элементы в две группы, формирующие дихотомию "государственная безопасность/социетальная безопасность"13. Первая относится к государству и его суверенитету. Вторая - к обществу и его идентичности. Их объединяет только конечная цель – выживание: соответственно сохранение суверенитета или идентичности. Таким образом, все то, что составляет угрозу выживаемости "Мы" в отличие от "Других" – идет ли речь о нации, этносе, или религиозном сообществе – потенциально относится к вопросам безопасности. Потенциально, потому что угрозы социетальной безопасности являются больше субъективными, чем объективными. Как считает О.Вэйвер, для того, чтобы определить наличие или отсутствие угроз социетальной безопасности, необходимо исследовать процесс, в ходе которого социальная группа воспринимает свою идентичность как находящуюся под угрозой, начинает на этой основе действовать соответствующим образом, и выяснить последствия этих действий. Он называет это секьюритизацией. Социетальный вопрос становится проблемой безопасности через дискурсивную практику социальных агентов. Благодаря могуществу языка социальным агентам удается секьюритизировать проблему, представляя ее как явно или скрытно релевантную безопасности. Так, миграционные потоки становятся проблемой безопасности после того, как они были секьюритизированы в 1980-е гг. (иммигранты как угроза национальной идентичности в ее культурном измерении). В то время как в предыдущий период они трактовались с экономических позиций (иммигранты как приглашенная рабочая сила).

Таким образом, под секьюритизацией" понимается дискурсивная конструкция угроз, ведущая к деполитизации референта безопасности. Но если дискурс может создать ситуацию не-безопасности, то возможен и обратный процесс. Проблематика десекьюритизации связана с возможностью представить объект в терминах, не связанных с безопасностью. Десекьюритизация, как пишет О.Вэйвер, может быть достигнута только через дефиницию безопасности как языкового акта, противоположного ее пониманию как объективной угрозы14. Однако, следует признать, что подобная операция возможна не всегда и не во всех ситуациях она способна оказаться эффективной. Как, например, десекьюритизировать приближение НАТО к российским границам, военные приготовления Грузии, или американские приготовления по размещению элементов ПРО в Восточной Европе?

Наблюдатели считают, что поскольку Вэйвер трактует безопасность как дискурсивный акт и социальный конструкт – результат процесса секьюритизации – постольку его подход не дает возможности рассматривать в качестве объекта безопасности индивида, т.к. последний представляет собой не более, чем кирпичик в общей социальной конструкции15.

Этот недостаток, по мнению Giovanni Аrcudi, восполняет Р.Л. Доути – в частности, в статье "Иммиграция и политика безопасности"16. Отталкиваясь от идей Бузана и Вэйвера, она включает в исследовательское поле безопасности проблематику индивида, понимаемого не только как социальное, но и как человеческое существо. Такая логика позволяет ей включить в анализ безопасности все вопросы, затрагивающие общество через индивида. Доути ассоциирует человеческую безопасность с общественным благосостоянием. Не отождествляя человеческую безопасность с безопасностью индивида, она приходит к триаде: национальная безопасность – социетальная безопасность – человеческая безопасность. Последняя рассматривается в терминах достоинства и благосостояния личности.

В свою очередь, это позволяет рассматривать человеческую безопасность в контексте глобального сообщества и единого человечества. В результате человек выступает как объект безопасности, независимо от территории, суверенитета национальности или конкретного общества. Это означает, что наконец-то референтным объектом безопасности становится сам человек, его окружение (жизненная среда), его деятельность, его риски, угрозы и уязвимости. Таким образом, как считает Дж. Арсюди, появляются концептуальные средства, позволяющие освободить исследовательское поле безопасности от стратегических исследований, а безопасность человека – от безопасности государства.

Одним из наиболее значительных последствий, к которым привели на практике критические теории безопасности и, в частности, составляющий их основу концепт человеческой безопасности, стали т.н. гуманитарные интервенции, которые, как считают некоторые российские ученые, спровоцировали скачок сепаратизма в 1990-х годах17.

3

В книге, опубликованной в 2002 году при активном участии Л. Эксуорти, бывшего министра иностранных дел Канады, одного из энтузиастов человеческой безопасности и воплощения ее идеалов в международную практику, гуманитарная интервенция определяется как "использованное военных средств, позволяющее достигать гуманитарных целей и защиты имеющих к этому отношение физических лиц"18.

В противовес мнению ряда политологов, которые полагают, что силовые операции в основном осуществлялись там, где совпадали гуманитарные и стратегические интересы19, Л. Эксуорти на саммите Г-8 в Кельне 9 июня 1999 утверждал, что ни одна из стран НАТО не имеет никакого стратегического интереса для военной интервенции в Косово, где нет ни нефти, ни выхода к морям: "Это не холодный расчет приверженцев "Real Politik"… Единственный критерий – преступления против человечности"20.

Приводя эти слова, авторы одной из глав книги особо подчеркивают, что вооруженная интервенция гуманитарного характера не направлена против территориальной целостности или независимости какого-либо государства и не имеет целью захват чужих территорий. Ее цель – положить конец насилию и убийствам мирного населения в границах данного государства, когда его правители проявляют неспособность, или отказываются принять для этого необходимы меры21.

Среди оснований для вооруженной интервенции гуманитарного характера и критериев его справедливости авторы книги называют следующие22:

  • необходимость срочного вмешательства (люди гибнут!);

  • угроза распространения конфликта на региональный или международный уровень;

  • неспособность международного сообщества (ООН) принять адекватное решение;

  • подтверждение угроз человеческой безопасности, полученное от заслуживающей доверие третьей стороны;

  • наличие четко определенного мандата, адекватных ресурсов и интегрированности в международное сообщество;

  • нацеленность на ответственных за насилие или используемые ими инфраструктуры при гарантиях сохранения гражданских лиц и окружающей среды;

  • многосторонность и широкая поддержка в среде международного сообщества;

  • прочность и длительность: вооруженная интервенция гуманитарного характера как составная часть долговременной стратегии по строительству мира (включающему эффективное управление, создание демократических институтов, приоритеты права), установление прочного мира и предупреждение конфликтов.

В главе "Воздушная кампания в Косово" авторы называют следующие причины, которые, по их мнению, вызвали необходимость НАТОвских бомбардировок бывшей Югославии23:

  1. Неоспоримые доказательства этнических чисток.

  2. Защита универсальных прав человека и международного гуманитарного права.

  3. Угроза региональной стабильности по причине массовой миграции беженцев из Косово в соседние страны.

  4. Исчерпанность всех средств, способных убедить правительство Милошевича принять предлагаемые международным сообществом меры.

  5. Недееспособность ООН, из-за непримиримой позиции России и Китая, принять совместную резолюцию, разрешающую гуманитарную интервенцию.

Впрочем, авторы не скрывают, что одной из причин была поддержка оппозиционных правительству сил в бывшей Югославии. Кроме того, они подчеркивают ту (по мнению некоторых экспертов, достаточно спорную) мысль, что в результате косовской операции НАТО оказался "на высоте", показав себя эффективным инструментом гарантии мира и стабильности.

Таким образом, авторы считают доказанным, что основным мотивом НАТОвских действий была защита не интересов, а ценностей. Правда, они не отрицают, что были и интересы: это угроза регионального кризиса ввиду возможного разрушения хрупкой демократии в Албании, Македонии и Боснии из-за массового потока беженцев, а также угроза репутации НАТО и западной модели демократии и рыночной экономики в случае неспособности альянса предпринять решительные меры.

Конечно, пишут авторы, главный приоритет в ходе описываемой гуманитарной интервенции состоял в том, чтобы избежать потерь среди гражданского населения. В то же время, с их точки зрения, следует учитывать три обстоятельства:

  1. что нулевые потери невозможны;

  2. что международное гуманитарное право допускает сопутствующие потери среди гражданских лиц при поражении военных целей, в том случае, если первые не являются непропорциональными по сравнению со вторыми;

  3. что, учитывая масштабы целей и задач гуманитарной интервенции, ставшие ее следствием гражданские потери – разумеется, достойные сожаления – оказались ничтожными, легально и морально оправданными24.

Однако, как известно, «“несколько дней” планируемых бомбардировок обернулись месяцами затяжных ударов, далеко не “точечных”, по дорогам, заводам, электростанциям Сербии  и Косово, и далеко не гуманным изгнанием сербов из исторически принадлежащего им Края»25.

Напомним, что гражданскими жертвами натовских бомбардировок стали 2000 человек убитыми и 7 тысяч раненых (в том числе дети) и что именно бомбовые удары стали причиной лавины беженцев26. Как показывает руководитель Центра по изучению современного балканского кризиса Института славяноведения РАН Ю. Гуськова: "В последующие месяцы, ситуация в крае перманентно усугублялась повседневным террором, преступлениями, массовыми нарушениями прав человека и этническими чистками сербов, цыган, горанцев, турок, египтян". Так называемая Армия освобождения Косова – террористическая организация27, боровшаяся за создание независимого моноэтнического государства – и другие вооружённые албанские банды не были демилитаризованы, разоружены и расформированы. Край превращён в рекрутский центр террористов, базу организованной международной преступности, контрабанды наркотиков, оружия, работорговли и отмывания денег. Только за один год присутствия миротворцев в Косово совершено 5 тысяч терактов, более тысячи человек убиты и более 960 похищены, разрушены более 85 средневековых религиозных объектов и памятников истории и культуры28.

При этом тактика военно-воздушной кампании НАТО согласовывалась с наземными действиями ОАК во главе с Х. Тачи, который в последующем возглавил правительство поспешно признанного, а точнее – созданного НАТО независимого Косова29.

В декабре 2010 года представитель ПАСЕ, швейцарский сенатор Дик Марти опубликовал доклад, в котором говорится, что премьер-министр Косово Хашим Тачи был связан с преступной группировкой, занимавшейся торговлей человеческими органами30. Тема преступлений албанских сепаратистов в Косово против мирных сербов, заключавшихся в торговле человеческими органами тех сербов, которые попадали им в плен, впервые была поднята в опубликованной в 2008 г. книге бывшего главного прокурора Международного уголовного трибунала по бывшей Югославии - Карлы дель Понте.

Как пишет представитель американских консервативных кругов Джеймс Джордж Джатрас: " Общепринятое представление о Косове было таким: это великая история успеха. И сопровождалась она соответствующим заголовком: США и их союзники по НАТО благородно вступились за Косово, чтобы остановить геноцид злобных сербов. Но в действительности все было иначе. Соединенные Штаты силой привлекли кричавших и упиравшихся союзников по НАТО к оказанию поддержки мусульманской мафии, которая осуществляла геноцид против христиан-сербов"31.

Все это возвращает к проблеме моральной ответственности ученых за политические последствия практического воплощения выводов их теорий политическими деятелями, принимающими решения.

4

Децентрализация вооруженных конфликтов, распространение террористической угрозы, рост жертв среди мирного населения на фоне бурного развития средств массовых коммуникаций и обменов значительно актуализировали вес проблемы морально-политической ответственности ученых. На это указывает и то, что в 2007 г. данная проблема стала темой очередного ежегодного конгресса Американской ассоциации международных исследований. В центре обсуждения оказались следующие вопросы: несет ли ученый ответственность за понимание и использование академических идей вне их социального и профессионального контекста? за этические стандарты, лежащие в основе исследования? за последствия их восприятия в рамках других традиций? способствуют или препятствуют они межкультурному и межцивилизационному диалогу?32 Были высказаны разные точки зрения.

Так, по мнению Piki Ish-Shalom, который анализирует проблему на примере теории демократического мира, теоретики не несут моральную ответственность за использование их выводов лицами, принимающими внешнеполитические решения, например, для развязывания войны в Ираке. Они не могут быть обвинены в неверном истолковании их теории, поскольку не имеют возможности влиять на ее восприятие политическими деятелями. Их ответственность может состоять лишь в том, что они, как граждане, должны помнить о возможности подобного неправильного восприятия. Поэтому, заключает Piki Ish-Shalom, они должны быть готовы к публичному обсуждению своих выводов и даже к отказу от их позитивистской трактовки как политически нейтральных33.

Очевидно, однако, что не менее, если не более важным является вопрос о том, что даже при правильном использовании теории политическими деятелями она может нанести вред – в том числе и безопасности людей – в силу неправильности самой теории. В этом, пожалуй, состоит один из важнейших аспектов моральной ответственность ученого: он всегда должен сомневаться в непогрешимости своих научных выводов и задумываться об их возможных политических последствиях. Так, пример политической интерпретации теории демократического мира и их конкретного использования в практике внешней политики администрации Дж. Буша (мл.), показал, что ее положения и выводы далеки от непогрешимости. И все же, насколько можно судить, еще не было случая, чтобы ее создатели и приверженцы, как и потребители их идей, признали данный факт. В лучшем случае дело не шло дальше заявлений о том, что их "неправильно поняли".

Со своей стороны, Murielle Cozette отмечала, что представители классического реализма, вопреки распространенному в последнее время мнению, глубоко осознавали моральное значение своих идей для внешней политики и подчеркивали недопустимость силового навязывания этических ценностей. Г.Моргентау предупреждал против навязывания либерального морального кодекса другим нациям, напоминая, что "крестовые походы", добивающиеся триумфа той или иной идеологии, всегда вели к ожесточенным и кровавым конфликтам. Не менее обоснованным в контексте внешней политики Дж. Буша выглядит и предостережение Р.Арона, касающееся ограниченности кантианского представления о конце истории. Поэтому идеи классического реализма об умеренности и осторожности, как критериях нравственной внешней политики, и их положения, согласно которым моральные стандарты могут варьироваться в зависимости от национальных и культурных границ, выглядят гораздо предпочтительнее для инициирования межнационального и межкультурного диалога, чем некоторые либеральные теории34.

Продолжая эту мысль, Giorgio Shani утверждает о неспособности критических теорий освободиться от западноцентричного восприятия мира и предложить действительно солидаристскую и объединяющую в этическом отношении международно-политическую теорию. С его точки зрения, гораздо более адекватными новым вызовам безопасности человека и обладающими большим объединительным потенциалом выглядят мусульманская концепция Уммы и сикхская концепция Халса Пант (Khalsa Panth): в отличие от критических теорий человеческой безопасности, они не являются сугубо индивидуалистическими, и при этом референтом безопасности для них тоже являются не государства, а сам человек35.

Действительно, индивидуалистичность критических теорий человеческой безопасности проявляется в том, что личность, индивид и его свобода противопоставляются не только государству и обществу, но и другому индивиду. "Освобождая" индивида от социума и политии, критические теории безопасности оставляют его беззащитным перед возможной угрозой со стороны другого индивида, возвращая тем самым в "естественное состояние". Ведь, в конечном счете, кредо и критерий т.н. деонтологической этики – сам индивид: “Де­он­то­ло­ги­че­ская эти­ка при­зна­ет дей­ст­вие нрав­ст­вен­но спра­вед­ли­вым, ес­ли оно от­ве­ча­ет нор­мам, ко­то­рые нрав­ст­вен­ны са­ми по се­бе, не­за­ви­си­мо от их воз­мож­ных по­след­ст­вий и со­от­вет­ст­вия об­ще­при­знан­ным цен­но­стям су­ще­ст­вую­щей мо­ра­ли”36. Если же пре­иму­ще­ст­во де­он­то­ло­ги­че­ской эти­ки, как считают ее сто­рон­ни­ки, состоит в воз­мож­но­сти ус­та­нов­ле­ния на ее ос­но­ве же­ст­ких пре­де­лов для лю­бо­го дей­ст­вия ин­ди­ви­да или в от­но­ше­нии ин­ди­ви­да, то неизбежно возникает вопрос о субъекте таких установлений при отсутствии этих функций у государства и общества. Будучи неприемлем для незападных традиций, индивидуализм критических теорий безопасности не может не представлять собой препятствие для межкультурного диалога, а тем самым и для международной стабильности.

Как пишет Дж. Шани, "тонкий" космополитизм критических теорий не выходит за пределы "толстой" светской, рационалистической западной методологии. По его мнению, критические теории, так же как и осуждаемые ими конвенциональные подходы, остаются ориентированными на Запад и для Запада. Создание же "более инклюзивной” теории требует взаимного обмена идеями с "менее тонкими" культурами Незапада. Поэтому, считает Дж. Шани, действительно "постзападные" критические теории, к созданию которых необходимо стремиться, в самих основаниях потенциального “межцивилизационного диалога” должны сохранять культурные различия37.

* * *

Теория человеческой безопасности содержит два главных постулата: радикальное расширение поля безопасности и вытеснение из этого поля государства, мешающего перспективе формирования универсального космополитического, политико-морального сообщества безопасности.

Что касается первого, то чрезмерно расширительная трактовка пространства безопасности, в которую включается все – от угрозы ядерного холокоста, до несоблюдения правил дорожного движения автомобилистами и пешеходами – делает категорию человеческой безопасности малооперциональной в прикладном анализе международной политики. Как подчеркивает В.М. Кулагин, – "Беспредельное расширение этого пространства грозит поглощением феноменом безопасности всего комплекса международных отношений и мировой политики"38. На это указывают и зарубежные исследователи39.

Постулируемый же сторонниками теории человеческой безопасности разрыв и даже противопоставление государства и человека как объектов безопасности приводят их к ложному парадоксу, в соответствии с которым, чем в большей безопасности государство, тем в менее безопасной ситуации оказывается личность. Однако, как верно подметил Д. Батистелла, если не исходить из идеи о том, чтобы "поменять народ", то критические теоретики безопасности должны признать, что в глазах самих индивидов, от имени которых они выступаю, "базовой политической единицей" и в наши дни остается государство40.

В моральном отношении теория человеческой безопасности не выходит за пределы "этики убеждения", представители которой, по словам М. Вебера, исходят из вечных и неизменных норм абсолютной морали. При этом, как писал Вебер, они “не чувствуют реально, что они на себя берут, но опьяняют себя романтическими ощущениями”, не заботясь о последствиях своих действий. Если же такие последствия окажутся скверными, то сторонники этики убеждения винят в этом кого угодно — глупость людей, несовершенство мира, волю Бога — только не самих себя, ибо они всегда руководствуются чистыми помыслами и благородными побуждениями, опираясь на всеобщие ценности41. Не менее важно и то, что гипотетическое "универсальное космополитическое политико-моральное сообщество безопасности вне суверенных государств-наций" мыслится сторонниками критических теорий без учета межкультурных различий, что препятствует межцивилизационному диалогу и не способствует ни укреплению безопасности человека, ни международной стабильности. Даже притом, что некоторым из сторонников теории человеческой безопасности такое сообщество видится утопическим проектом42.

Привлечение внимания к необходимости выхода за рамки традиционного, военно-стратегического понимания безопасности, раскрытие многоаспектности и глубины связанных с этим проблем – несомненная заслуга разработчиков различных вариантов теории human security. Не менее важно и то, что, несмотря на вышеуказанные признаки ее уязвимости, рассматриваемая теория актуализирует проблемы человеческой безопасности, ставя их по существу в один ряд с глобальными вызовами современности. Однако предлагаемая теоретиками human security альтернатива – реализм или этический солидаризм в масштабах безгосударственного социума – не выглядит убедительной. Поиски решения проблемы человеческой безопасности имеют перспективы, скорее всего, не на пути противопоставления интересов государств, международного сообщества и человека, а на пути их согласования. Движение к глобальному социуму, в котором человеческая безопасность может найти наиболее полные гарантии, неосуществимо без достижения компромиссов в том, что касается предпочтений, целей и ценностей различных стран, культур и их представителей.





оставить комментарий
страница1/13
П.А. Цыганкова
Дата04.03.2012
Размер3,45 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы:   1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13
плохо
  1
отлично
  2
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх