Посвящается Вирджинии Альтман и Доменику Клери icon

Посвящается Вирджинии Альтман и Доменику Клери



Смотрите также:
И. А. Альтман (отв составитель), М. В. Воронов...
И. А. Альтман (отв составитель), М. В. Воронов...
-
-
Тема Кол-во страниц...
Ромен Роллан
Великой Победе посвящается...
20-летию вывода советских войск из Афганистана посвящается. Памяти солдат...
Главная Окружная дорога бетонным кольцом опоясывает столицу...
Ник Хорнби
Ахинов Г. А. Основы экономики социальной сферы: Курс лекций...
Источник материалов: сайт Воронежского Центра нлп технологий...



страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   30
вернуться в начало
скачать

— Неужели Дэнни всерьез решил, что это сойдет ему с рук? Я

думал, он мелкий предприниматель.

— Он игрок, а они всегда считают, что у них на руках

выигрышные карты. — Гронвельт помолчал и добавил: — Дэнни станет

божиться, что он тут ни при чем, но не забывай, именно он должен

был убедиться в их платежеспособности. Он скажет, что понадеялся

на их документы, но нас это не касается. Это дело карусельщика —

проверить своих клиентов. Он обязан знать о них все.

Пиппи с улыбкой похлопал Гронвельта по спине.

— Не волнуйся, меня ему убедить не удастся.

Оба засмеялись. Не имеет значения, виновен Фуберта или нет.

Он должен отвечать за свои ошибки.

На следующий день Пиппи вылетел в Нью-Йорк, чтобы доложить о

случившемся Семье Клерикуцио в Квоге.


Миновав охраняемые ворота, он поехал по длинной мощеной

дороге, которая прорезала широкий, покрытый короткой травкой луг и

шла вдоль стены, защищенной колючей проволокой и электронной

сигнализацией. У входа в особняк стоял ещё один охранник. И все

это — в мирное время.

Поприветствовав приехавшего Пиппи, Джорджио провел его через

дом в расположенный позади особняка сад. Тут были грядки, на

которых росли помидоры, огурцы, латук и даже дыни, а над ними

покачивали своими огромными листьями фиговые деревья. Цветы дон не

признавал, считая их бесполезными растениями.

Семья сидела вокруг круглого деревянного стола за ранним

ленчем. Дон, несмотря на свои почти семьдесят лет, лучился

здоровьем и, по всей видимости, наслаждался свежим воздухом,

напоенным ароматом смоковниц. Он кормил десятилетнего внука Данте

W ровесника Кросса, крупного, но несколько высокомерного парнишку.

Пиппи всегда при виде его испытывал искушение шлепнуть сорванца.

Дон был игрушкой в руках внука — то и дело вытирал ему губы и

бормотал всякие нежности. Винсент и Пити выглядели кислыми.

Деловой разговор не может начаться, пока ребенок не закончит

трапезу и Роз-Мари не уведет сына прочь. Наконец Данте удалился.

Проводив внука сияющим взглядом, дон Доменико обернулся к Пиппи.

— А, мой верный Молот! Что ты думаешь о Фуберте, об этом

негодяе? Мы даем ему возможность зарабатывать, а он пытается нас

обмануть!

Джорджио проговорил умиротворяющим тоном:

— Если он вернет деньги, то сможет по-прежнему работать на

нас.

Только это соображение могло сыграть в пользу помилования

провинившегося.

— Деньги немалые, — откликнулся дон. — Мы должны получить их

обратно. Что ты об этом думаешь, Пиппи?

— Могу попробовать, — развел руками Пиппи. — Но это не та

публика, которая откладывает на черный день.

Винсент, который терпеть не мог пустопорожние разговоры,

предложил:

— Давайте посмотрим снимки.

Пиппи вытащил фотографии. Некоторое время Винсент и Пити

молча разглядывали физиономии четырех грабителей. Затем Винсент

сказал:

— Мы с Пити их знаем.

— Хорошо, — кивнул Пиппи. — Значит, сможете приструнить этих

четверых. А как мне поступить с Фубертой?

— Они проявили неуважение к нам, — изрек дон. — За кого они

нас принимают? За каких-нибудь беспомощных дураков, которые

кинутся в полицию? Винсент, Пити, вы двое будете помогать Пиппи. Я

хочу, чтобы вы вернули деньги и наказали этих негодяев.

Все встало на свои места: Пиппи назначен главным, а пятерым

провинившимся вынесен смертный приговор.

Дон оставил мужчин сидеть за столом, а сам отправился гулять

по саду.

— Старик слишком жесток, — вздохнул Джорджио. — Сейчас другие

времена. Риск больше, чем может оказаться выгода.

— Нет, если четырьмя бандитами займутся Винсент и Пити, —

возразил Пиппи. — Как ты смотришь, Винс?

— Джорджио, — отозвался тот, — ты должен поговорить со

стариком. У этой четверки денег не окажется, нам придется пойти на

сделку. Пусть заработают, вернут долг и идут себе с миром. Если же

мы их закопаем, денег нам не видать.

Винсент был реалистом и никогда не позволял кровожадности

взять верх над практическими соображениями.

— Хорошо, я преподнесу это папе, — согласился Джорджио. — В

конце концов, они были всего лишь на подхвате. Но Фуберте он не

спустит.

— Карусельщикам необходимо задать урок, — поддержал его

Пиппи.

— Кузен Пиппи, — с улыбкой обратился к нему Джорджио, — какое

вознаграждение ты рассчитываешь получить, берясь за это дело?

Пиппи ненавидел, когда Джорджио называл его кузеном. Если

Винсент и Пита обращались к нему так от чистого сердца, то

Джорджио употреблял это слово лишь в тех случаях, когда между ними

начинался торг.

— Фуберта — моя работа. Вы дали мне инкассаторское агентство,

я получаю зарплату в «Занаду». Но вернуть деньги настолько трудно,

что я должен получить определенный процент. Точно так же, как Винс

h Пити, если они вытянут что-нибудь из негодяев.

— Справедливо, — одобрил Джорджио. — Но это не то же самое,

что собирать законные долги, так что в данном случае ты не можешь

рассчитывать на пятьдесят процентов.

— Нет, — согласился Пиппи, — конечно, нет. Дайте мне только

клювик помочить.

Все засмеялись над старым сицилийским выражением.

— Джорджио, не мелочись, — сказал Пити. — Неужто ты хочешь

обобрать и нас с Винсентом?

Пити — нынешний правитель анклава, командир Блюстителей

Семьи, — всегда настаивал на том, что люди, нажимающие на

спусковой крючок, должны получать больше. Свою долю он разделит со

своими людьми.

— Жадины, — улыбнулся Джорджио. — Я предложу старику дать вам

двадцать процентов.

Пиппи знал, что это обещание обернется пятнадцатью, а то и

десятью процентами, но с Джорджио так кончается всегда.

— А может, сбросим в общий котел? — предложил Винсент Пиппи.

Это означало, что трое мужчин разделят поровну все деньги,

которые получат в результате задуманной операции, вне зависимости

от того, кому сколько удалось вернуть. Это был жест доброй воли.

Потому что гораздо проще получить долг у тех, кому дарована жизнь,

нежели заставить расплатиться того, кто обречен. Винсент понимал,

что по сравнению с ними Пиппи находится в менее выгодной ситуации,

и решил проявить по отношению к нему щедрость.

— С удовольствием, Винс, — отозвался Пиппи, — буду

признателен.

Он повернул голову и увидел дона и Данте, которые, взявшись

за руки, гуляли в дальнем конце сада. Заметив его взгляд, Джорджио

сказал:

— Удивительно, до чего хорошо ладят отец и Данте. Ко мне он

никогда не был так добр. То и дело о чем-то шепчутся друг с

другом. Ну и хорошо. Наш старик — умница, мальчик может многому у

него научиться.

Пиппи видел, как старик и мальчик повернули друг к другу лица

— будто их объединяла какая-то страшная тайна, которая со временем

позволит им повелевать и землей, и небом. Со временем Пиппи

поверит в то, что это видение сглазило его и положило начало его

беде.


Своей репутацией Пиппи Де Лена был во многом обязан умению

планировать. Он являлся не просто боевой гориллой, а опытным

стратегом и при выполнении очередного задания полагался больше на

ум, нежели на грубую силу.

Что касается Дэнни Фуберты, то здесь существовало три

проблемы. Во-первых, вернуть похищенные им деньги. Во-вторых,

тщательно скоординировать свои действия с действиями Винсента и

Пити Клерикуцио. Это, впрочем, было несложно, Винсент и Пити

работали на славу. Им понадобилось всего два дня для того, чтобы

напасть на след мерзавцев, выбить из них признание и договориться

об условиях и сроках возвращения денег. В-третьих, ему предстояло

убить Дэнни Фуберту.

Пиппи не составило большого труда якобы случайно встретиться

с Фубертой на улице, обрушить на него весь запас своего обаяния и

затащить в качестве гостя на обед в китайский ресторанчик в

Истсайде. Фуберта знал, что Пиппи собирает долги для «Занаду». На

протяжении нескольких лет общий бизнес не раз сводил их вместе, и

теперь Пиппи, казалось, был неподдельно рад, что ему наконец

удалось вырваться в Нью-Йорк. Фуберта не смог отказаться от

приглашения.

Пиппи не торопился приступать к делу. Он заговорил лишь

тогда, когда заказ был сделан и официант ушел на кухню.

— Гронвельт рассказал мне о том, как его надули. Ты несешь

ответственность за то, что этим парням был предоставлен кредит.

Фуберта стал клясться в том, что он невиновен, но Пиппи в

ответ широко улыбнулся и дружески похлопал его по плечу.

— Брось, Дэнни! У Гронвельта есть видеозапись, а четверо

твоих подельщиков уже во всем покаялись. Ты попал в большую беду,

но, если вернешь деньги, я постараюсь все уладить. Может быть,

даже смогу добиться, чтобы тебе разрешили и дальше оставаться

карусельщиком. — Чтобы не быть голословным, он вытащил из кармана

фотографии четырех грабителей. — Вот они, твои парни. Как раз

сейчас поют, как соловьи, и, кстати, все валят на тебя. Они

рассказали нам, как вы поделили деньги. Так что, если вернешь

четыреста штук, можешь считать, что выкрутился.

— Я, конечно, знаю этих парней, — подтвердил Фуберта, — но

они крутые ребята и не станут колоться.

— Если только им задают вопросы не Клерикуцио.

— О, черт! — выругался Дэнни. — Я не знал, что отель держат

Клерикуцио.

— Теперь знаешь, — сказал Пиппи. — Если они не получат

обратно свои деньги, твое дело дрянь.

— Я пошел, — заявил Фуберта.

— Нет-нет, посиди еще. Утка по-пекински — просто объедение!

Чего ты дергаешься? Послушай, все ещё можно уладить. Каждый

человек хоть раз в жизни пытается смухлевать, правда? Просто верни

деньги.

— У меня ни цента.

В первый раз за весь разговор Пиппи выказал признаки

раздражения.

— Ты должен проявить хоть капельку уважения. Верни хотя бы

сто тысяч, а на остальные триста мы возьмем у тебя вексель.

Фуберта задумался, покусывая печеное яблоко.

— Могу дать пятьдесят.

— Хорошо, очень хорошо, — одобрил Пиппи. — Кушай, Дэнни.

Здесь все очень вкусно. — Он завернул в блин кусочек утки,

обмакнул его в сладкий черный соус и передал Фуберте. —

Потрясающе, Дэнни! Кушай. О делах поговорим потом.

На десерт они съели шоколадное мороженое и договорились о

том, что после окончания рабочего дня Пиппи заедет в агентство

Фуберты и заберет пятьдесят тысяч долларов. Затем Пиппи попросил

счет и расплатился наличными.

— Послушай, Дэнни, ты не заметил, что в китайских ресторанах

в шоколадное мороженое кладут очень много какао? Так, конечно, ещё

вкуснее, но знаешь, что я думаю? Наверное, парню, который первым

открыл в Америке китайский ресторан, дали неправильный рецепт, а

другие его потом переписали. Классно! Отличное шоколадное

мороженое.


Вращаясь в этом мире, Дэнни Фуберта не смог бы прожить сорок

восемь лет, если бы не умел разгадывать приметы. Расставшись с

Пиппи, он тут же лег на дно, послав записку, что отправился

собирать деньги, которые задолжал отелю «Занаду». Пиппи это не

удивило. Фуберта прибег к обычной в таких случаях тактике.

Скрылся, чтобы вести дальнейшие переговоры, не опасаясь за свою

жизнь. А это означает, что денег у него действительно нет, и Пиппи

не получит никакого вознаграждения, если только Винсент и Пити не

сумеют выбить свою часть.

Вызвав из анклава людей, Пиппи поручил им прочесать весь

город, распространив весть, что Дэнни Фуберта нужен Клерикуцио.

Opnxk` неделя, и Пиппи начал терять терпение. Надо было

предвидеть, что требование возместить похищенные деньги насторожит

Фуберту. Если даже у него и были пятьдесят тысяч, он наверняка

сообразил, что такой суммой не отделаешься.

Еще через неделю Пиппи уже не находил себе места и поэтому,

когда наступила развязка, действовал более импульсивно, чем

подсказывал здравый смысл.

Дэнни Фуберта вынырнул в маленьком ресторанчике в Аппер-

Вестсайде. Хозяин ресторанчика, один из солдат Клерикуцио, тотчас

же позвонил. Пиппи подъехал как раз в тот момент, когда Фуберта

выходил из ресторана и, увидев Пиппи, к величайшему удивлению

последнего, вытащил пистолет. Фуберта был обычным жуликом и не

умел обращаться с оружием, поэтому его выстрел оказался неточным,

а Пиппи одну за другой всадил в него целых пять пуль.

Ему не повезло. Во-первых, эту сцену наблюдали несколько

свидетелей, во-вторых, полицейская машина подъехала раньше, чем

Пиппи успел скрыться, в-третьих, он был попросту не готов к

перестрелке, поскольку собирался всего лишь поговорить с Фубертой

в тихом месте, а в-четвертых, опровергая его версию о самообороне,

некоторые свидетели почему-то заявили, что Пиппи выстрелил первым.

Вдобавок ко всему, готовясь к заключительной стадии переговоров с

Фубертой, Пиппи перед выездом накрутил на ствол пистолета

глушитель.

Помогло то, что Пиппи безупречно повел себя после появления

патрульной машины. Не пытался отстреливаться или убегать, а

послушно следовал всем приказам. В Семье Клерикуцио действовал

нерушимый закон: никогда не стрелять в полицейского. И Пиппи не

стал. Послушно бросил пистолет на мостовую и оттолкнул его ногой.

Позволил надеть на себя наручники, но категорически отрицал всякую

связь между собой и покойником, лежавшим чуть поодаль на тротуаре.

Возможность подобных осечек предвиделась заранее, и на такой

случай существовала отработанная схема поведения. В конце концов,

никогда не знаешь, какую злую шутку сыграет с тобой судьба в

следующий момент. Сейчас казалось, что Пиппи очутился в бушующем

урагане невезения, но он знал, что должен расслабиться и

рассчитывать на Клерикуцио, которые непременно спасут его и

вытащат на берег.

Во-первых, существуют дорогие адвокаты, которые добьются,

чтобы его выпустили под залог. Во-вторых, можно смягчить сердца

судей и прокуроров, внушив им непреодолимую симпатию к

обвиняемому. В-третьих, нередки случаи, когда у свидетелей

случаются провалы памяти, а непоколебимые в своей независимости

присяжные, появись у них хоть малейшие поводы для сомнений в

виновности подсудимого, с радостью оправдают его, чтобы только

уязвить власти. Вот почему солдату Семьи Клерикуцио нет нужды

отстреливаться и прорываться сквозь свору преследователей, подобно

бешеной собаке.

И все же на сей раз, впервые за годы службы Семье, Пиппи Де

Лене пришлось предстать перед судом. Адвокаты, как это часто

бывает, решили, что в зале заседаний должна присутствовать и его

жена с детьми, Пусть присяжные увидят, что их решение может

разрушить счастье этой идеальной семьи. Пусть их сердца смягчатся.

«Небезосновательные сомнения» — эта формулировка была послана

самим Господом для того, чтобы с её помощью охваченные жалостью

присяжные могли вынести оправдательный вердикт.

На суде полицейские заявили, что не видели ни Пиппи с

пистолетом в руках, ни как он бросал оружие. Трое свидетелей не

смогли опознать обвиняемого, а ещё двое так путались, что вконец

заморочили голову и судье, и присяжным. Хозяин ресторана — солдат

Клерикуцио — показал, что вышел на улицу за Фубертой потому, что

rnr не заплатил по счету. Он сказал, что своими глазами наблюдал

перестрелку, и убийцей был явно не обвиняемый Пиппи Де Лена.

Во время перестрелки на Пиппи были перчатки, поэтому на

оружии не осталось отпечатков пальцев. Защита располагала

медицинским заключением, из которого следовало, что обвиняемый

Пиппи Де Лена страдает от периодических приступов некоего кожного

заболевания, вследствие чего ему рекомендовано постоянно носить

перчатки.

На всякий случай подкупили одного из присяжных. В конце

концов, Пиппи занимал в Семье весьма высокое положение. Но

последняя предосторожность даже не понадобилась. Пиппи был

оправдан и остался в глазах закона чист и безгрешен.

Но только не в глазах своей жены, Налин Де Лены. Через

полгода после суда Налин потребовала у Пиппи развода.

Такова расплата за напряженную жизнь. Изнашивается физическая

оболочка. Неумеренное обжорство и выпивка наказывают печень и

сердце, сон становится беспокойным, разум уже не способен

воспринимать прекрасное и утрачивает способность верить. Такая же

участь постигла и Пиппи с Налин. Он стал для неё невыносим в

постели, а для него было невозможным получать удовольствие рядом с

партнершей, которой он не нравился. Налин уже не могла скрывать

ужас, охватывавший её при мысли о том, что её муж убийца. Так что

Пиппи испытал огромное облегчение от того, что ему больше не надо

скрывать свое подлинное «я».

— Ладно, давай разведемся, — сказал он Налин. — Но я не

намерен расставаться со своими детьми.

— Теперь мне известно, кто ты такой, — ответила Налин. — Я

больше не хочу тебя видеть и не позволю, чтобы мои дети жили с

тобой.

Пиппи был искренне удивлен. Раньше Налин никогда не пыталась

спорить или давить на него. И ещё его удивило то, что она смеет

разговаривать с ним, Пиппи Де Леной, в подобном тоне. Впрочем, что

взять с женщины! Все они вздорные существа. Пиппи задумался. Он не

был готов растить обоих детей. Кроссу было одиннадцать, Клавдии —

десять, и Пиппи сознавал, что, несмотря на их с Кроссом близость,

оба ребенка любят мать больше, чем его.

Ему хотелось быть честным по отношению к жене. В конце

концов, он получил от неё то, что хотел: семью, детей — жизненный

фундамент, необходимый каждому мужчине. Как знать, во что бы он

превратился, если бы не она?

— Давай условимся обо всем сразу, — предложил он. — И

разойдемся по-доброму. Мне не хочется, чтобы после расставания мы

питали друг к другу неприязнь. — Пиппи превратился в само обаяние.

— Черт побери, мы с тобой все-таки прожили двенадцать очень

неплохих лет! И благодаря тебе у нас двое чудесных детей. — Он

помолчал, удивляясь сердитому выражению её лица. — Согласись,

Налин, я был хорошим отцом, и дети любят меня. Я помогу тебе во

всем, что тебе заблагорассудится. Ты, разумеется, можешь оставить

себе дом в Вегасе, а я, если хочешь, подарю тебе какой-нибудь

магазинчик в «Занаду». Ювелирный, антикварный, модной одежды… И

ещё ты будешь получать от меня двести тысяч долларов в год. А

детей мы можем вроде как поделить.

— Я ненавижу Лас-Вегас, — отрезала Налин, — и всегда

ненавидела. У меня есть диплом преподавателя и работа в

Сакраменто. Там для меня уже набрали целый класс ребятишек.

Только теперь Пиппи с изумлением понял, что Налин

превратилась в его противника, что она опасна. Это открытие

поразило его. В его восприятии женщина просто не могла

представлять собой опасность. Ни жена, ни любовница, ни тетя, ни

жена приятеля, ни даже Роз-Мари, дочь самого дона. Всю свою жизнь

Ohooh существовал в мире, в котором женщина не способна быть

врагом. И сейчас он ощутил приступ ярости, прилив злой энергии,

которые раньше чувствовал лишь по отношению к мужчинам.

— Я не собираюсь ездить в Сакраменто, чтобы навещать своих

детей, — заявил он.

Он всегда впадал в бешенство, когда кто-то отвергал его

дружбу, оказывался недоступен его обаянию. Любой, кто не

соглашался проявить сговорчивость в отношении Пиппи Де Лены,

обрекал себя на крах. Решившись идти на конфликт, Пиппи шел до

конца. Теперь же его, помимо прочего, изумляло, что жена,

оказывается, ещё и строит какие-то свои планы.

— Ты сказала, что знаешь теперь, кто я такой. Так берегись!

Ты можешь отправляться хоть в Сакраменто, хоть на дно морское, мне

наплевать. Но с собой ты возьмешь только одного из моих детей.

Второй останется со мной.

— Это решит суд. — Налин окинула мужа ледяным взглядом. — Я

думаю, тебе стоит поговорить с моим адвокатом.

Увидев, какое изумление вызвали у него эти слова, она едва не

рассмеялась ему в лицо.

— У тебя есть адвокат? — спросил Пиппи. — Ты хочешь со мной

судиться? Со мной?!

И он расхохотался — громко, самозабвенно, чуть ли не

истерично.

Налин было странно наблюдать, как этот мужчина, на протяжении

двенадцати лет являвшийся пылким любовником, молившим её подарить

ему свою плоть, и защищавший её от жестокого мира, вдруг

превратился в грозного и опасного зверя. Только сейчас она наконец

поняла, почему все другие мужчины относились к нему с таким

почтением, почему боялись его. Теперь его уродливое обаяние

окончательно лишилось тех малозаметных на первый взгляд штрихов,

которые делали его неотразимым. Как ни странно, она была не

столько напугана, сколько разочарована тем, что его любовь к ней

так легко улетучилась. Выходит, зря они в течение долгих

двенадцати лет ласкали друг друга, вместе смеялись и танцевали,

вместе нянчили детей. Выходит, его благодарность за все, что она

дала ему, обратилась в прах.

— Мне плевать на то, что решишь ты, — холодно бросил Пиппи. —

Мне плевать на то, что решит судья. Прояви благоразумие, и я

отвечу тем же. Но если будешь упрямиться, то не получишь ничего.

Впервые ей стало внушать страх все, что она раньше любила:

его могучее тело, его большие, широкие ладони, его неправильные

бычьи черты, которые она считала мужественными, а все остальные

называли уродливыми. За все годы их брака он был галантнее, чем

любой другой мужчина, он ни разу не повысил на неё голос, не

позволил себе ни одной — даже самой безобидной — шутки в её адрес

и никогда не упрекал за счета из магазинов. Он и в самом деле был

хорошим отцом, наказывая детей только в тех случаях, когда они

проявляли неуважение к матери. У неё закружилась голова. Лицо

Пиппи стало ещё более отчетливым, словно выступив из тени, и Налин

впервые обратила внимание на то, как с годами округлились его

щеки, на черные точки щетины в ямочке на подбородке. В густых

бровях Пиппи появились белые стрелки седины, но шевелюра на

массивном черепе по-прежнему оставалась черной и густой, словно

конский волос. Его глаза, в которых обычно светилось веселье,

сейчас излучали холодный и беспощадный свет.

— Я думала, ты любишь меня. Как ты смеешь меня пугать?! —

заплакала Налин, и это обезоружило Пиппи.

— Послушай, черт с ним, с твоим адвокатом! Допустим, ты

отправишься в суд и выиграешь дело, но, пойми, ты все равно не

получишь обоих детей. Не вынуждай меня действовать жестко. Я сам

}rncn не хочу. Мне всегда казалось, что я самый везучий, потому

что у меня есть ты. Не получилось, так что ж теперь. Я понимаю, ты

не хочешь больше жить со мной. Но я все равно желаю тебе счастья.

От меня ты сумеешь получить гораздо больше, чем может присудить

любой судья. Но пойми, я старею и не хочу жить один, без семьи.

Это был тот редкий случай в жизни Налин, когда она не смогла

удержаться от колкости.

— У тебя есть Клерикуцио.

— Вот именно, — поддакнул Пиппи, — и не советую тебе об этом

забывать. Но главное не в этом. Просто я не хочу остаться одиноким

на старости лет.

— Одиночество — удел миллионов мужчин, — парировала Налин. —

И женщин тоже.

— Потому что они беспомощны. Их судьбу решают за них другие.

И прекращают их существование по своему усмотрению. А я такого не

позволю никому.

— Потому что ты сам прекращаешь их существование? —

презрительно бросила Налин.

— Вот именно, — усмехнулся Пиппи. — По этой самой причине.

— Ты сможешь навещать детей в любое время, когда тебе

вздумается, — не сдавалась Налин, — но жить они должны со мной.

Он повернулся к ней спиной и бросил через плечо:

— Поступай как знаешь.

— Подожди, — окликнула его жена. Пиппи обернулся, и выражение

его лица было столь бездушным, что она пробормотала: — Если кто-

нибудь из детей согласится остаться с тобой, я не стану возражать.

Пиппи внезапно забурлил энергией, словно все проблемы в

одночасье разрешились.

— Вот и великолепно! Тот ребенок, который будет жить с тобой,

сможет навешать меня в Вегасе, а мой будет приезжать к вам в

Сакраменто. Прекрасно! Давай сегодня же вечером решим, кто кого

забирает.

Налин решила сделать последнюю попытку.

— Тебе всего сорок лет, ты ещё не стар и мог бы создать новую

семью.

— Никогда, — покачал головой Пиппи. — Ты единственная

женщина, которая сумела меня околдовать. Я и на тебе-то женился

поздно, а теперь и подавно уверен, что больше не женюсь. Тебе

повезло — у меня хватает ума, чтобы понять, что я не в состоянии

удержать тебя и что мы не сумеем начать все сначала.

— Это верно, ты не смог бы вновь влюбить меня в себя.

— Зато я смог бы убить тебя, — усмехнулся Пиппи, словно

пошутил.

Заглянув ему в глаза, Налин поверила, что он говорит правду.

Именно в этом заключался секрет его влияния на людей: когда он

угрожает, ему глядят в глаза и понимают, что он не шутит.

Набравшись мужества, Налин сказала:

— Запомни, если они оба захотят быть со мной, ты должен

оставить их в покое.

— Они любят отца, — ответил Пиппи. — Кто-нибудь из них

обязательно останется здесь со своим стариком.


В тот вечер, после ужина, в доме, выстуженном кондиционерами,

посреди знойной пустыни, ситуацию растолковали одиннадцатилетнему

Кроссу и десятилетней Клавдии. Казалось, никто из них не удивился.

Кросс, красотой не уступающий матери, давно ощущал внутреннюю

напряженность, которая грызла отца, и снедавшую его тревогу. Не

проявляя ни малейших признаков страха, он заговорил первым:

— Я остаюсь с мамой.

Клавдия была напугана необходимостью делать выбор. Пытаясь по-

derqjh наивно схитрить, она произнесла:

— А я остаюсь с Кроссом.

Пиппи удивился. Кросс всегда был ближе к нему, чем к Налин.

Кросс ходил с ним на охоту, любил играть с ним в карты, в гольф и

боксировать. Кросс не разделял одержимость матери книгами и

музыкой. Именно Кросс по субботам приходил к Пиппи в агентство,

чтобы составить отцу компанию, пока тот разбирает скопившиеся за

неделю бумаги. Откровенно говоря, Пиппи не сомневался, что Кросс

вызовется остаться с ним. Если он на кого-то и надеялся, то только

на Кросса.

И в то же время он был восхищен ответом Клавдии. Девочка

растет умницей. Однако внешне Клавдия была слишком похожа на него

самого, а ему не хотелось ежедневно видеть эти непривлекательные

черты — такие же, как те, что смотрели на него по утрам из

зеркала. И Пиппи казалось совершенно логичным, что девочка

останется с матерью. Они с ней любили одни и те же вещи, да и что

он, черт возьми, станет делать с Клавдией?

Пиппи разглядывал своих детей, испытывая гордость за них. Они

понимают, что из двух родителей мать слабее, поэтому и льнут к

ней. Кроме того, Пиппи заметил, что Налин со своим врожденным

театральным талантом оделась строго в соответствии со случаем —

черные брюки, черный свитер — и перетянула свои золотистые волосы

тонкой черной ленточкой. Поэтому её лицо казалось узким и

трогательным бледным овалом на траурном фоне.

Пиппи понимал, насколько страшным и грубым, должно быть,

выглядит сейчас в глазах детей. Поэтому включил свое обаяние на

полную мощность.

— Единственное, о чем я хочу просить, это чтобы кто-нибудь из

вас остался со мной и составил мне компанию. Вы сможете видеться

друг с другом часто, как только пожелаете, правильно, Налин? Ведь

не хотите же вы, ребята, бросить меня здесь, в Вегасе, одного? —

Дети сурово таращились на отца. Пиппи повернулся к жене: — Ты

должна мне помочь. Ты сама должна выбрать. — А про себя со злостью

подумал: «А не начхать ли мне на все?»

— Ты обещал, что, если они оба захотят остаться со мной, ты

не станешь возражать, — промолвила Налин.

— Давай все же обсудим это, — возразил уязвленный Пиппи. Он

понимал, что дети любят его, но мать любят сильнее. Он полагал,

что так и должно быть. Это вовсе не значит, что они совершили

правильный выбор.

— Тут нечего обсуждать, — презрительно бросила Налин. — Ты

обещал.

Пиппи даже не представлял, насколько ужасно выглядит со

стороны. Он не мог видеть могильный холод в собственных глазах.

Ему казалось, что он вполне контролирует свой голос, говорит

спокойно и рассудительно.

— Ты должна сделать выбор. Я обещаю тебе, что, если из этого

ничего не получится, будет так, как решила ты. Но я хочу

попробовать.

Налин мотнула головой.

— Ты невыносим. Я обращусь в суд.

В этот момент Пиппи понял, что делать.

— Это не имеет значения. Можешь поступать как вздумается. Но

прежде вспомни о нашей с тобой жизни, о том, кто ты и кто я. Я

умоляю тебя проявить благоразумие и подумать о будущем каждого из

нас. Кросс похож на меня, Клавдия — на тебя. Кроссу будет лучше со

мной, Клавдии — с тобой. Вот как обстоит дело. — Он помолчал и

затем договорил: — Неужели тебе не достаточно того, что они оба

любят тебя сильнее, чем меня? Что они будут скучать по тебе

гораздо сильнее, чем скучали бы по мне?

Последняя фраза повисла в воздухе. Пиппи не хотел, чтобы дети

поняли его намек. Но Налин его поняла. В ужасе она обхватила дочь

и крепко прижала к себе. В этот момент Клавдия бросила на брата

умоляющий взгляд, проронив:

— Кросс…

Удивительно красивый мальчик двигался с необычайной грацией.

Секунда — и он уже возле отца.

— Я остаюсь с тобой, папа.

Пиппи с благодарностью взял его за руку.

Налин заплакала.

— Кросс, ты будешь навещать меня когда захочешь. В Сакраменто

у тебя будет собственная комната, и никто, кроме тебя, туда даже

не войдет.

Она понимала, что предает сына, но была бессильна что-либо

изменить.

Пиппи чуть не прыгал от восторга. Какой тяжкий груз упал с

его плеч! Теперь ему не придется делать то, на что в какой-то

момент он уже решился.

— Мы должны это отпраздновать, — провозгласил он. — Ну и что,

что мы расходимся? Теперь у нас будет не одна счастливая семья, а

целых две! И мы будем счастливо жить-поживать да добра наживать. —

Трое остальных уставились на него с каменными лицами. — Должны же

мы хотя бы попробовать, черт побери!


В течение первых двух лет после развода родителей Клавдия ни

разу не навестила отца и брата в Лас-Вегасе. Что касается Кросса,

то он ездил к сестре и матери в Сакраменто очень часто, хотя к

тому времени, когда ему исполнилось пятнадцать, стал навещать их

только на рождественские каникулы.

Двое родителей были двумя разными полюсами в жизни. Клавдия

все более походила на мать. Ей нравилось учиться, она любила

книги, театр, фильмы и купалась в материнской любви. А Налин все

чаще замечала в дочери жизнерадостность и обаяние отца. Ей

нравилась открытость Клавдии, начисто лишенная отцовской резкости

и грубоватой прямолинейности. Им было хорошо друг с другом.

Окончив колледж, Клавдия отправилась в Лос-Анджелес, чтобы

попробовать силы в кино. Расставание с дочерью далось Налин

нелегко, но к тому времени она с помощью друзей успела выстроить

для себя вполне сносную жизнь и стала заместителем директора

школы. Кросс и Пиппи тоже являли собой вполне счастливую, хотя и

по-другому, семью. Кросс считался одним из лучших спортсменов в

школе, но учеником он был так себе. Учеба его не интересовала. И,

несмотря на свою неординарную внешность, он также мало

интересовался девушками.

Кроссу нравилось жить с отцом, так что, каким бы жестоким ни

выглядело принятое Пиппи решение, жизнь доказала его правильность.

Это были и впрямь две счастливые семьи — правда, не

соприкасавшиеся между собой. Пиппи оказался таким же хорошим отцом

для Кросса, как Налин — матерью для Клавдии. Вернее, он лепил сына

по своему образу и подобию.

Кроссу нравилась работа в «Занаду», нравилось иметь дело с

клиентами, противостоять нечистым на руку игрокам. И у него был

вполне умеренный аппетит на танцовщиц. В конце концов, сын

необязательно должен быть таким же неугомонным бабником, как отец.

Пиппи решил, что Кросс должен войти в Семью. Он верил в

правильность слов, которые любил повторять дон: «Главное для

мужчины — зарабатывать свой хлеб насущный».

Пиппи принял Кросса партнером в инкассаторское агентство. Он

очень рано стал брать его с собой в отель «Занаду» и всячески

старался заинтересовать им Альфреда Гронвельта. Они вместе с

q`l{lh знаменитыми клиентами казино играли в гольф, причем Пиппи

всегда ставил Кросса в пару, которая играла против него. К

семнадцати годам Кросс достиг в этом деле необычайных успехов,

научился хитрить, и лучше всего он играл у тех лунок, ставки на

которые были особенно высоки. Кросс и его партнер обычно

выигрывали. Пиппи принимал поражения с достоинством, тщательно

скрывая, что его буквально распирает от восторга. Пусть эти

сознательные проигрыши стоили ему денег, но благодаря им сын

завоевывал любовь и доброе отношение со стороны сильных мира сего.

Он стал брать Кросса в Нью-Йорк на различные торжества Семьи

Клерикуцио и праздники — в первую очередь праздник Четвертого

июля, который Семья неизменно отмечала с невиданным патриотическим

энтузиазмом, а также на все свадьбы и похороны членов Семьи. Пиппи

имел на это право, ведь он был племянником дона, и в их жилах

текла одна и та же кровь.

Когда Пиппи устраивал свой традиционный еженедельный набег на

игровые столы «Занаду», чтобы «выиграть» у специально выделенного

для этой цели человека положенные ему по негласному соглашению

восемь тысяч долларов (это была скрытая форма оплаты его

специальных услуг, и игра для него была беспроигрышной), Кросс

сидел рядом и наблюдал. Пиппи рассказывал ему, каковы шансы

выигрыша в различных азартных играх, какой суммой можно рискнуть у

зеленого сукна, учил никогда не играть, если плохо себя

чувствуешь, не играть больше двух часов кряду и чаще трех раз в

неделю, никогда не ставить большие суммы, если с самого начала

идет полоса невезения, а если начало везти, поднимать ставки, не

теряя благоразумия и осмотрительности.

Пиппи не терзали угрызения совести от того, что он знакомит

сына с уродливыми сторонами жизни. Поскольку Кросс стал его

партнером по инкассаторскому агентству, ему положено знать все эти

вещи. Выбивание долгов отнюдь не всегда такое невинное занятие,

каким Пиппи когда-то пытался представить его Налин.

В нескольких особо сложных случаях Кросс не выказал никаких

признаков отвращения. Он был ещё слишком молод и слишком хорош

собой, чтобы внушать страх, но его физической силы хватало для

того, чтобы выполнить любой приказ, отданный Пиппи.

Наконец, желая испытать сына, Пиппи поручил ему особенно

трудное дело, в котором можно было использовать лишь силу

убеждения, без насилия. То, что к должнику явился Кросс, должно

было стать для неплательщика знаком доброй воли и намеком, что на

него не собираются слишком давить. Должник, мелкий Bruglione из

какого-то медвежьего угла Калифорнии, задолжал «Занаду» сто тысяч.

Этот случай был довольно мелким, не из тех, когда приходится

козырять именем Клерикуцио, и браться за него нужно было не

железной рукой, а скорее бархатной перчаткой.

Не в добрый час встретился Кросс с бароном мафии. Выслушав

разумные доводы молодого человека, этот тип по имени Фалько

вытащил пистолет и приставил его к горлу Кросса.

— Еще одно слово, и я удалю тебе гланды, — пообещал он.

Кросс, к собственному удивлению, не ощутил ни капли страха.

— Соглашайся на пятьдесят тысяч. Неужели ты убьешь меня из-за

жалких пятидесяти тысяч? Моему отцу это не понравится.

— А кто твой отец? — поинтересовался Фалько.

— Пиппи Де Лена. Кстати, он сам пристрелит меня за то, что я

снизил сумму до пятидесяти тысяч.

Рассмеявшись, Фалько спрятал пистолет.

— Хорошо, скажи ему, что я расплачусь в свой следующий приезд

в Вегас.

— Сообщите мне о приезде заранее, и я обеспечу вам

традиционный пансион, — отозвался Кросс.

Имя Пиппи было знакомо Фалько, но привести угрозу в

исполнение ему помешало не только это, а ещё нечто увиденное в

лице Кросса: отсутствие страха, хладнокровие, прозвучавшее в его

ответе на угрозу, и даже легкая насмешка в голосе. Все это вместе

подсказало мафиози: случись что с этим парнем, за него жестоко

отомстят. Однако после этого случая, отправляясь к очередному

должнику, Кросс неизменно брал с собой оружие и телохранителя.

Первый успех сына Пиппи отпраздновал, устроив себе и ему

небольшой отпуск, который они провели в «Занаду». Альфред

Гронвельт предоставил им два роскошных номера, а Кросс вдобавок

получил от него кошелек с черными фишками на пять тысяч долларов.

К этому времени Гронвельт был уже седым восьмидесятилетним

стариком, но тело его все ещё оставалось живым и гибким. У него

тоже была педагогическая жилка, и при случае он с огромным

удовольствием поучал Кросса. Вручая ему стопку черных фишек, он

сказал:

— Выслушай меня внимательно. Выиграть тебе все равно не

удастся, так что они в любом случае вернутся ко мне. Но в моем

отеле, помимо казино, существует много других развлечений. Тут

есть великолепное поле для гольфа, на котором любят поразмяться

игроки из Японии. У нас имеются изумительные рестораны и

прекрасные шоу, в которых участвуют величайшие звезды кино и

музыки. У нас есть теннисные корты и плавательные бассейны. У нас

есть специальный туристический самолет, на котором можно пролететь

над Великим каньоном. Все это — бесплатно. Поэтому будет

непростительной ошибкой, если ты бездарно просадишь пять тысяч,

которые лежат в этом кошельке. Не увлекайся.

В следующие три дня Кросс следовал совету Гронвельта. Каждое

утро он играл в гольф с Гронвельтом, своим отцом и одним из

крупнейших игроков, живших в отеле. Ставки в этой игре всегда были

серьезными, но не слишком. Гронвельт с одобрением заметил, что

лучших результатов Кросс достигал тогда, когда на кону были

особенно крупные суммы.

— У этого мальчика стальные нервы, — восхищенно повторял он,

обращаясь к Пиппи.

Но больше всего Гронвельта восхищали разумные суждения юноши,

его острый ум и умение поступать правильно даже в тех случаях,

когда ему ничего не подсказывали. В последний день их пребывания в

отеле знаменитый игрок находился в подавленном состоянии духа,

причем не без оснований. Умелый и азартный предприниматель,

сколотивший несметное состояние на широко разветвленной сети

порнографических кинотеатров и секс-шопов, накануне ночью проиграл

почти пятьсот тысяч долларов. Его угнетала даже не потеря денег, а

то, что, попав в полосу невезения, он утратил контроль над собой и

попытался переломить ход игры, делая неимоверно высокие ставки.

Ошибка, обычная для начинающего игрока, но для профессионала она

непростительна.

Когда в то утро они пришли на поле для гольфа, Гронвельт

предложил умеренные ставки — по пятьдесят долларов за лунку, но

игрок рассерженно фыркнул и сказан:

— Учитывая то, сколько вы содрали с меня прошлой ночью, могли

бы предложить ставки покрупнее — хотя бы по тысяче.

Гронвельт обиделся. Его традиционная утренняя партия в гольф

являлась чисто личным делом, и связывать её с его работой в отеле

было дурным тоном. Однако со своей неизменной вежливостью он

ответил:

— Конечно, как пожелаете. Я даже дам вам в партнеры Пиппи, а

сам буду играть на пару с Кроссом.

Они начали игру. Магнат порнобизнеса бил хорошо. Гронвельт —

тоже. Невезение преследовало только Кросса. Он играл из рук вон

oknun. Такой отвратительной игры его партнеры ещё не видели. Он

подкручивал на прямых, загонял мяч в ловушки, а один раз даже в

пруд (сооруженный посреди пустыни за колоссальные деньги), а под

конец игры нервы его окончательно сдали, и он вообще утратил

контроль над собой, когда оставалось пробить всего-навсего путт7.

Игрок, став на пять тысяч богаче, полностью восстановил уязвленное

чувство собственного достоинства и настоял, чтобы партнеры по игре

позавтракали с ним.

— Извините, что я вас подвел, — сказал Кросс Гронвельту.

Посмотрев на него внимательным, изучающим взглядом, старик

произнес:

— Когда-нибудь, если твой папа не будет против, я возьму тебя

на работу.

На протяжении многих лет Кросс наблюдал взаимоотношения отца

с Гронвельтом. Они были хорошими друзьями, непременно раз в неделю

ужинали вместе, и Пиппи прислушивался к мнению старика даже

внимательнее, чем к мнению Клерикуцио. Гронвельт, в свою очередь,

позволял ему пользоваться всеми преимуществами «Занаду», за

исключением разве что вилл. Затем Кроссу стал известен секрет

еженедельного выигрыша отца на одну и ту же сумму в восемь тысяч

долларов, и он окончательно понял: Клерикуцио и Гронвельт

управляют отелем на правах партнеров.

Гронвельт проявлял к Кроссу особое внимание, и тот не

сомневался, что у старика существуют на его счет какие-то свои,

тайные соображения. Свидетельством тому были и черные фишки на

пять тысяч, которые подарил ему Гронвельт на каникулы. Старик

осыпал юношу и другими милостями. Например, услуги всех служб

отеля были для Кросса и его друзей совершенно бесплатными. Когда

Кросс окончил школу, Гронвельт подарил ему автомобиль с откидным

верхом. После того как парню исполнилось семнадцать, Гронвельт

познакомил его с танцовщицами отеля, причем представил его с

подчеркнутым, многозначительным почтением, чтобы придать этому

знакомству дополнительный вес. Спустя годы Кросс узнал, что

Гронвельт и сам, несмотря на преклонный возраст, частенько

приглашал женщин в свой пентхауз и, по словам все тех же девиц,

был ходок, каких мало. У него никогда не было серьезных увлечений,

но в отношениях с женщинами он неизменно проявлял такую

фантастическую щедрость, что они считали себя у него в долгу.

Любая женщина, остававшаяся его фавориткой хотя бы в течение

месяца, обогащалась.

Как-то раз, когда Гронвельт делился с юношей практическими

познаниями в искусстве управлять огромным отелем и казино, каковым

являлся «Занаду», Кросс осмелился задать старику вопрос о том, как

строить отношения с женщинами, работающими вместе с тобой.

Гронвельт с улыбкой сказал:

— Строить отношения с женщинами, которые выступают в разных

наших шоу, я предоставляю нашему импресарио, со всеми же

остальными веду себя так, как если бы это были мужчины. Если же ты

спрашиваешь совета о том, можно ли тебе крутить с ними романы, то

могу сказать следующее: умный и здравомыслящий мужчина в

большинстве случаев может не опасаться женщин. Бойся только двух

вещей. Первая, и самая опасная, — дамочка в отчаянии. Вторая —

женщина более амбициозная, чем ты сам. Не подумай, что у меня нет

сердца. Тот же совет, только в отношении мужчин, я мог бы дать

женщинам, но это не наше с тобой дело. Что же касается меня, то

мне повезло; всю свою жизнь я любил «Занаду» больше всего на

свете. Единственное, о чем я жалею, это о том, что у меня нет

детей.

— По-моему, вы прожили прекрасную жизнь, — сказал Кросс.

— Ты так считаешь? Что ж, я заплатил за это сполна.


Каждое появление Кросса в Квоге неизменно вызывало большое

оживление среди женской части Семьи Клерикуцио. В возрасте

двадцати лет он находился в расцвете юношеской красоты —

мужественный, сильный, изящный и необычно учтивый для своего

возраста. Члены Семьи нередко отпускали на его счет шуточки,

которые попахивали грубоватой сицилийской простотой, говоря, что

внешностью парень, слава Богу, вышел в мать, а не в отца.

В первый день Пасхи, когда более ста членов Семьи собрались,

чтобы отпраздновать Светлое Христово Воскресение, кузен Кросса

Данте подкинул последний фрагмент головоломки, благодаря которому

Кросс наконец смог окончательно понять, кем является его отец.

В большом саду особняка Клерикуцио Кросс увидел красивую

молодую девушку, окруженную стайкой молодых людей. Подойдя к

одному из поставленных прямо под открытым небом столов, его отец

положил на свою тарелку жаренную на гриле сардельку и, возвращаясь

обратно, бросил какую-то фразу этой группе молодежи. И тут Кросс

увидел, как чуть ли не шарахнулась от Пиппи эта девушка. Странно.

Отец обычно нравился женщинам; его некрасивые, грубые черты, его

чувство юмора и веселость привлекали их.

Данте тоже наблюдал эту картину.

— Гляди, какая красотка, — с ухмылкой сказал он. — Пойдем,

поздороваемся.

Когда они подошли к группе, он представил родственника:

— Лайла, познакомься с моим кузеном. Его зовут Кросс.

Лайла была их ровесницей, но ещё не полностью сформировалась

как женщина, и красота её была чудесной, свежей красотой

подростка. У девушки были волосы цвета меда, маленький ротик, а

лицо светилось, будто подсвеченное изнутри. На ней был надет белый

свитер из ангоры, на фоне которого её загорелая кожа казалась

золотой. Кросс влюбился в неё с первого взгляда. Но когда

попытался заговорить с девушкой, та не удостоила его даже взглядом

и, повернувшись, отошла к другому столу, за которым собрались

пожилые матроны.

— Вероятно, ей не понравился мой вид, — чуть растерянно

проронил Кросс, а Данте ехидно улыбнулся.

Данте к тому времени превратился в подвижного, энергичного

юношу с острой лисьей мордочкой. У него была черная смоляная

шевелюра Клерикуцио, на которой обычно красовалась забавная

шапочка по моде эпохи Возрождения. Он был низкорослым — не выше

пяти футов и пары дюймов, — но обладал непомерной

самоуверенностью, возможно, потому, что являлся любимчиком самого

дона. Вокруг Данте постоянно витала некая злобная аура.

— Ее фамилия Анакоста, — сообщил он Кроссу.

Кросс вспомнил эту фамилию. Год назад семья Анакоста пережила

настоящую трагедию. Глава семьи и его старший сын были застрелены

в гостиничном номере в Майами. Данте глядел на Кросса и, казалось,

ожидал от него какой-то реакции. Кросс придал своему лицу

индифферентное выражение.

— Ну и что?

— Ты ведь работаешь на своего отца, верно? — спросил Данте.

— Разумеется.

— И при этом хочешь закадрить Лайлу? Значит, ты не в своем

уме. — Данте засмеялся.

Кросс почувствовал, что тут кроется какая-то западня, и молча

ждал продолжения. Данте снова заговорил:

— Ты разве не знаешь, чем занимается твой отец?

— Собирает долги.

Данте покачал головой.

— Тебе следует знать. Твой папочка изымает из Семьи людей. Он

Lnknr номер один.

Кроссу показалось, что все существовавшие до этого дня тайны

развеялись как по мановению волшебной палочки. Все встало на свои

места: отвращение, которое питала к отцу мать, почтение, с которым

относились к Пиппи друзья и члены Семьи Клерикуцио, загадочные

исчезновения отца, пропадавшего иногда неделями, то, что он

никогда не расстается с оружием, кое-какие из его грубоватых

шуток, до сегодняшнего дня остававшиеся непонятными Кроссу. В его

памяти всплыло давнее детское воспоминание о том, как отца судили

за убийство. Внезапно Кросс испытал теплое чувство к отцу, желание

любым способом защитить его, словно того обнажили перед всем

честным народом. Но самым сильным чувством, охватившим Кросса,

была дикая злость на Данте, осмелившегося открыть ему эту страшную

правду.

— Нет, — сказал он, — я этого не знаю. И ты не знаешь. И

никто не знает.

«Ступай в задницу, недомерок!» — хотелось добавить ему, но

вместо этого Кросс улыбнулся и произнес:

— Где ты только раздобыл эту дерьмовую шапчонку?


Вирджинио Баллаццо с остроумием и блеском профессионального

клоуна организовал для детей традиционную пасхальную «охоту за

яйцами». Сгрудившись вокруг него, они напоминали яркие цветы в

большом пасхальном букете — маленькие личики, словно лепестки,

кожа, белоснежная, как яичная скорлупа, щеки, раскрасневшиеся от

волнения. Каждый получил по плетеной корзинке и поцелуй от

Баллаццо, после чего тот крикнул:

— Пошли!

И ребятишки разбежались.

На Вирджинио Баллаццо стоило посмотреть: костюмы для него

шили в Лондоне, рубашки — во Франции, ботинки — в Италии, а

прическу он делал в салоне самого Микеланджело Манхэтгенского.

Жизнь, баловавшая Вирджинио, благословила его красавицей дочерью.

Люсиль, а попросту Сейл, было восемнадцать лет, и в этот

праздничный день она помогала отцу. Когда она раздавала детишкам

корзинки, все мужчины, собравшиеся на лужайке, провожали её

восхищенными взглядами и тихонько присвистывали. На ней были шорты

и открытая белая блузка. При каждом повороте головы её волосы

цвета воронова крыла метались из стороны в сторону, словно большая

черная птица, а кожа светилась золотистым цветом. Она была похожа

на юную королеву, излучавшую здоровье, молодость и самую

неподдельную радость, какую только может испытывать человек.

Сейчас она краем глаза заметила спорящих Данте и Кросса и в

какое-то мгновение почувствовала, что Кросс испытал какой-то

сокрушительный удар, отчего его губы болезненно искривились.

С последней корзинкой на руке она подошла к Данте и Кроссу.

— Ну, кто хочет поохотиться за яйцами? — с веселой улыбкой

осведомилась девушка, протягивая им корзинку.

Молодые люди уставились на неё с нескрываемым восторгом. В

свете утреннего солнца её кожа ещё сильнее отливала золотом, а в

глазах плясали озорные зайчики. Открытая белая блузка придавала

девушке чрезвычайно соблазнительный и в то же время невинный вид,

а бедра отливали молочной белизной.

В этот момент послышался плач одной из маленьких девочек, и

все взгляды обратились в её сторону. Малышка нашла в траве

огромное яйцо величиной с шар для боулинга, ярко раскрашенное в

синий и красный цвета, и отчаянно пыталась засунуть его в

корзинку. От усилий её очаровательная белая соломенная шляпка

съехала набок, глаза округлились, выражая удивление и испуг. Но

тут яйцо раскололось, и из него выпорхнула маленькая птичка,

m`osc`b девочку и заставив её расплакаться.

Пити подбежал к малышке, сел рядом с нею на корточки и

попытался утешить. Этот розыгрыш заставил всех так и покатиться от

смеха.

Девочка аккуратно поправила шляпку, крикнула дрожащим

голоском:

— Ты меня обманул! — закатила Пити звонкую пощечину и

побежала прочь, хотя Пити молил о прощении, а мужчины, наблюдавшие

эту сцену, буквально зашлись от хохота. Догнав девочку, Пити

поднял её на руки и подарил маленькое, украшенное драгоценностями

пасхальное яичко на золотой цепочке. Только после этого малышка

простила его и наградила поцелуем.

Сейл взяла Кросса под руку и повела в сторону теннисного

корта метрах в ста от особняка. Там они устроились в легкой

беседке, уединившись от шумного празднества.

Данте с чувством обиды смотрел, как уходят они от него. Он

прекрасно знал, насколько Кросс привлекательнее его, и чувствовал

себя униженным. Однако вместе с тем он испытывал и некую гордость

оттого, что кузен настолько хорош собой. Опустив глаза, Данте с

удивлением обнаружил, что держит в руках плетеную корзинку, и,

пожав плечами, присоединился к охотникам за пасхальными яйцами.

А Сейл, оставшись наедине с Кроссом, взяла его лицо в ладони

и стала целовать в губы. Это были нежные, едва ощутимые поцелуи,

но стоило Кроссу запустить руки под её блузку, как девушка

оттолкнула его. На её лице сияла лучезарная улыбка.

— Мне хотелось поцеловать тебя с тех пор, как я была

десятилетней девочкой, — выложила она. — А сегодня такой

замечательный день!

Взбудораженный её поцелуями, Кросс лишь спросил:

— Почему?

— Потому что ты такой красивый и такой чудесный. В такой

день, как сегодня, не может случиться ничего плохого. — Ее ладони

скользнули в руки Кросса, и она спросила: — Правда, у нас

прекрасные семьи? — И тут же последовал новый, совершенно

неожиданный вопрос: — Скажи, почему ты остался с отцом?

— Так уж получилось.

— Ты поругался с Данте? Он такое чудище!

— Данте нормальный парень, — возразил Кросс. — Мы просто

дурачились. Он такой же шутник, как дядя Пити.

— Данте — грубиян. — Сейл снова поцеловала Кросса, крепко

сжимая его ладони. — Мой отец зарабатывает такие деньги, что

собрался купить дом в Кентукки и «Роллс-Ройс» двадцатого года

выпуска. У него уже есть три антикварных автомобиля, а в Кентукки

он намерен держать лошадей. Хочешь взглянуть на машины? Приходи к

нам завтра. Тебе ведь всегда нравилось, как стряпает моя мама.

— Завтра мне нужно возвращаться в Лас-Вегас, — сказал Кросс.

— Я теперь работаю в «Занаду».

Сейл ещё крепче сжала его руку.

— Ненавижу Вегас. Отвратительный город.

— А по-моему, классный, — улыбнулся Кросс. — И как ты можешь

его ненавидеть, если ни разу там не была?

— Люди приезжают туда, чтобы спустить на ветер с трудом

заработанные деньги, — с юношеским пылом возгласила Сейл. — Слава

Богу, мой отец не играет! Не говоря уже о низкопробных девицах из

кордебалетов!

Кросс рассмеялся.

— Теперь буду знать. Я ведь всего лишь даю там уроки игры в

гольф. Никогда не видел, что творится внутри самого казино.

Девушка понимала, что он подтрунивает над ней, но не подала

виду.

— Если я приглашу тебя навестить меня в колледже после начала

учебного года, ты приедешь?

— Обязательно, — заверил Кросс. В этой игре он обладал

гораздо большим опытом, нежели она. Он ощущал её невинность и в

том, как Сейл держит его за руку, и в том, что она не имеет ни

малейшего представления ни об истинных занятиях своего отца, ни о

Семье. Он понимал, что предпринятая ею наивная попытка сближения

продиктована внутренними процессами, по завершении которых в её

теле окончательно восторжествует зрелая женщина, и был искренне

тронут этими доверчивыми полудетскими поцелуями.

— Давай-ка лучше вернемся к остальным, — предложил Кросс, и

они, все так же держась за руки, вернулись на лужайку, где шумел

праздник.

Ее отец Вирджинио первым заметил их и, потерев пальцем о

палец, шутливо пожурил:

— Ай-я-яй! Как не стыдно! — а затем обнял обоих.

Этот день запомнился Кроссу на всю жизнь своей невинностью,

белоснежными нарядами детей в честь воскресения Христа и тем, что

в этот день он наконец узнал правду об отце.


После возвращения Пиппи и Кросса в Лас-Вегас отношения между

ними сложились уже по-другому. Пиппи почувствовал, что сын узнал

его тайну, и теперь в обращении с ним проявлял подчеркнутую,

временами даже чрезмерную заботу. А Кросс с удивлением обнаружил,

что его отношение к отцу не переменилось и что он по-прежнему его

любит. Он не мог представить себе жизни без отца, без Семьи

Клерикуцио, без Гронвельта и отеля «Занаду». Все это была его

жизнь, и она ему нравилась. Однако в его душе зародилось и стало

расти нетерпение. Нужно было делать новый шаг.


Книга III

^ КЛАВДИЯ ДЕ ЛЕНА

АФИНА АКВИТАНА






Скачать 7,58 Mb.
оставить комментарий
страница6/30
Дата29.09.2011
Размер7,58 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   30
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх