Песня о гоце-антисемите, или Что узнал русский писатель Иван Бунин в молдавском городке Сороки у «пещеры монаха» icon

Песня о гоце-антисемите, или Что узнал русский писатель Иван Бунин в молдавском городке Сороки у «пещеры монаха»


Смотрите также:
Иван Алексеевич Бунин замечательный русский писатель, поэт и прозаик...
Русский писатель Иван Алексеевич: Бунин, умерший в Париже в 1953 году...
Бунин как вечный символ любви к своему отечеству...
Н. В. Путов клинические диссертации и наука...
Иван Алексеевич Бунин...
Доклад анализ
Иван Алексеевич Бунин. Суходол...
Иван Алексеевич Бунин. Суходол...
1 -павел Любушев(42) писатель. Живет в провинциальном городке. Издается успешно в столице...
Забытый Борис Ласкин, или Спят курганы тёмные…...
“Русский юродивый, Иван-дурак и Идиот”...
Тема: строителство, строителен контрол...



Загрузка...
скачать
Песня о гоце-антисемите, или Что узнал русский писатель Иван Бунин в молдавском городке Сороки у «пещеры монаха»

(из книги «Чудный городок на берегу Днестра»)

Я уже рассказывал о том, что в марте 1916-го года известный русский писатель Иван Бунин (1870-1953) посетил наш родной молдавско-еврейско-русско-украинско-цыганский городок Сороки. Произошло это так.

В Сороках до 1917-го года жил и работал Давид Тальников (полная его фамилия – Шпитальников; литературный псевдоним – Дельта, 1882-1961). Давид Тальников часто бывал в Одессе. Ранней весной 1916-го года он и встретился там с Иваном Буниным. Слушая рассказы сорокского журналиста о прекрасном приднестровском городке Сороки, Бунин решил отправиться туда, чтобы осмотреть городок и его окрестности. После этого визита и появилась новелла Бунина «Песня о гоце» – одна из немногих сохранившихся легенд о гайдуке Бакире, жившем, якобы, в конце ХVIII – начале ХIХ века в природном жилище, вырубленном в скале близ городка Сороки. Бунин с теплотой и сердечностью рассказывал в своём произведении о Бекире (Бакире). Известно, что Бунин любил этот рассказ, позднее с удовольствием говорил о нём. В 1931-м году одна из знакомых Бунина, Кузнецова, записала в своём дневнике его слова: «Я ведь чуть где побывал, нюхнул – сейчас дух страны, народа – почуял. Вот я взглянул на Бессарабию – вот и «Песня о гоце». Вот и там всё правильно, и слова, и тон, и лад» («Литературное наследство» книга 2, с.278). Незадолго до смерти, 22-го июля 1953-го года, Бунин вспоминал: «Гоца я задумал писать в Индийском океане на пути в Цейлон, но написал только начало. Как странно!» (там же, книга 1, с. 393). В конце новеллы Бунин указал дату, когда он побывал в Сороках, – март 1916-го года.

Вот что сказано о Бунине в одной их статей, посвящённых его жизни и творчеству: «Как все поэты, Бунин живёт над землёй, но его небо – поэтическое обобщение земли, сочетание красок и звуков, обретённых на ней. Он – не пророк, приносящий в мир вести из потустороннего мира. Мечту о небе не нарядил он в кричащий наряд для того, чтобы сделать её отличной от земли. Его мечта – нежный покров, одевающий землю, но не закрывающий её контуров. Его «вечное» не враждебно временному, оно сплетено из нитей временного. И природа, и красота, в которых отразилось это вечное, – не аристократическое достояние избранников, а великие источники, открытые всем. Прелесть его поэзии в том, что она не забыла своего источника и, поднявшись над землею, не противопоставила себя ей, как высшую, независимую силу, а сохранила связь со своей матерью. Свободное вдохновение и обобщающая работа мысли слиты в его творчестве. «Братья-дервиши, – говорит он, – я не ищу отрешения от видимого мира. Может быть, искажая ваше слово, я говорю, что ищу «опьянения» в созерцании земли, в любви к ней и к свободе, к которой призываю и вас перед лицом бессмертного, великого в будущем общечеловеческого города. Будем служить людям земли и Богу вселенной, – Богу, которого я называю Красотой, Разумом, Любовью, Жизнью, и который проникает всё сущее». Бунин поёт не небо, а вечное стремление земли к небу. Он – вечный странник. Он любит наблюдать всякие культуры и всякую природу и всюду открывать это вечное тяготение к идеалу, ввысь, к солнцу: «И всё же мир лишь дышит жаждой света, и солнце, погребённое во тьму, из гроба тьмы, из бездны ада слышит, что мир в тоске взывает лишь к нему». Поэтому, странствуя, он с одинаковым вниманием останавливается на памятниках разнородных эпох и культур. Они все – живые свидетели, оберегающие память о религиозном начале в истории человечества. И Святая София, и Греция, и Нил, и сфинкс, видевший лицо Моисея, и страна Авраама и Сарры, и руины капища, воздвигнутого самим Каином «в гордости и безумии», – одинаково будят в душе его глубокие и серьёзные настроения. На башне Христа он переживает те же чувства, что и в теккэ (приюте) дервишей. Он отдаётся созерцанию и чувствует, как приближается сладострастное «исчезновение в Боге и вечности». Эта мысль о вечности мягким примиряющим светом освещает бесконечное разнообразие явлений, попадающихся ему на пути. И радости, и страдания земли находят примирение в этой мысли. Могилы и руины говорят ему не о смерти и тлении, а, напротив, о неумирающей красоте, о вечной связи между вещами, о единой гармонии. Он верит, что, раз загоревшись, человеческая жизнь не пропадает бесследно, что если мы сгорим без возврата, то долго не умрёт жизнь, «что горела в нас когда-то», и «красота, что мир стремит вперёд, есть тоже след былого». Он любит бродить мыслью в отдалённости времени и пространства. Он «живёт один», ему «ничего не жаль», и в то же время он живёт со всем живущим, и ему жаль всех, потому что в его высшем примиряющем обобщении, в его мысли о мировой гармонии личное страдание, – печальное в частности, – неизбежно в общем плане. Он восклицает: «Ах, никогда я не чувствовал любви к родине... если русская революция волнует меня всё-таки более, чем персидская, я могу только сожалеть об этом»; но он же обратился к родине с такими стихами: «Ах, я люблю, кочующие птицы, родные степи. Бедные селенья – моя отчизна; я вернулся к ней, усталый от скитаний одиноких, и понял красоту в её печали и счастие в печальной красоте». И здесь нет противоречия. Исключительное отношение к родине чуждо ему. Её революция не должна занимать его более, чем персидская. Но, как одно из проявлений красоты, она особенно близка его душе. Таково общее настроение его поэзии. Чувство меры помогло ему слить в гармоническое целое мечту о вечном и интерес к временному, стремление к небу и любовь к земле. Постигнуть небо – это значит изучить землю, приблизиться к Абсолютному, это значит вращаться среди преходящего и смертного. Призраки, которые он вызывает к жизни, у него не мистические чудища, а ясные свойства души, помогающие человеку приобщаться к вечному. Когда он говорит о том, что в сумраке мы сказками живем, что он внимал не раз эти «печальные и сладостные» звуки арф, мы постигаем красоту этого земного мистицизма и поэзии, ясной в самой тайне своей. Это – тайна, не вне нас стоящая и не нами руководящая; это – тайна, рожденная нами, живущая в нас, как постулат нашего духа, как неудовлетворенность, как неясный синтез универса. Ясный реальный характер его мечты придает его поэзии то неистощимое разнообразие, которого лишено творчество поэтов, занятых только своим внутренним миром, не ищущих все новых красок и звуков в соприкосновении с действительностью. Бунин никогда не повторяет себя, не ищет разнообразия в игре слов, сама жизнь дает ему постоянно новые образы, в которых все глубже раскрываются переживания его души. Истинная стихия бунинской музы – природа. Бунин правдив и серьезен в своем культе природы. Он не язычник и не декадент. Он прекрасно сочетает точность в изображении природы и прихотливую свободу в передаче рожденных ею настроений. Он не видит сильфид и нимф, которые для нового позитивно-настроенного человечества уже стали пустыми звуками, книжными именами без конкретного содержания. Он смотрит в «лицо Мифа», а не Бога, о котором повествует Миф. Он ни на минуту не заставляет забыть нас о том, что духов, обитающих в лесах и морях, мы сами поселили там, чтобы облечь в конкретные формы состояния нашей души. В таких стихотворениях, как прелестная пьеса: «На окне, серебряном от инея, точно хризантемы расцвели», особенно ярко сказывается это уважение к факту, к внешней точности, соединенное с естественно рождающимся настроением. Современный человек может чувствовать себя жутко в лесу или вздрогнуть от непонятного звука, нарушившего тишину темной комнаты. Но берегитесь убеждать его, что вы знаете таинственное существо, произведшее этот звук, или таинственных обитателей леса и тьмы. Вы рискуете, что испуганное и побледневшее лицо собеседника озарится насмешкой, и громким хохотом огласится и лес, и тьма, и рассеются духи, пугающие человека. Бунин свободен от этих языческих олицетворений природы. Он любит ее, как источник мечты и тайны, которые она дарит современному человечеству, подавленному званиями и измученному борьбой. Если он ведёт нас в лес, на кладбище, в царство Ночи и т. д., куда фея Бирилена послала Тильтиля и Митиль, то не для того, чтобы люди оставались там навсегда, а для того, чтобы, вернувшись, они нашли преображённой свою жалкую избу. Природа – средство, а не цель. Её истины не затемняют истины трудового дня, а освещают её более ясным и привлекательным светом…» (из статьи Петра Когана об Иване Бунине в «Большом русском биографическом словаре» А.А.Половцева на сайте www.rulex.ru).

В новелле «Песня о гоце» Бунин использовал сюжет, связанный с гайдуком Бакиром. Однако здесь конкретный гайдук приобретает характер национального героя. Его отрицательные качества не осуждаются, а положительные возносятся до небес. Вообще, надо сказать, что на гоца автор смотрит как бы с божественных высот. Гоц вроде бы стоит за народ и за правду Христовую, то есть – за Божественную истину. Ради них (народа, правды, истины!) он готов принять смерть. Ради них готов мучиться и жить в каменной келье. Бунин с восхищением описывает его одежду, коня, внешность; он красив, смел, мужественен. Но он – дьявол, бандит, убийца с большой дороги, жестокий и беспощадный: «Он убил пятнадцать греков…, он ограбил тридцать сардарей…, он поймал в лесу и подковал конской подковой исправника-турка…» И вот впервые за десять лет разбоя гоц пошёл в церковь – и после возвращения из церкви ограбил самый большой дом в округе. Он совратил вдову-молдаванку, но и она через три года предала его. Одна мать родная осталась ему верной. Но ему безразлична мать. Он хочет вернуть богачу образок с младенцем, но это не спасает его (гоца) от справедливой кары. Боги земные осуждают гоца к смертной казни за его злодеяния. Но вместо справедливой кары Бог небесный (Христовый бог!) спасает его от смерти. Но это – Бог небесный, а не боги земные, которые казнят, в конце концов, гоца. Тут автор сталкивает два нравственных начала, две морали: считать ли гоца героем, народным защитником – или преступником, убийцей, грабителем. У Бунина нет прямого ответа на этот вопрос. А вот у его почитателей в Советском Союзе ответ был однозначно положительным. Вспомним хотя бы два фильма, поставленных на киностудии «Молдова-филм», – «Атаман кодр» (1958) и «Последний гайдук» (1972). Гайдуки-гоцы изображены там как национальные молдавские герои. Но сейчас, через двадцать лет после падения коммунистической системы, можно внести новые коррективы, привести другие критерии для определения того, положительные это или отрицательные образы. «Лакмусовая бумажка» сегодня – отношение к евреям, жидам. Есть в тексте новеллы одно место, где определяется такое отношение гоца к униженному и оскорблённому еврейскому племени: «Он убил пятнадцать греков, – ты ведь их знаешь: положи в давильню десять турок, десять жидов некрещёных да десять собак паршивых, – потечёт кровь грека»! Вот какие важные были тогда греки, но какие ничтожные были турки и евреи – как паршивые собаки! Поэтому мы сегодня с полным правом можем сказать, что гоц, изображённый Буниным, – это дьявол, антисемит, убийца. И потому не песню ему надо петь, а «Похоронный марш» играть и желать при этом, чтобы таких дьяволов карали силы небесные во все времена и у всех народов! Привожу далее полный текст новеллы:

«Течёт река к морю, идёт год за годом. Каждый год зеленеет к весне серый лес над Днестром и Реутом.

Сто лет назад весна было не хуже, но правды на земле было еще меньше. Владели Молдавией стамбульские турки, на престол молдавский сажали господарями греков. Господарь жил султаном, боер*, помещик, – господарём, а податной, сардарь**, – как господарь и боер вместе. За народ и за Христову правду стояли одни гоцы***.

Посмотри, говорят в народе, посмотри в темноту за реку, если доведётся тебе ехать по берегу ночью: ты увидишь скалы, чёрную пещеру в их обрыве, а в пещере – груду тлеющего жара. Но то – не жар, не угли, а червонные старые деньги. Вход в пещеру узок, с каменным порогом. У стены налево – каменный дымник, у стены направо – каменное ложе. А над ложем – ниши: в них когда-то стояли снятые иконы. И над каждой нишей вбит костыль из железа: на тех костылях теплились перед иконами лампады. Золото насыпано на полу посередине: не все успел раздать бедным гоц-войник****, что жил в этой древней келье, до него служившей приютом святому божьему человеку. Верный конь гоца пасся на речном прибрежье. А самого гоца, – пусть радует господь его грешную душу! – носили на отдых в пещеру орлы на широких крыльях.

Был тот гоц не талгарь*****, не разбойник: конокрадам-фараонам ломал ноги, грабил одних богатых, из добычи оставлял себе сотую долю, остальное раздавал неимущим, убивал, только защищаясь, в середу и пятницу постился. Знаешь, какой наряд носил он? А такой, что любой пастух носит: ступни в свиной коже, шаровары и рубаха из холстины, за поясом нож, пистоли, плоска, – по-господски, фляга, – на голове баранья шапка, на плечах просторная манта****** из овечьей шерсти, за плечами – карабин короткий. А сам он был статен, как тополь; и, как дуб, крепок; силен, как волк; скор, как мысли; горяч, как любовь к милой; верен, как смерть; с бедным – щедр и ласков; с властным – беспощаден; высоки, покаты были его плечи; широка, волосата грудь; тонка талия; усы русы, длинны; лицо – словно золото с бронзой; глаза – огонь ясный.

На десятый год своих подвигов пошёл гоц в святую ночь помолится в божьей церкви. Он убил пятнадцать греков, – ты ведь их знаешь: положи в давильню десять турок, десять жидов некрещёных да десять собак паршивых, – потечёт кровь грека; он ограбил тридцать сардарей, – они были богаче самого князя, снимали на подать крест и рубаху; он поймал в лесу и подковал конской подковой исправника-турка; он сложил сто двадцать песен, выпил вина сорок бочек, танцевал и в корчмах и на свадьбах; у него был конь рыжий, быстрый, как ветер, умный, как лисица, никогда не хромавший, никогда не потевший, даром что малый и дробный. Девять лет не был гоц в церкви, хоть и думал о Боге не меньше нас с тобою, на десятый год собрался – и дал себе крепкую клятву: что бы ни случилось, никого в эту ночь не обидеть, будь то хоть сам дьявол.

Он оставил коня в поле, кинул на луку поводья, а сам пошёл по деревне. Шёл он и видел огни в хатах, убранные столы к Пасхе, выбеленные печи. Но в одной, самой старой и убогой, окна были темны, – видно, там даже на огонь не хватало. И стало гоцу скучно, – ведь в такой же он сам вырос, – и с недобрым сердцем вошёл он в церковь. Почуяло его сердце, что не даст ему земля покоя даже и в Христову полночь, – так оно, по Божьему хотенью, и случилось. В церкви было людно, у всех в руках свечи, на всех лицах радость. Стал гоц, где потемнее, – выше всех был он ростом, – сотворил усердную молитву, оглянулся и видит: стоит рядом с ним ребёнок, заморённый, в лохмотьях, держит руку матки, бледной и бедно одетой, а хорошей и с большими глазами. Гоц наклонился и спросил тихонько: «Женщина, кто ты такая, отчего ты бледна, равнодушна?» Женщина робко взглянула на гоца и, склонивши глаза, промолчала. И в другой раз спросил он, ещё тише: «Не твоя ли это хата у балки, не в твоей ли это хате темно в окнах?» Но опять ничего не ответила матка, только поспешно отвернулась и закрестилась на иконы. И перестал гоц слушать, что пели и читали па амвоне. «Побей меня крест и Божья матерь! – подумал он с тоскою. – Крепкий дал я себе зарок никого в эту ночь не обидеть, да не терпит мое человечье сердце!» И, не кончив молитвы, скорым шагом вышел вон из церкви. Далеко за балкой, за прудами, насквозь, фонарём, светился богатый дом в поместье. Как хозяин поднялся гоц на крыльцо того дома, разогнал собак плетью и как хозяин вступил в светлые господские покои, а что было дальше, – ты и сам можешь догадаться.

В ту Христову полночь та бедная молдавка, что ни слова не сказала гоцу в церкви, долго не решалась войти в свою хату: возвращаясь к той хате, не раз проходила она мимо, думая, что не её эта хата, – так светло было от господских свечей в её окнах, так богато стол был убран господской яствой. И сидел за тем столом высокий и могучий войник. В ту Христову полночь стала вдова-молдавка возлюбленной гоца. И три года любила она гоца горячо и верно. А на четвёртый – подкупил её вамиш, исправник, и предала она, иуда, гоца в его руки. Тут чауши*******, пандуры******** и армаши********* окружили её хату, когда гоц отдыхал от далёкой дороги, и хотели взять его живого. Он проснулся, схватился за пистоли, вышиб ногой дверь хаты, сказал свое тайное слово, напустил на врагов своих туману, свистнул коня Ройбу, вскочил в седло и помчался, стреляя назад из пистолей. Да враги от него не отставали. Вплавь переплыл конь реку, переплыл другую, переплыл и третью, и уже близки были леса, Кодри, где бы гоц укрылся. Да арнаут**********, сыщик, – чтобы его земля поглотила! – стал заряжать карабин не пулей, – не брала гоца пуля, – а серебряной монетой, и пробил гоцу спину, а коню его – ногу. Конь споткнулся, гоц упал на землю – тут его туго связали, каблуком проломили ему темя и в оковах повезли на телеге в Яссы... Добрые Христовы люди, было это тоже в светлый Христов праздник!

Вот тянут в гору телегу, обитую железом, волы голубые. На телеге лежит гоц с кровавою раной, рядом идёт старая мать гоца, отирает кровь раны, молит волов круторогих: «Вы потише, волы, везите, прошу вас о том со слезами, – не трясите телегу, в ней мой сын умирает!» И, как вода, тихо-тихо качается телега, и говорит войник: «Уходи, родная, со своим счастьем, а меня оставь с моим огнём-раной!» – Да нет, это так поётся в песне. Родная мать гоца тогда ещё не слыхала, что везут её сына в ясскую темницу. И не знала она долго, как он томился, как его пытали. Суд людской – не скорый, и опять прошло три года, и опять пришёл праздник. Тут сказал гоц стражам: «Добрые Христовы люди, есть у меня в душе мука: взял я у господина большой кошель с деньгами и не видел, что в деньгах тех – медный образок на голубой ленте; это образок младенца, дайте мне вернуть его господину; укажу вам за услугу место великого клада и обещаюсь самим Богом воротиться в темницу; снилось мне, что боер тот приехал в Яссы, торгует коней на базаре, – отдам ему образ и опять приду в оковы».

Ты думаешь, что гоц не вернулся, что свистнул он Ройбу, на свободе гулявшего в Кодрях? Нет, гоц – не разбойник, слово его твёрдо. Он нашёл на базаре господина, он отдал образок младенца в хозяйские руки. А когда сделал дело и вернулся в темницу, повели его на суд к князю. Во дворце было войско, много народу и начальников много. А сам князь, в чалме и кафтане, сел на золотом троне и спросил гоца: «Где те деньги, что ты накрал, награбил?» И ни слова ему гоц не ответил, молча стоял перед троном, величавый и грозный. Тогда князь понял, что спрашивал дерзко, и спросил иначе: «Где те деньги, что ты отнял у богатых?» И ответил гоц князю: «Господарь, Ваше высочество! Вот и всегда говори так с народом: умно и учтиво. А где деньги, что отнял я у богатых, про то знает только мой конь Ройбу. И не тебе и не твоим слугам я отдам их: вы всё равно проиграете их в карты, на вине пропьёте!» И ударил князь связанного гоца в щёку.

«Так и Христа-бога били на суде Пилата», – сказал гоц тихо от гнева. И князь грозно крикнул: «Молчать, талгарь, разбойник!» И сказал гоц князю: «На кресте, Ваше высочество, простил разбойника сын Божий!» И ударил князь гоца ещё злее, и велел предать его казни.

Ты, зелёный лист дикой яблони, вы, весенние Кодри, и вы, быстрые реки! Ни сила, ни хитрость, ни талисманы, ни заговоры не спасли бы его от позора. Уж стучали топорами на площади в Яссах, уже вострил палач на белую шею гоца свою тяжкую секиру. Да дошла, долетела весть о близкой казни гоца до его родного дома. Встань, Божий войник, слушай: вот заплакала старшая сестра твоя, с чёрной косой, но бессильны её слёзы; вот заплакала средняя твоя сестра, с рыжей косой ниже стана, – но и она помочь не в силах; вот заплакала твоя младшая сестра, ребёнок, – расступаются от слёз её Кодри, разливаются реки, раскрываются ущелья. А теперь, гоц, крепче схватись за темничную решётку – чуешь, чей голос вступает?

Как заплакала мать гоца, задрожала его тесная темница, зашатались стены, затрещала ржавая оконная решётка.

Как заплакала мать гоца, в прах рассыпались его оковы, вышел он на вольное поле и ударил сильною ногою в землю:

– Гей, гей, добрые люди! Попомню я вам ваш Христов праздник!

Март 1916 года».

Новелла Ивана Бунина «Песня о гоце» – замечательна с художественной, литературной точки зрения, но вот с точки зрения содержательной, смысловой она представляется мне предостережением большого русского писателя, которое было обращёно к современникам и потомкам: опасайтесь, люди, таких гоцев-гайдуков, потому что несут они страшные беды и страдания другим людям! Ещё не было тогда Холокоста и сталинских репрессий, ещё не было «дела врачей-отравителей» и политических преследований 1950-1960-х годов, но то, что узнал писатель Иван Бунин из уст Давида Тальникова и других сорочан в начале ХХ века, когда стоял у «пещеры монаха, должно быть, насторожило его, удивило и взволновало. И очень жаль, что мы узнали об этой его взволнованности и насторожённости только спустя 90 лет!

Примечания

*Боер – то же самое, что бояр, боярин, помещик, крупный землевладелец.

**Сардарь (сардар, сердар) – персидское слово, означавшее в некоторых странах Ближнего и Среднего Востока главнокомандующего войсками, в Турции, Индии, Афганистане – главу племени, влиятельного сановника, а в данном случае, в Молдавии, – человека, платившего подать, то есть государственный налог.

***Гоц, точнее – «хоц» по-румынски – вор, грабитель, есть ещё одно слово – «гайдук», точнее – «хайдук», по-венгерски означавшее погонщика волов и лошадей, а у южных славян, молдаван, валахов и венгров называвшего также борца за свободу против турецкого господства, повстанца-партизана и выездного лакея в богатом помещичьем доме XVIII–XIX веков.

****Гоц-войник, иначе – военный гоц, то есть вооружённый разбойник, готовый к битве, бою, войне.

*****^ Талгарь (талгар, толгар) – слово турецкое, но тоже со значением «вор, грабитель».

******Манта (манто, от названия французского городка Мант) – часть верхней одежды начала ХVIII века, тёплая зимняя одежда на меху, накидка с капюшоном и небольшим воротником-пелериной, распашная, с застёжкой спереди и прорезями для рук в боковых швах.

*******Чауши, воины турецкой армии, которые носили булаву – короткую палку с утолщением на конце, иногда утыканную шипами. Вот как в XV веке описывает назначение булавы в «Записках янычара» Константин из Островице: «Когда всадники сражаются, султан посылает к ним придворных на одетых в латы конях, дабы они наблюдали, кто насколько мужествен и кто как ведёт себя в бою. Каждый из них держит в руках буздаван, то есть булаву, побуждая к битве, называются они «чауши», а где они бывают, там как бы присутствует сам султан, и поэтому их все боятся, ибо кого они похвалят, тому будет хорошо, а на кого они пожалуются, тому бывает беда».

********Пандуры (названы по местечку Пандур в австро-венгерском графстве Батском) – пешее нерегулярное войско, впервые появившееся в Венгрии в ХVII веке, одетое и вооружённое по образцу турок. В последующем они приобрели весьма дурную репутацию своей жестокостью и грабежами.

*********Армаш (гармаш, хармаш) – по-турецки – пушкарь, артиллерист, тот, кто обслуживал пушки.

**********Арнаут – турецкое название албанцев, а в русской армии ХVIII века – наименование лёгких нерегулярных войск, набиравшихся из жителей Молдавии и Валахии.

Подготовка текста к печати, комментарии к новелле и её публикация Давида Хахама

2006-2007-й годы




Скачать 136,35 Kb.
оставить комментарий
Дата04.03.2012
Размер136,35 Kb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

наверх