Книга известного американского социолога Ч. Миллса (1915 1962) издается в России впервые. Его публикации неизменно вызывали боль­шой общественный резонанс. icon

Книга известного американского социолога Ч. Миллса (1915 1962) издается в России впервые. Его публикации неизменно вызывали боль­шой общественный резонанс.



Смотрите также:
Книга известного американского социолога Ч. Миллса (1915 1962) издается в России впервые...
Перед читателем первая книга Иммануэля Валлерстайна, вышедшая на русском языке. Жаль, конечно...
Книга известного американского социолога Питера Людвига Бергера является одной из самых...
Книга, которая расходится быстрее всех книг в мире...
Книга, которая расходится быстрее всех книг в мире...
Книга, которая расходится быстрее всех книг в мире...
Книга, которая расходится быстрее всех книг в мире...
Книга самого известного американского художника авангардиста...
Как была написана эта книга и почему...
Как была написана эта книга и почему...
Pevsner, Antoine; Антон; 1886, Орел, 1962, Париж) и Наум (Нехемия, псевдоним...
Внутреннее путешествие от манипуляции к актуализации...



страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12
вернуться в начало
скачать
^

2. «Высокая теория»


В качестве типичного примера "Высокой теории" рассмот­рим некоторые положения из "Социальной системы" Толкотта Парсонса. По распространенному мнению, это весьма важная книга, написанная наиболее выдающимся представителем этого интел­лектуального стиля.

"Элемент общепризнанной символической системы, пред­ставляющий собой критерий или стандарт отбора альтернатив ори­ентации, которые внутренне полагаются ситуацией, можно назвать ценностью... Но от этого мотивационно-ориентационного аспек­та тотальности действия, ввиду той роли, которую играют симво­лические системы, необходимо отличать "ценностно-ориентационный" аспект. Этот аспект имеет отношение не к тому, как ожидаемое положение дел может повлиять на баланс вознаграждений-деприваций актора, а к содержанию самих стандартов отбо­ра. При таком подходе понятие ценностных ориентации является логическим инструментом для формулирования одного из основ­ных аспектов артикуляции культурных традиций в системе дейст­вия.

Из производной природы нормативной ориентации и той роли, которую ценности, как показано выше, играют в действии, следует, что во всех ценностях присутствует то, что можно назвать социальной референцией... Одним словом, "нормативная ори­ентированность" действия внутренне присуща самой системе дей­ствия. Это вытекает, как было показано, из понятия ожиданий и его места в теории действия, в особенности в "активной" фазе, в которой актор преследует свои цели. Далее, ожидания в сочетании с тем, что выше я называл "двойной контингентностью" процес­са взаимодействия, порождают принципиально важную проблему порядка. В свою очередь, в этой проблеме можно различить два аспекта: порядок в обеспечивающих возможность коммуникации символических системах и порядок во взаимности мотивационной ориентации на нормативный аспект ожиданий - гоббсову пробле­му порядка.

Проблема порядка и, тем самым, проблема природы интег­рации стабильных систем социального взаимодействия, то есть со­циальной структуры, сводится, таким образом, к интегрированию мотивов акторов с нормативными культурными стандартами, ин­тегрирующими систему действия в данном случае на межличност­ном уровне. Эти стандарты являются, в терминологии предыду­щей главы, типовыми образцами ценностных ориентации и в этом своем качестве составляют принципиально важный компонент культурной традиции социальной системы"1.

1 Parsons Т. The Social System. Glencoe: Free Press, 1951. P. 12, 36 - 37. ' Pronunciamentos (ucn.) — торжественное обнародование доктрины личных заслуг. - Прим. ред.


Если некоторые читатели почувствовали желание немедленно перейти к следующей главе, надеюсь, они не поддадутся этому. Как процесс сочетания и различения понятий, "Высокая теория" все же заслуживает внимания. Правда, она не получила такого значительного влияния, как рассматриваемое в следующей главе "методологическое самоограничение", поскольку возможность ис­пользования " Высокой теории" как особого стиля научной работы довольно ограничена. Это объясняется тем, что ее весьма нелегко понять, и может возникнуть подозрение, что она вообще непости­жима. Непонятность обеспечивает ей надежную защиту, однако по этой же причине ее pronunciamentos*, предпринимающиеся с целью повлиять на исследовательскую манеру обществоведов, не достигают успеха. Не ради забавы, а следуя фактам, мы должны признать, что среди обществоведов продукция "Высокой теории" воспринимается неоднозначно.

По крайней мере для некоторых, кто претендует на ее понимание, и для тех, кому она нравится, "Высокая теория" явля­ет собой одно из величайших достижений во всей истории общест­венной науки.

Для других, которые тоже претендуют на ее понимание, но которым она не по вкусу, эта теория представляется неуклюжей высокопарной бессмыслицей. (Таких очень немного, хотя бы по­тому, что неприязнь и отсутствие терпения отвращают от попыток распутывать "Высокую теорию".)

Для тех, кто не претендует на ее понимание, но кому она очень нравится — а таких довольно много — "Высокая теория" служит волшебным лабиринтом, чарующим именно своей восхитительной непостижимостью.

Те же, кто не претендует на понимание "Высокой теории" и не любит ее, если им хватает духу стоять на своем, почувствуют, что "король-то голый".

Разумеется, многие высказывают свои взгляды, но еще боль­ше тех, кто сохраняет молчаливый нейтралитет в ожидании, не принесет ли "Высокая теория" значимые с профессиональной точ­ки зрения результаты, если вообще следует их ждать. И, хотя это может показаться крамолой, многие обществоведы ничего не зна­ют о ней, либо знают понаслышке.

Закономерно возникает неприятный вопрос о вразумительности "Высокой теории", который, конечно же, выходит за рамки самой теории1.

1 См.: Приложение, раздел 5.


Однако адепты столь сильно увлечены ею, что, боюсь, нам остается только выяснить, является ли "Высокая теория" простым нагромождением слов или в ней все-таки содержится рациональное зер­но. Думаю, рациональное зерно есть, но оно очень глубоко зарыто. Поэтому мы поставим вопрос следующим образом: если из "Высокой теории" убрать все, препятствующее ее пониманию, что же можно узнать из нее, иными словами, о чем собственно говоря, там идет речь?


1.


Есть только один способ ответить на этот вопрос: "перевести" один из фрагментов этого стиля мышления, а затем разобраться в "переводе". Выше я уже привел такой отрывок. Хочу только отме­тить, что не стремлюсь оценивать парсонсовское творчество в целом. Если я и буду обращаться к другим его сочинениям, то только за тем, чтобы с наименьшими издержками прояснить некоторые мо­менты, содержащиеся в "Социальной системе". Переводя текст "Со­циальной системы" на английский язык, я не претендую на совер­шенство перевода, но постараюсь не упустить ничего того, что выра­жено в книге ясно и отчетливо. При этом я утверждаю, что только то, что сказано ясно, является и вразумительным. В частности, я попытаюсь отсортировать содержательные утверждения от словес­ной игры. Сделать это важно, поскольку неразличение этих элемен­тов фатально для понимания текста. Чтобы наглядно это продемон­стрировать, я сначала приведу несколько фрагментов перевода, а далее предложу два варианта сокращенного перевода всей книги.

Перевод приведенного в начале главы отрывка выглядит сле­дующим образом: "Люди часто придерживаются определенных стан­дартов и ожидают, что и другие будут им следовать. В той мере, в какой они это делают, данное общество может быть упорядочен­ным". Парсонс пишет:

"В свою очередь существует двойная структура этого "свя­зывания". Во-первых, благодаря интернализации стандарта кон­формность приобретает для "Эго" личностную, экспрессивную и (или) инструментальную значимость. Во-вторых, структурирова­ние реакций "другого" как санкций на действия "Эго" являет со­бой функцию его конформности относительно стандарта. Поэто­му конформность как прямой путь удовлетворения собственных потребностей-диспозиций имеет тенденцию к сочетанию с кон­формностью как условием получения благоприятных и ухода от неблагоприятных реакций со стороны других. В той мере, в какой, по отношению к действиям некоторого множества акторов, под­чинение "ценностно-ориентационным стандартам" отвечает обоим критериям, то есть, когда с точки зрения любого действующего в этой системе актора конформность является одновременно и спо­собом удовлетворения собственных потребностей-диспозиций, и условием "оптимизации" реакций других значимых акторов, такой стандарт может быть назван "институционализированным".

Понимаемый таким образом ценностный стандарт всегда институционализируется в контексте взаимодействия. Вот почему сис­тема ожиданий всегда совмещает в себе два интегрированных по отношению к нему аспекта. С одной стороны, имеются ожида­ния, которые содержат и отчасти устанавливают стандарты пове­дения "Эго", актора, взятого в качестве исходной точки, — это "ролевые ожидания". С другой стороны, с точки зрения этого ак­тора, имеется некоторый набор ожиданий относительно контин-гентно вероятных ответных реакций со стороны "других"; по­следние будут называться "санкциями", которые, в свою очередь могут подразделяться на позитивные и негативные в зависимости от того, воспринимает их актор как влекущие за собой поощрения или, наоборот, как депривацию. Поэтому между ролевыми ожида­ниями и санкциями устанавливаются отчетливые взаимные отно­шения. Что для "Эго" санкции, для "другого" — ролевые ожида­ния, и наоборот.

Роль, следовательно, является одним из секторов тотальной системы ориентации индивидуштьного актора, которая формиру­ется относительно ожиданий в специфическом контексте взаимо­действия, то есть интегрирована в специфический набор ценност­ных ориентации, управляющих взаимодействием с одним или более "другими" во взаимодополняющих ролях. Эти "другие" не обязательно составляют определенную группу индивидов, но могут включать любого "другого", если и когда последний вступает в особенное дополнительное отношение взаимодействия с "Эго", для которого характерна взаимность ожиданий относительно об­щих стандартов ценностных ориентации.

Явно, что степень институционализации тех или иных сово­купностей ролевых ожиданий и соответствующих им санкций мо­жет быть разной. Эта степень является функцией переменных двух видов: с одной стороны, тех, которые воздействуют на актуальное принятие стандартных ценностных ориентации, а с другой - тех, которые детерминируют мотивационную ориентацию или созна­тельную готовность следовать соответствующим ожиданиям. Как мы увидим, через оба эти канала на степень институционализации влияют самые различные факторы. Прямую противоположность полной институционализации составляет аномия, то есть отсутст­вие структурной дополнительности в процессе взаимодействия, или, что то же самое, полное разрушение нормативного порядка в обоих указанных смыслах. Аномия, однако, является предельным поня­тием, которое не применимо для описания какой-либо конкрет­ной социальной системы. Как и в случае с институционализацией, можно говорить лишь о степени аномии. Последняя является об­ратной стороной институционализации.

Институт можно определить как комплекс институционализированных интегративных ролей, имеющий стратегическую структурную значимость для конкретной социальной системы. Ин­ститут следует рассматривать как социально-структурную едини­цу более высокого порядка, чем роль, поскольку он состоит из множества взаимозависимых ролевых образцов и их компонентов"1.

1 Parsons T. Op. cit. P.


^ Изложим то же самое другими словами. Люди действуют либо совместно с другими людьми, либо против них. Каждый учиты­вает ожидания других. Когда такие взаимные ожидания достаточ­но определены и устойчивы, мы называем их стандартами. Кроме того, каждый ожидает реакции других на свои действия. Эти ожи­даемые реакции мы называем санкциями. Некоторые из них ка­жутся нам поощряющими, другие - нет. Когда люди руководству­ются стандартами и санкциями, можно сказать, что они вместе играют свои роли. Это - удобная метафора. В самом деле, то, что мы называем институтом, пожалуй, лучше всего определить как более или менее устойчивый набор ролей. Когда внутри некоторо­го института, или в пределах состоящего из таких институтов общества, стандарты и санкции перестают сдерживать людей, мы можем говорить, вслед за Дюркгеймом, об аномии. Таким образом, на одном полюсе институты со строго упорядоченными и приве­денными в полное соответствие стандартами и санкциями, а на другом — аномия, о которой Йитс говорил как об отсутствии "цент­ровки" и которую я называю разрушением нормативного порядка.

Должен признать, что мой перевод не совсем точен. Отчасти положение спасает тот факт, что в тексте содержались очень хоро­шие мысли. В самом деле, многие идеи "Высоких теоретиков" при переформулировании оказываются более или менее стандартными положениями, которые можно найти во многих учебниках по со­циологии. Однако, что касается "институтов", то приведенное выше определение не совсем полное. Поэтому к нашему переводу нужно добавить, что роли, составляющие институты обычно не являются просто одним большим "взаимодополнением" "общепринятых ожиданий". Вспомните службу в армии, работу на заводе или, наконец, семью. Все это суть институты. Тем, кто находится внут­ри них кажется, что соответствовать ожиданиям некоторых людей важнее, чем ожиданиям всех остальных. Это происходит потому, что они, как говорят, "имеют больше власти". Или изъясняясь более социологически, институт представляет собой совокупность ролей, упорядоченных по авторитету. Парсонс пишет:

"С точки зрения мотивации приверженность общим ценнос­тям означает, что при поддержке данных ценностных стандартов акторы разделяют общие "чувства", смысл которых заключается в том, что подчинение релевантным ожиданиям трактуется как "благо" сравнительно независимо от любого специфически ин­струментального "преимущества", извлекаемого из конформно­сти, например, неприятия негативных санкций. Более того, при­верженность общим ценностям, хотя и может соответствовать удовлетворению непосредственных потребностей актора, всегда имеет некоторый "моральный" аспект, и в этом плане конформ­ность в известной мере определяет "сферы ответственности" ак­тора в более широких, а именно социальных системах действия, в которых он участвует. Очевидно, что специфической сферой от­ветственности является коллективность, конституируемая особой общей ценностной ориентацией.

При этом, совершенно ясно, что "чувства", которые испы­тывают люди, поддерживающие подобные общие ценности, посвоей специфической структуре обычно не являются выражением конституциональных предрасположенностей организма. Они при­обретаются путем воспитания и обучения либо достигаются лич­ными усилиями. Более того, роль, которую играют эти "чувства" в ориентировании действия, не совпадает, по преимуществу, с ролью культовых объектов, которые должны быть опознаны и к которым следует "приспособиться", скорее, речь идет о роли ти­повых образцов культуры, которые должны быть интернализова-ны; они конституируют часть структуры личностной системы само­го актора. Эти "чувства", которые можно назвать "ценностными установками", являются, таким образом, внутренними потребнос­тями-диспозициями личности. Только посредством интернализации институционализированных ценностей осуществляется под­линная мотивационная интеграция поведения в социальной струк­туре, и для того, чтобы выдержать ролевые ожидания, мобилизу­ются "глубинные" уровни мотивации. Только когда этот процесс достигает определенного уровня, можно говорить о высокой сте­пени интегрированности некоторой социальной системы и о при­мерном* совпадении интересов коллективного образования и част­ных интересов его членов.

Интеграция совокупности общих ценностных образцов с интернализованной потребностно-диспозиционной структурой кон­ституирующих общество лиц является ключевым феноменом динамики социальных систем. Если не принимать во внимание процесс самых незначительных взаимодействий, стабильность лю­бой социальной системы зависит от степени такой интеграции -это положение можно назвать фундаментальной динамической тео­ремой социологии. Это отправная точка всякого анализа, претен­дующего на рассмотрение динамики социальных процессов".

'Примечание Парсонса: "Полное совпадение следует считать пре­дельным случаем подобно пресловутому вечному двигателю. Хотя абсо­лютную интеграцию социальной системы мотивации с полностью со­гласованным набором типовых образцов культуры эмпирически наблю­дать невозможно, понятие подобным образом интегрированной соци­альной системы имеет важное теоретическое значение"1.

1 Ibid. Р. 41 -42. 42


^ Поясним то же самое другими словами. Когда люди придер­живаются одних и тех же ценностей, они склонны вести себя так, как того от них ожидают другие. Более того, они часто считают такую конформность самым благим делом даже тогда, когда она, казалось бы, противоречит их непосредственным интересам. То обстоятельство, что общие ценности воспитываются, а не наследуются, совсем не умаляет их значение для мотивации поведения и образа мыслей человека. Напротив, они становятся частью самой личности и в этом качестве соединяют людей в общество, по­скольку социальные ожидания становятся индивидуальной потреб­ностью. Это настолько важно для стабильности любой социальной системы, что я буду прибегать к нему в качестве главной отправ­ной точки всякий раз, когда буду анализировать какое-нибудь общество как функционирующую систему".

Мне кажется, аналогичным образом пятасотпятидесятипятистраничную "Социальную систему" можно было бы перевести на вразу­мительный английский язык на 150 страницах. При этом книга не представляла бы ничего особенного. Однако в ней бы использова­лась терминология, способствующая наиболее ясному пониманию изложенных ключевых проблем и путей их решения. Конечно, лю­бой замысел, любую книгу можно выразить как в одном предложе­нии, так и растянуть на двадцать томов. Вопрос заключается в том, насколько пространным должно быть изложение, чтобы развер­нуть ту или иную конкретную мысль, и насколько важной пред­ставляется эта мысль: в какой мере она позволяет осмыслить наш собственный жизненный опыт и насколько широк круг тех про­блем, которые она помогает решать или хотя бы сформулировать.

Изложить парсонсовскую книгу в двух-трех фразах можно, например, следующим образом. "Нас спрашивают: каковы основы социального порядка? Ответ, по всей видимости, таков: общепри­нятые ценности". И это все, о чем говорится в книге? Конечно нет, но это - главное. Разве это не так? Разве нельзя подобным же образом переложить любую книгу? Конечно, можно. Моя книга* может быть препарирована точно так же: "Кто, в конце концов, правит Америкой? - Никто полновластно не правит, но если какая-то группа и правит, то это — властвующая элита". А вот книга, которую вы держите в руках: "Что должны изучать социальные науки? — Они должны изучать человека и общество; иногда они этим и занимаются. Они пытаются помочь нам понять жизнь отдельного индивида и историю, понять связь между ними, про­являющуюся в разнообразии социальных структур".

* Имеется в виду книга Ч. Райта Миллса "Властвующая элита". -Прим. ред.


Дадим перевод парсонсовской книги в четырех абзацах.

Вообразим себе нечто, что можно назвать "социальной систе­мой", в которой индивиды действуют с ориентацией друг на дру­га. Многие их действия до некоторой степени упорядочены, ибо индивиды в этой системе имеют общие ценностные стандарты и соответствующие конкретные способы практической деятельности. Некоторые из этих стандартов мы можем назвать нормами. Дейст­вующие в соответствии с нормами индивиды в сходной ситуации скорее всего будут действовать аналогичным образом. В той мере, в какой это соблюдается, существуют "социальные регулярности", которые обычно можно наблюдать в течение весьма продолжи­тельного времени. Устойчивые во времени регулярности я буду называть "структурными". Все входящие в социальную систему структурные регулярности можно рассматривать как всеобъемлю­щее, чрезвычайно сложное равновесие. О том, что это метафора, я собираюсь забыть, потому что хочу, чтобы читатель вполне реаль­но воспринимал употребляемое мной понятие "социальное равно­весие".

Существуют два основных механизма, поддерживающие рав­новесие в обществе. Если один из них или оба не срабатывают, равновесие нарушается. Первый, механизм "социализации", вклю­чает в себя все обстоятельства и условия, при которых новорож­денный превращается в социальную личность. Часть социального утверждения личности заключается в усвоении ею мотивов для выполнения требуемых или ожидаемых от нее другими социаль­ных действий. Второй — механизм "социального контроля", под которым я понимаю все способы поддержания порядка в обществе и посредством чего люди сами держатся в определенных рамках. Под "рамками" я, разумеется, имею в виду любые типичные дей­ствия, ожидаемые и одобряемые в социальной системе.

Первая задача по поддержке социального равновесия заклю­чается в том, чтобы заставить людей добровольно делать то, что требуется и ожидается от них. Если это не удается, появляется вторая задача — другими средствами заставить их делать то, "что положено". Классификация и определение способов социального контроля лучше всего сформулированы Максом Вебером, и мне по существу нечего добавить к тому, что хорошо изложено им и неко­торыми другими авторами.

Однако меня несколько смущает следующее. Как возможно, чтобы в условиях социального равновесия, поддерживаемого всеми механизмами социализации и социального контроля, кто-нибудь делал не то, "что положено"? Толком в терминах моей Систематической и Общей Теории Социальной Системы я не могу этого объяснить. Есть и другой пункт, который я не до конца прояснил для себя: чем объяснить социальные изменения, то есть историю? Единственное, что я могу порекомендовать тем, кто столкнется с этими проблема­ми, - попробовать провести эмпирическое исследование.

Пожалуй, сказанного достаточно. Разумеется, можно дать и более полную трактовку, но "более полная" не обязательно значит "более адекватная". Поэтому я приглашаю читателя самому поли­стать "Социальную систему" и найти в ней что-нибудь еще. Теперь поставим перед собой три задачи: во-первых, охарактеризовать ло­гический стиль мышления, представленный "Высокой теорией"; во-вторых, развеять общее недоразумение на конкретном примере; в-третьих, показать, как сейчас большинство обществоведов ставят и решают парсонсовскую проблему порядка. Тем самым я намерен помочь представителям "Высокой теории" спуститься с их заоб­лачных высот.


2.


Обществоведы делятся не на бездумных наблюдателей и не­наблюдающих мыслителей, различия между обществоведами ско­рее касаются того, как они мыслят, как наблюдают и как связыва­ют (если вообще связывают) свои мысли и наблюдения.

Главный признак "Высокой теории" заключается в исходной ориентации на столь общий уровень рассуждений, что снизойти до наблюдений становится логически невозможным. Оставаясь в рамках "Высокой теории", ее последователи никак не могут спуститься с высот своих генерализаций и рассмотреть конкретные проблемы в их историческом и структурном контекстах. Из-за неспособности этих ученых видеть подлинные проблемы реальность практически исчезает со страниц их трудов, в результате чего начинает преобла­дать надуманная и нескончаемая проработка дефиниций, которые не расширяют наше познание и не способствуют лучшему осозна­нию собственного опыта. Это, в свою очередь, находит выражение в частично организованном отречении от какой-либо попытки дать ясное описание и объяснение поведения человека и общества.

Когда мы выясняем, что обозначает то или иное слово, мы имеем дело с его семантикой; когда мы рассматриваем его в соот­ношении с другими словами, мы имеем дело с его синтаксически­ми свойствами1.

1 Кроме того, мы можем изучать слово с точки зрения того, кто его использует — так возникает прагматический аспект, который нас здесь не интересует. Таковы три "измерения значения", которые столь чет­ко выделил Чарльз Моррис в своей очень полезной книге "Основания теории знаков" (Morris Ch. Foundation of the Theory of Signs // Interna­tional Encyclopedia of United Science. Vol. 1. No. 2. University of Chicago Press, 1938.


Я использую здесь эти узко специальные терми­ны потому, что они позволяют коротко и точно выразить мою мысль: "Высокая теория" настолько упивается синтаксисом, что остается слепа к семантике. Ее сторонники действительно не пони­мают, что, когда мы даем определение какому-то слову, то просто предлагаем другим употреблять его так, как нам бы того хотелось; что цель определения заключается в том, чтобы сфокусировать внимание на факте, и что искомый результат поисков точного определения заключается в том, чтобы превратить спор о терминах в дискуссию о фактах и, таким образом, открыть путь дальнейше­му познанию.

Представители " Высокой теории" настолько поглощены син­таксическими построениями и мало заботятся о соотнесении их семантики с реальностью, настолько жестко ограничивают себя высокими уровнями абстракции, что их "типологии", и вся работа по их построению, представляются скорее бесплодной игрой в понятия, чем попыткой систематически, то есть ясно и последова­тельно, определять насущные проблемы и направить усилия на их решение.

Можно извлечь немало поучительного из того обстоятельст­ва, что "Высокие теоретики" систематически забывают о том, что каждый ответственный и мыслящий человек должен постоянно отдавать себе отчет, а следовательно, уметь контролировать, уровень абстракции, на котором он работает. Способность легко и с полной ясностью переходить с одного уровня абстракции на другой является отличительной чертой творческого и систематического мыш­ления.

Вокруг таких терминов, как "капитализм", "средний класс", "бюрократия", "властвующая элита", "тоталитарная демократия", образуется множество затемняющих смысл коннотаций, которые при употреблении этих терминов должны тщательно отслеживать­ся и контролироваться. Подобные термины всегда "нагружены" как комплексами фактов и отношений, так и простыми догадками и непроверенными наблюдениями. Давая определения и употреб­ляя подобные термины, мы должны тщательно все прояснять и просеивать.

Чтобы выявить синтаксические и семантические свойства по­добных понятий, мы должны четко представлять себе соотнося­щуюся с ними иерархию значений по степени конкретности и уметь учитывать все уровни этой иерархии. Мы должны ответить на вопрос: действительно ли мы понимаем под "капитализмом", как это мы намереваемся делать, только тот факт, что все средства производства находятся в частной собственности? Или мы также хотим включить в содержание этого термина более далеко идущую идею свободного рынка как механизма, определяющего уровень цен, зарплат и прибыли? И в какой степени этот термин, по опре­делению, допускает, наряду с выводами об экономических инсти­тутах, выводы, касающиеся политического режима.

Я полагаю, что подобные установки сознания открывают путь систематическому мышлению, тогда как их отсутствие приводит к фетишизации термина "Понятие". К чему это может привести, возможно, станет яснее, когда мы рассмотрим, теперь уже более подробно, главное заблуждение Парсонса.


3.


Претендуя на разработку "общей социологической теории", представители "Высокой теории" наделе творят мир понятий, из которого изгоняются многие структурные характеристики челове­ческого общества, которые долгое время и совершенно справедли­во признавались фундаментальными для его понимания. Возможно, это делается преднамеренно, чтобы придать социологической дея­тельности специализированный облик, отграничив его оттого, чем занимаются экономисты и политологи. Социология, по Парсонсу, должна изучать "тот аспект теории социальных систем, который касается явлений институциализации типовых образцов ценностных ориентации в социальной системе, условий этой институциализа­ции, изменений этих типовых образцов, условий конформности и девиации относительно совокупности типовых образцов, а также мотивационных процессов в той мере, в какой последние включены во все перечисленные выше явления"1. Если переформулировать и очистить это определение от неявных допущений, как того требует всякое определение, его можно прочитать следующим образом: со­циологи моего круга могли бы выяснять и изучать, что хотят и чем дорожат люди. Мы бы также хотели установить причины разнообра­зия ценностей и их изменений. Если действительно обнаруживается более или менее однородная совокупность ценностей, мы хотели бы установить, почему одни люди принимают их, а другие нет.

Как отмечал Дэвид Локвуд2, подобные утверждения избавля­ют социолога от всякого соприкосновения с "властью", экономи­ческими и политическими институтами. Я бы высказался еще более определенно. Приведенное утверждение, а на деле, и вся парсон-совская книга, относятся скорее к тому, что традиционно называли "легитимацией", чем к каким-либо институтам. Результат, я думаю, должен заключаться в том, чтобы превратить все институциональ­ные структуры в своего рода моральную сферу или, точнее, в то, что можно назвать "сферой символов"3. Чтобы прояснить это ут­верждение, я, во-первых, попытаюсь дать некоторые разъяснения относительно этой сферы, во-вторых, обсудить приписываемую ей автономность и, в-третьих, показать, что парсонсовские кон­цептуализации крайне затрудняют саму постановку некоторых наиболее важных проблем социальной структуры.

Власть имущие пытаются оправдать свое господство над ин­ститутами, представляя его якобы необходимым следствием широ­ко распространенных верований в моральные символы, священные


1 Parsons T. Op. cit. P. 552.

2См. прекрасную публикацию Д. Локвуда (Lockwood D. Some remarks on "The Social System" // The British Journal of Sociology. Vol. VII. 2 June 1956).

3 Gerth H. H., Mills C. W. Character and Social Structure. New York: Harcourt, Brace & Co., 1953. P. 274 - 277. Фрагменты этой книги я ис­пользую также в главе 5.


эмблемы и юридические формулы. Перечисленные виды со­циальных концепций могут относиться к богу или богам, "голосам большинства избирателей", "воле народа", "аристократии таланта и богатства", "божественному праву монарха" или якобы сверхъ­естественным дарованиям самого правителя. Обществоведы назы­вают вслед за М. Вебером подобные понятия "легитимациями", или иногда "символами оправдания".

Для обозначения аналогичных реалий мыслители пользова­лись разными терминами: Г. Моска говорил о "политической фор­муле" и "великих предрассудках", Дж. Локк — о "принципе суве­ренитета", Ж. Сорель — о "господствующем мифе", Т. Арнольд — о "фольклоре", М. Вебер — о "легитимации", Э. Дюркгейм — о "коллективных представлениях", К. Маркс — о "господствующих идеях", Ж.-Ж. Руссо — о "всеобщей воле", Г. Лассуэлл — о "симво­лах власти", Э. Маннгейм - об "идеологии", Г. Спенсер - об "общественном чувстве". Все эти термины и большое количество им подобных свидетельствуют о том, какое важное место в обще­ственной науке занимают символы господства.

Аналогичным образом в психологическом анализе символы господства, возобладавшие над частной сферой, выступают в каче­стве объяснений и даже мотивов, побуждающих индивида к ис­полнению определенных ролей и их санкционирующих. Если, на­пример, экономические институты получают общественное при­знание посредством названных символов, то ссылка на личный интерес может стать приемлемым оправданием индивидуального действия. Но, если возникает общественная необходимость оправ­дывать эти же институты в терминах "служения обществу и вы­полнения долга", прежние мотивы и рассуждения, опирающиеся на личную, заинтересованность, могут породить у капиталистов чувство вины или, по крайней мере, беспокойство. Легитимации, получающие общественное оправдание, закономерно становятся признанными формами личной мотивации.

Таким образом, то, что Парсонс и другие сторонники "Высо­кой теории" называют "ценностными ориентациями" и "норма­тивной структурой", относится, главным образом, к легитимирую­щим символам господства. Безусловно, это полезный и важный предмет исследований. Изучение отношений этих символов к струк­туре институтов входит в число наиболее важных проблем общественной науки. Однако эти символы не образуют какой-либо авто­номной сферы внутри общества. Социальная природа символов раскрывается в их использовании для оправдания или критики существующих подсистем общества и отдельных позиций внутри них. Психологическая природа символов господства проявляется в том, что они становятся основой как для приверженности к власти, так и для оппозиции.

Мы не можем утверждать, что для предотвращения распада социальной структуры должен преобладать какой-то комплекс цен­ностей или легитимации. Нельзя также считать, что социальная структура должна быть связана или объединена какой-либо "нор­мативной структурой". И уж, конечно, нельзя просто утверждать, что подобная "нормативная структура", какой бы влиятельной она не была, в каком-либо смысле является автономной. На самом деле совершенно очевидно, что для современных западных об­ществ, и, в особенности, для Соединенных Штатов, более верны как раз обратные утверждения. Часто — хотя это и не относится к послевоенным Соединенным Штатам — возникают очень хорошо организованные символы оппозиции, которые используются для оправдания мятежных движений и свержения правящих режимов. Преемственность американской политической системы совершен­но уникальна, угроза внутреннего насильственного вмешательства в нее наблюдалась всего один раз. Возможно, наряду с другими, этот факт ввел Парсонса в заблуждение относительно "норматив­ной структуры ценностных ориентации".

Истоки государственного правления вовсе не обязательно, как полагал Р. Эмерсон, коренятся в моральной природе людей. Верить в это — значит смешивать формы легитимации с ее причинами. Столь же часто, даже в большинстве случаев, моральное самосо­знание людей в определенном обществе зиждется на тех символах господства, которые официальные власти успешно монополизиру­ют и даже навязывают обществу.

Сто лет назад эту тему уже плодотворно обсуждали те, кто верил в самоопределение символических сфер и в то, что "ценно­сти" на самом деле могут господствовать в истории. Оправдываю­щие власть символы отрывались от конкретных личностей и соци­альных слоев, непосредственно наделенных этой властью. Тогда полагали, что правят идеи, а не пользующиеся идеями социальные слои и отдельные личности. Чтобы придать сменяющим друг дру­га символам видимость преемственности, их представляли так, будто Они как-то связаны между собой, и, таким образом, рассматривали как "самоопределяющиеся". Чтобы придать этому странному пред­ставлению больше правдоподобия, символы часто "персонифици­руются", или им придается "самосознание". При этом они уже воспринимаются как "Идеи истории" или как ряд "философов", чьими мыслями направляются движущие силы институциональ­ного развития. Можно еще добавить, перефразируя высказывание Маркса и Энгельса по поводу Гегеля, что Идея нормативного по­рядка становится фетишем1.

Если "ценности" не оправдывают общественные институты и не побуждают индивидов к выполнению институционализированных ролей, они не представляют интереса ни с исторической, ни с социологической точек зрения, сколь бы важным ни было их зна­чение для индивидуальных сфер деятельности. Разумеется, между оправдывающими порядок символами, официальными института­ми власти и законопослушными гражданами происходит взаимо­действие. Иногда мы без колебаний должны приписывать дейст­вию символов господства свойство причинности, но неправомерно возводить эту идею в конкретную теорию социального порядка, объясняющую как может быть достигнуто единство общества. Далее мы увидим, что есть более адекватные способы конструирования "единства", более пригодные для постановки актуальных проблем социальной структуры и использования эмпирических данных.

Если мы хотим составить себе представление о том, что такое "общие ценности", нужно изучить, как в различных социальных структурах легитимируется институциональный порядок вместо того, чтобы пытаться сначала постичь ценности, а затем из них "объяс­нять" из чего состоит общество и что его объединяет2. Мы можем, я полагаю, говорить об "общих ценностях" там, где большинство

1 См.: Marx К., Engels F. The German Ideology. New York: International Publishers, 1939. P. 42ff.

2 Более подробный эмпирический анализ "ценностей", которые стре­мятся, в частности, афишировать американские бизнесмены, содер­жится в публикации Саттона, Харриса, Кейсена и Тобина (Sutton H., Kaysen, T. The American Business Creed. Cambridge, Mass.: Harvard Uni­versity Press, 1956.


членов институционального порядка признают его легитимным, когда с помощью конкретной легитимации успешно достигается повиновение или, по крайней мере, сдерживается недовольство. В этом случае символы используются при "определении ситуаций", выражающих конкретные роли, и служат той меркой, по которой оценивают лидеров и их последователей. Естественно, что соци­альные структуры, располагающие универсальными основополага­ющими ценностями, являют собой предельные "чистые" типы.

На другом конце шкалы находятся общества, в которых доминирующий комплекс институтов, осуществляя тотальный контроль над обществом, навязывает свои ценности с помощью насилия или угрозы его применения. Это не обязательно ведет к распаду социальной структуры, поскольку действия людей могут эффек­тивно обусловливаться формальной дисциплиной, и иногда, если они не принимают институциональные требования соблюдать дис­циплину, у них может не оказаться шансов на выживание.

"Хороший журналист, работающий на реакционную газету, например, может ради заработка и сохранения места подчиняться хозяйским требованиям. В душе и за пределами редакции, он мо­жет быть агитатором-радикалом. Многие немецкие социалисты позволили себе стать дисциплинированными солдатами и воевать под знаменами кайзера, несмотря на то, что субъективно они при­держивались революционных марксистских ценностей. Между сим­волами и человеческим поведением пролегает большая дистанция и не всякая интефация базируется исключительно на символах"1.

' Gerth H. H., Mills С. W. Op. cit. P. 300. 52


Подчеркивать наличие такого ценностного конфликта не зна­чит отрицать "силу рациональных соответствий". Расхождения между словом и делом встречаются часто, но столь же часто прояв­ляется и тяга к соответствию. Какое явление доминирует в данном конкретном обществе, нельзя решить a priori, основываясь на "че­ловеческой природе", "принципах социологии" или велении "Вы­сокой теории". Можно вообразить "чистый тип" общества, абсо­лютно дисциплинированную социальную структуру, в которой подданные по самым разным причинам не могут выйти за преде­лы предписанных им ролей, несмотря на то, что они не разделяют ни одной из ценностей властителя и, таким образом, совершенно не верят в легитимность порядка. Такое общество напоминало бы галеру, приводимую в движение рабами, где слаженные движения весел превращают самих гребцов в шестеренки огромной машины, и нужда в кнуте надсмотрщика возникает сравнительно редко. Галерникам не нужно даже знать, куда движется корабль, несмотря на то, что каждое отклонение от курса вызывает ярость капитана — единственного на судне, кто способен смотреть вперед. Но это уже скорее описание, чем воображение.

Между двумя чистыми типами - "системой общих ценнос­тей" и принуждением к дисциплине - существует множество форм "социальной интеграции". Большинство западных обществ инкор­порируют разнородные "ценностные ориентации", единство кото­рых обеспечивается различными комбинациями легитимации и принуждений. И это, разумеется, может относиться к любому ин­ституциональному порядку, а не только к экономическому или политическому. Глава семьи может навязывать свои требования всей семье под угрозой лишения наследства, или используя иной, дозволенный ему политическим порядком вид насилия. Даже в таких священных малых группах как семья единство "общих цен­ностей" совсем не обязательно: недоверие и ненависть друг к дру­гу могут быть необходимы для единения любящего семейства. Точно также может процветать и общество, лишенное "нормативной струк­туры", в универсальность которой верят представители "Высокой теории".

Я не хотел бы предлагать здесь собственное решение пробле­мы социального порядка. Я только ставлю вопросы. В противном случае мы должны, как велит достаточно произвольное определе­ние, допустить существование "нормативной структуры", кото­рую Парсонс вообразил душой "социальной системы".


4.


В соответствии с нынешним употреблением в общественных науках слова "власть" оно подразумевает любые решения людей относительно социальных условий их жизни и тех событий, кото­рые составляют историю их времени. События, выходящие за рамки этих решений, все равно происходят; социальные установления все равно претерпевают изменения независимо от намерений конкретных людей. Но в той степени, в какой общественно значимые Решения принимаются (или могли бы приниматься, но не принимались), проблема того, кто участвует в принятии решений (а кто не участвует) остается фундаментальной проблемой власти.

Сегодня у нас нет оснований говорить о том, что в конечном счете управление людьми должно основываться на их взаимном согласии. В настоящее время в качестве средств власти преоблада­ют управление и манипулирование согласием. То, что мы не знаем пределов власти, но надеемся, что таковые существуют, не отме­няет того факта, что сегодня власть зачастую успешно обходится без санкций со стороны разума и совести подвластных.

Безусловно, в наше время нет нужды доказывать, что насилие представляет собой "решающее" средство власти. Но мы далеко не всегда испытываем на себе насилие. Вместе с насилием нужно рассматривать и авторитет (власть, которой сознательно и добро­вольно подчиняются) и манипулирование (власть, о механизме действия которой подчиненные ничего не знают). Фактически, рас­суждая о природе власти, мы должны постоянно различать эти три вида ее действия.

Нужно учитывать, что в современном обществе власть зачас­тую не столь авторитетна, какой она казалась в средние века. По­хоже, что нынешние правители для осуществления своей власти больше не нуждаются в оправдании со стороны населения. По крайней мере при принятии многих решений эпохального значе­ния, особенно в международной сфере, "убеждать" массы не счи­тается "обязательным" — их просто ставят перед фактом. Более того, властные структуры зачастую не дают себе труда предвари­тельно разрабатывать идеологическое обоснование решений или прибегать к соответствующим клише. Обычно к идеологии прибе­гают лишь в ответ на эффективные разоблачения действий власти. А, например, в Соединенных Штатах конца пятидесятых — начала шестидесятых не существовало эффективной оппозиции, доста­точной для возникновения потребности в новых идеологических представлениях о формах правления.

Конечно, сегодня многие люди, освободившись от привер­женности к господствующим политическим ценностям, не обрета­ют новых и потому теряют всякий интерес к политике. Их на­строения не революционнны и не реакционны. Они неакционны. Если мы воспользуемся древнегреческим определением "идиота" как человека, который полностью замкнут в своей частной жизни, то должны будем сделать вывод, что большинство граждан во многих странах самые настоящие идиоты. Такое, выражаясь осто­рожно, духовное состояние представляется мне ключом ко многим болезням нашего времени среди интеллектуалов от политики, рав­но как и к политической неразберихе современного общества. Для сохранения и даже процветания структуры власти ни тем, кто правит, ни тем, кем правят, не нужны больше ни сознательная "убежденность", ни "моральная" уверенность. Если говорить о роли идеологии, то регулярное отсутствие реальной легитима­ции и преобладающая апатия масс несомненно являются двумя главными политическими феноменами современных западных об­ществ.

В ходе любого серьезного исследования тем, кто придержива­ется развиваемой мною точки зрения на власть, приходится стал­киваться с многими проблемами. Но решить их едва ли помогут уводящие от сути дела предположения Парсонса, который просто утверждает, что в любом обществе якобы существует воображаемая им "ценностная иерархия". Более того, выводы из его теории сис­тематически затрудняют ясное формулирование важных проблем развития общества.

Чтобы принять его схему, требуется вычеркнуть из картины мира реальное существование власти, а на деле и наличие всех институциональных структур, в частности экономической, поли­тической и военной. В этой странной "общей теории" таким струк­турам доминирования не находится места.

В предлагаемых Парсонсом терминах мы не можем толком поставить эмпирически вопрос о том, насколько легитимны те или иные социальные институты, и каким образом достигается в каждом случае их легитимность. Идея нормативного порядка в том виде, в каком ее используют сторонники "Высокой теории", приводит нас к выводу о том, что всякая власть фактически легитимна. В самом Деле, в социальной системе "поддержание установленной взаимо­дополняемости ролевых ожиданий не является проблематичным... Для объяснения того, как происходит поддержание комплементар­ной ориентации на взаимодействие не нужно никаких особых ме­ханизмов"1.

1 Parsons T. Op. cit. P. 205.


При таком понимании нельзя эффективно сформулировать идею конфликта. Невозможно также представить структурные ан­тагонизмы, массовые волнения, революции. Фактически сторон­никами "Высокой теории" делается вывод, что "система", раз ус­тановившись, является не только стабильной, но внутренне гармо­ничной. На языке Парсонса это означает, что нарушения должны "вводиться в систему извне"1. Таким образом идея нормативного порядка при водит к признанию гармонии интересов как естествен­ной характеристики любого общества. Данная мысль оказывается таким же метафизическим постулатом, что и весьма сходная идея о естественном порядке у философов XVIII века2.

Магическое устранение конфликта и чудесное достижение гар­монии лишают "систематическую" и "общую" теорию возможно­сти иметь дело с социальными изменениями, то есть с историей. В нормативно порожденных социальных структурах сторонников "Высокой теории" не находит себе места не только "коллективное поведение" доведенных до крайности людей, взвинченных толп и массовых движений, чем наша эпоха столь богата. "Высокой тео­рии" вообще недоступны какие-либо систематические представле­ния о действительном ходе истории, о ее механике и процессах. Все это, как утверждает Парсонс, вообще недоступно для социаль­ной науки: "Когда построение такой теории станет возможным, для социальной науки наступит золотой век. Он не наступит в наше время и, скорее всего, не наступит никогда"3. Необычайно смутное утверждение.

Фактически никакую существенную проблему невозможно ясно сформулировать в терминах "Высокой теории". Хуже того: ее по­стулаты часто нагружены оценочным содержанием и затемнены словами-паразитами. Трудно представить себе более никчемного занятия, чем, например, анализ американского общества в терми­нах "ценностного стандарта", "универсальности достижения" без учета понимания успеха, изменения его природы и форм, характерных


1 Ibid. P. 262.

2 См.: Becker С. The Heavenly City. ; Coser L. Conflict. Glencoe, Illinois: The Free Press, 1956.

3 Цит. по: Gouldner A. Some Observations on Systematic Theory, 1945 -

55 // Sociology in the United States of America. Paris: UNESCO, 1956. P. 40.


для современного капитализма. Невозможно провести анализ изменения структуры самого капитализма, стратификационной структуры Соединенных Штатов в терминах "господствующей сис­темы ценностей" без учета известных статистических данных о жизненных шансах людей в зависимости от величины их собст­венности и уровня доходов1.

Думаю, не будет большим преувеличением сказать, что, когда представители "Высокой теории" реалистично подходят к пробле­мам, они используют терминологию, которой не только нет места в их теории, но которая часто противоречит ей. "В самом деле, — отмечал Олвин Гоулднер, — то, что стремление к теоретическому и эмпирическому анализу социальных изменений вынуждает Пар­сонса прибегнуть к целому корпусу марксистских терминов и ба­зовых допущений, просто ставит в тупик... Складывается впечат­ление, что Парсонс имел под рукой сразу две подборки книг: одну для анализа равновесия, другую для исследования изменений"2. Гоулднер, далее, замечает, что при анализе поражения Германии во второй мировой войне Парсонс рекомендует направить огонь критики на социальную основу юнкерства как "явление исключи­тельно классовой привилегии" и анализирует состав германского государственного аппарата с точки зрения "классового подхода к рекрутированию". Короче говоря, неожиданно обнаруживается и экономическая, и профессиональная структуры, которые осмысли­ваются в последовательно марксистских терминах, а не в термино­логии воображаемой "Высокими" теоретиками нормативной струк­туры. Это оставляет надежду, что они еще не совсем утратили связь с исторической реальностью.


5.


Теперь я возвращаюсь к проблеме порядка, которая у Парсон­са в его "Социальной системе", по-видимому, является главной и представлена, скорее всего, в гоббсовской трактовке. Эту проблему можно рассмотреть вкратце, поскольку в ходе развития социаль­ных наук она не раз переформулировалась и наиболее подходящим образом может быть названа проблемой социальной интеграции.

1 См.: Lockwood D. Op. cit. P. 138.

2 Gouldner A. Op. cit. P. 41.


Разумеется, для ее рассмотрения необходима рабочая концепция социальной структуры и ее исторического изменения. В отличие от представителей " Высокой теории " у большинства обществове­дов, как я полагаю, эта концепция выглядит примерно следующим образом.

Прежде всего, вопрос о том, "что объединяет социальную струг туру" не имеет единого ответа. Его и быть не может, потому что социальные структуры существенно различаются между собой по степени и способу объединения. Фактически типы социальной структуры полезно рассматривать в терминах различных способов интеграции. Когда мы спускаемся с уровня "Высокой теории" к историческим реалиям, мы сразу же осознаем неадекватность ее монолитных "Понятий". При их помощи мы не можем осмыслить разнообразие человеческих обществ: нацистскую Германию 1936 г., Спарту VII века до н. э., США в 1836 г., Японию в 1866, Велико­британию в 1950, Рим при правлении Диоклетиана. Это простое перечисление уже предполагает, что, если эти общества и имеют нечто общее, то оно должно быть обнаружено путем тщательного изучения эмпирического материала. Выносить какие-либо общие суждения, кроме пустых формальных определений, относительно совершенно различных конкретно-исторических социальных струк­тур - значит преувеличивать свои возможности в понимании того, что составляет смысл социального исследования.

Различные типы социальных структур можно плодотворно рассматривать в терминах родовых отношений, политических, воен­ных, экономических, религиозных и других институтов. Выявив наиболее характерные черты каждого институционального порядка конкретно-исторического общества, можно ставить вопрос о том, в каких отношениях находятся между собой эти институциональные порядки, или, иначе говоря, как они образуют единую социальную структуру. По результатам рассмотрения конкретно-исторических обществ найденные ответы составляются в некоторую совокуп­ность "рабочих моделей", с помощью которых достигается лучшее понимание связей, которыми "скрепляются" общества.

Одну из таких "моделей" можно представить в виде процесса выработки различными институциональными порядками сходного структурного принципа. Вспомним, например, описанную Токвилем Америку. В этом классическом либеральном обществе каждый отдельный институциональный порядок представляется автономным, причем такая свобода обеспечивается координацией со стороны других социальных институтов. В экономике господствует прин­цип laissez-faire; в религиозной сфере на рынке спасения душ идет свободная конкуренция между различными конфессиями и секта­ми; формирование институтов родства происходит на брачном рын­ке, где отдельные индивиды выбирают друг друга. Человек неза­висимо от семейной принадлежности делает сам себя и поднимает­ся по статусной лестнице. В политических институтах партии со­ревнуются за голоса избирателей. Даже в военной области каждо­му штату предоставлена значительная свобода в формировании своей милиции, а в более широком смысле принят очень важный прин­цип: один человек — один ствол. Принцип интеграции общества, обеспечивающий также основу его легитимности, заключается в том, что внутри каждого институционального порядка соревнуют­ся за продвижение обладающие свободой инициативы независи­мые люди. Именно этот процесс позволяет понять как складыва­ется классическое либеральное общество.

Но такое положение представляет собой лишь один тип интеграции, является одним из решений "проблемы порядка". Есть и другие типы единства. Нацистская Германия, например, интегрировалась посредством "координации". Общую модель можно описать следующим образом. Экономический порядок предполагает высокую степень централизации соответствующих институтов; несколько крупнейших объединений контролируют все операции. В рамках политического порядка фрагментация выражена в большей степени: многие партии конкурируют за влияние на государство, но ни одна из них не обладает доста­точным могуществом, чтобы контролировать последствия сверх­концентрации в экономике, в том числе спад производства. Нацистское движение умело использовало в условиях экономи­ческого спада отчаяние масс, в частности, низших слоев сред­них классов, и приводит в более тесное соответствие полити­ческие, военные и экономические институциональные системы. Одна партия монополизирует и перестраивает политический порядок, запрещает или присоединяет к себе все остальные пар­тии, которые могли бы составить конкуренцию в борьбе за власть. Для осуществления этого нацистской партии необходимо было найти общие интересы с крупнейшими монополиями и, кроме того, с представителями военной элиты. Поначалу в каждом из этих главенствующих институтов концентрируется соответствующая власть; затем они сближаются и действуют совместно при захвате власти. Армия президента Гинденбурга не была заинтересована ни в защите Веймарской республики, ни в разгоне марширующих колонн популярной партии войны. Большой бизнес охотно оказывал финансовую поддержку на­цистской партии, которая, кроме всего прочего, обещала пода­вить рабочее движение. Наконец, три элиты с трудом объеди­няются в коалицию ради сохранения власти в своих институ­циональных системах и для координированного управления всем остальным обществом. Конкурирующие партии подавляются, объявляются вне закона, либо самораспускаются. Нацизм про­никает в семейные и религиозные институты, а также во все организации, функционирующие как внутри институциональ­ных структур, так и между ними, координируя или, по крайней мере, нейтрализуя их деятельность.

Тоталитарная партийно-государственная машина становит­ся средством, с помощью которого высшие представители каждого из трех главенствующих социальных институтов коор­динируют как свои, так и другие институциональные системы. Она превращается во всеобъемлющую "организационную рам­ку", которая навязывает цели всем без исключения институци­ональным системам вместо того, чтобы просто гарантировать "законное правление". Сама партия расширяется, обрастая "вспо­могательными" и "дочерними" организациями. Она либо раз­рушает общество, либо проникает внутрь его, но в любом слу­чае захватывает контроль над всеми типами социальной орга­низации, в том числе и над семьей.

Символические сферы всех институтов контролируются пар­тией. За некоторым исключением религиозных институтов, всякие конкурирующие претензии на легитимную автономность пресека­ются. Устанавливается партийная монополия на официальные виды коммуникаций, включая образовательные институты. Все символы перекраиваются под фундаментальное оправдание координирован­ного общества. Принцип абсолютного и магического лидерства (ха­ризматического правления) в рамках жесткой иерархии повсеместно внедряется в социальную структуру, которая в значительной степени скрепляется сетью рэкета1.

1 Книга Франца Нойманна (Neumann F. Behemoth. New York; Ox­ford, 1942) являет собой прекрасный образец того, каким должен быть структурный анализ конкретно-исторического общества. Об этой книге см.: Gerth Н. И., Mills С. W. Op. cit. P. 363ff.

Uberhaupt (нем.) — здесь "в качестве первостепенного принципа". — Прим. ред.


Сказанного достаточно чтобы сделать очевидной и без того простую мысль: нет никакой "Высокой теории", никакой универ­сальной схемы, которая бы могла объяснить интеграцию социаль­ной структуры, никакого единого ответа на набившую оскомину старую проблему социального порядка, взятую tiberhaupt'. Изуче­ние этой проблемы будет плодотворным, если рассматривать ее в рамках разнообразия тех рабочих моделей, которые я наметил выше. Эти модели могут применяться вместе с непосредственным эмпи­рическим анализом разнообразных исторических и современных социальных структур.

Важно понять, что подобные "способы интеграции" можно рассматривать и как рабочие модели исторических изменений. Если, например, мы рассмотрим американское общество времен Токвиля, а затем середины XX века, мы сразу увидим, что способ, кото­рым "сцепляется" социальная структура в XIX веке, совершенно отличается от нынешних форм ее интеграции. Нам нужно будет изучить каждый институциональный порядок с точки зрения про­изошедших изменений внутри него и во взаимоотношениях со всеми и каждой в отдельности институциональными системами. Требуется выяснить, с какой скоростью происходили структурные изменения в различных институтах и в каждом институте в от­дельности, каковы необходимые и достаточные причины этих изменений. Ясно, что установление адекватной причины требует, как минимум, некоторой работы сравнительного и исторического плана. Мы можем обобщить подобный анализ социальных изменений и таким образом обеспечить более экономичную поста­новку ряда крупных проблем, показав, что изменения привели к смене одного "способа интеграции" другим. Например, последние сто лет американской истории демонстрируют переход от социаль­ной структуры, интегрированной преимущественно взаимным соответствием элементов, к социальной структуре, подчиненной ско­рее координации.

Общую проблематику теории истории нельзя отделять от об­щей проблематики теории социальной структуры. Мне кажется со­вершенно ясным, что в своих нынешних исследованиях общество­веды не испытывают серьезных теоретических трудностей в понимании этой связи. Вероятно поэтому один "Бегемот" Ф. Нойманна* для общественной науки значит несравненно боль­ше, чем двадцать "Социальных систем" Парсонса.

Разумеется, в своих суждениях я не претендую на то, чтобы давать окончательную трактовку проблемы социального порядка и социальных изменений, то есть проблем социальной структуры и истории. Моя цель — дать общий обзор этих проблем и отметить кое-что из того, что уже сделано в этой области. Возможно, мои замечания будут способствовать выделению еще одного специфи­ческого аспекта перспектив развития общественной науки. Форму­лируя свои замечания, я прежде всего хотел показать, сколь неаде­кватно представители "Высокой теории" обращаются с одной из цент­ральных проблем обществоведения. В "Социальной системе" Парсонс оказался не в состоянии спуститься на уровень общественной науки потому, что им овладела идея, будто та единая модель соци­ального порядка, которую он сконструировал, является универсаль­ной, потому что фактически фетишизировал свои "Понятия". Если в его, так сказать, "Высокой теории" и есть что-либо "системати­ческое", так это систематическое избегание любой конкретной эм­пирической проблемы. Его теория не направлена на более точную и адекватную постановку какой-либо новой проблемы, значение которой получило бы признание. Автор исходил не из потребности окинуть взглядом общую панораму социального мира с тем, чтобы более отчетливо рассмотреть какую-то его часть, решить какую-то проблему в контексте исторической реальности, в котором люди и институты обретают конкретное бытие. Постановка проблем, пути их разработки и сами решения слишком теоретичны.

Систематическая разработка понятий должна быть лишь фор­мальным моментом в работе обществоведа. Полезно вспомнить.

* В монографии Ф. Нойманна "Бегемот" рассматривается становле­ние нацизма в Германии. — Прим. ред.


что в Германии результат такой формальной работы быстро нашел себе энциклопедическое и историческое применение. Это приме­нение, вдохновленное блестящим примером Макса Вебера, было высшей точкой развития классической традиции немецкой истори­ческой науки. Во многом это стало возможным благодаря большой социологической работе, в которой общие социальные концепции тесно соединились с историческим анализом. Классический марк­сизм сыграл очень важную роль в развитии современной социоло­гии. М. Вебер, как и многие другие социологи, работал, во многом полемизируя с Марксом. Однако амнезия американских гуманита­риев всегда дает о себе знать. В "Высокой теории" мы вновь стал­киваемся с уходом в формализм, и снова то, что должно быть промежуточной фазой в работе ученого, становится перманент­ным. Как гласит испанская пословица, "чтобы уметь тасовать ко­лоду, не обязательно уметь играть в карты"1.

1 Очевидно, что особенный взгляд на общество, который можно обнаружить в парсонсовских текстах, имеет непосредственное идеоло­гическое звучание; традиционно подобные взгляды ассоциируются с кон­сервативным типом мышления. Представители "Высокой теории" не часто спускаются на политическую арену; безусловно они редко рас­сматривают проблемы в политическом контексте современного обще­ства. Однако это не лишает их работу идеологического значения. Я не стану анализировать Парсонса в этой связи, ибо политическая направ­ленность "Социальной системы" при ее более понятном изложении обнаруживается незамедлительно, и я не вижу необходимости пояснять это. "Высокая теория" не играет сейчас какой-то особой роли в бюро­кратии, и отмеченная мною ее невразумительность ограждает ее от благосклонности широкой публики. Но это обстоятельство может об­ратиться в преимущество; непонятность теории может придать ей боль­шой идеологический потенциал.

По своему идеологическому смыслу "Высокая теория" очень силь­но тяготеет к оправданию стабильных форм господства. Однако, если консервативные группы более остро почувствуют необходимость в оп­равдании своих позиций, у "Высокой теории" появится шанс приобрес­ти политическое значение. Данную главу я начал с вопроса: "Является ли "Высокая теория", как она представлена в "Социальной системе", простым набором слов или в ней есть некоторое содержание?" Мой ответ на этот вопрос таков. "Высокая теория" на 50% — простой набор слов, на 40% — выдержки из хорошо известных учебников по социологии. Остальные 10% могут получить политическое применение, хотя и Довольно неопределенное.





оставить комментарий
страница3/12
Дата04.03.2012
Размер3,44 Mb.
ТипКнига, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх