Учебно-методический комплекс по дисциплине «история техники» Учебно-методический комплекс Составитель icon

Учебно-методический комплекс по дисциплине «история техники» Учебно-методический комплекс Составитель



Смотрите также:
Учебно-методический комплекс по дисциплине «современные средства оценивания результатов...
Учебно-методический комплекс по дисциплине «Инновационный менеджмент» Учебно-методический...
Учебно-методический комплекс по дисциплине «материаловедение» Учебно-методический комплекс...
Учебно-методический комплекс по дисциплине «материаловедение» Учебно-методический комплекс...
Учебно-методический комплекс по дисциплине «материаловедение» Учебно-методический комплекс...
Учебно-методический комплекс по дисциплине землеведение учебно-методический комплекс...
Учебно-методический комплекс по дисциплине «история воспитания и начального образования в...
Учебно-методический комплекс спецкурса по специальности 050401 (032600) «История» Составитель: к...
Учебно-методический комплекс по дисциплине «История психологии» Учебно-методический комплекс...
Учебно-методический комплекс по дисциплине История России....
Учебно-методический комплекс по дисциплине: «история русской литературы XX века ( 3 / 3 )» для 5...
Учебно-методический комплекс по дисциплине: «история русской литературы XX века ( 1 / 3 )» для 4...



страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8
вернуться в начало
скачать
^

Формирование индустриальной цивилизации.


XIX в. в историческом процессе является периодом выдающихся открытий и радикальных перемен во всех областях общественной жизни. Это век утверждения нового, индустриального типа цивилизации и достижения его зрелости. Это век формирования ядра государств, находящихся в настоящее время на передовых позициях мира и во многом определяющих судьбы всей планеты. Этот тип цивилизации явился следствием трех величайших событий: войны за независимость североамериканских колоний, промышленного переворота, начавшегося в Англии в XVIII в., и Великой французской революции 1789—1794 гг. По словам философа X. Ортеги-и-Гассета (1883—1955), демократия, экспериментальная наука и индустриализация создали новое поле деятельности человека, новую ситуацию в мире.

Важнейшими признаками новой цивилизации явились: в области экспериментальной науки и техники — внедрение науки в промышленное производство и сельское хозяйство, использование паровой машины, создание ряда двигателей (водяной и паровой турбин, двигателя внутреннего сгорания), развитие сети железнодорожных путей, развитие океанского пароходства, изобретение радио, телеграфа, телефона, создание автомобиля и самолета, развитие электроэнергетики; в военной сфере — рост военной техники (огнестрельного оружия, бездымного пороха, дальнобойной артиллерии, создание бронированных кораблей (паровых и дизельных); в социальной — свершение буржуазных революций в ряде стран Европы, Америки и Японии, формирование новых, основных классов капиталистического общества (буржуазии и пролетариата), их противостояние, возникновение интеллигенции; в духовной — резкое ослабление влияния традиционных религий, возрастание нетрадиционных идеологий, формирование политических партий; в формах правления — образование республик и конституционных монархий; в международных отношениях — полный колониальный раздел мира, борьба за передел колоний, вооруженное соперничество государств, сопровождавшееся огромными разрушениями и людскими потерями.

В XIX в происходили важные события: образование нового национального государства — Итальянского королевства (1860), война Пруссии с Австрией за гегемонию в Германии (1866), Франко-прусская война и образование единой Германской империи (1870—1871), Парижская коммуна (1871) —первая попытка установления власти пролетариата.


^ Лекция №8. Техника в период зрелости индустриальной мировой цивилизации.


Понятие “технология” впервые появилось в Европе по одним источникам в 1772 г, по другим – 1777 г. В отечественную научную литературу данный термин проник лишь в 1807 г с выходом первой части учебника по химической технологии И. А. Двигубского “Начальные основания технологии, или краткое показание работ, на заводах и фабриках производимых” . С публикацией первого тома книги В. И. Севергина “Начертание технологии минерального царства” (1821 г) , выпуска первого номера сборника “Технологический журнал” (1840 г) и учебника П. А. Ильенкова “Курс химической технологии” (1851 г) он утверждается в химии как специальный термин.

Термин “техника” , по сути, заменял нынешнее понятие “технология” . Под ним часто подразумевали профессиональную, целенаправленную, инженерную либо иную творческую деятельность в определенной области.

В 40-е – 50-е годы текущего столетия в отечественной литературе происходит дифференциация понятий технология и техника.

Выделение технологии в самостоятельную научную дисциплину, отграничение ее от практической, признание термина как самостоятельного понятия – явление вполне обоснованные. Термин же “техника” не выделен, по существу он растворился в первом.

В процессе эволюции понятий “техника” и “технология” можно установить особенности, характеризующие их сущность.

XIX в. в историческом процессе является периодом выдающихся открытий и радикальных перемен во всех областях общественной жизни. Это век утверждения нового, индустриального типа цивилизации и достижения его зрелости. Это век формирования ядра государств, находящихся в настоящее время на передовых позициях мира и во многом определяющих судьбы всей планеты. Этот тип цивилизации явился следствием трех величайших событий: войны за независимость североамериканских колоний, промышленного переворота, начавшегося в Англии в XVIII в., и Великой французской революции 1789—1794 гг. По словам философа X. Ортеги-и-Гассета (1883—1955), демократия, экспериментальная наука и индустриализация создали новое поле деятельности человека, новую ситуацию в мире.

Важнейшими признаками новой цивилизации явились: в области экспериментальной науки и техники — внедрение науки в промышленное производство и сельское хозяйство, использование паровой машины, создание ряда двигателей (водяной и паровой турбин, двигателя внутреннего сгорания), развитие сети железнодорожных путей, развитие океанского пароходства, изобретение радио, телеграфа, телефона, создание автомобиля и самолета, развитие электроэнергетики; в военной сфере — рост военной техники (огнестрельного оружия, бездымного пороха, дальнобойной артиллерии, создание бронированных кораблей (паровых и дизельных); в социальной — свершение буржуазных революций в ряде стран Европы, Америки и Японии, формирование новых, основных классов капиталистического общества (буржуазии и пролетариата), их противостояние, возникновение интеллигенции; в духовной — резкое ослабление влияния традиционных религий, возрастание нетрадиционных идеологий, формирование политических партий; в формах правления — образование республик и конституционных монархий; в международных отношениях — полный колониальный раздел мира, борьба за передел колоний, вооруженное соперничество государств, сопровождавшееся огромными разрушениями и людскими потерями.

В XIX в происходили важные события: образование нового национального государства — Итальянского королевства (1860), война Пруссии с Австрией за гегемонию в Германии (1866), Франко-прусская война и образование единой Германской империи (1870—1871), Парижская коммуна (1871) —первая попытка установления власти пролетариата.


^ Лекция №9. Наука, техническая и технологическая культура в период научно-технических революций ХХ века.


В конце прошлого века Г. Спенсер с позиций позитивизма представлял науку как «постепенное произрастание обыкновенного знания, т. е. расширение восприятий при помощи разума»: науку, по Спенсеру, создает «возмужалый ум дикаря».      Другие сторонники позитивистской философии на Западе имели тенденцию указывать непосредственно на родоначальников науки. Чаще всего ими считались Аристотель или Пифагор3. А. Кромби вслед за П. Дюгемом относил генезис науки к позднему средневековью в Европе, а именно к XIII в., который дал Роберта Гроссетеста, Роджера Бэкона и Альберта Великого.      Не вдаваясь в длительный анализ многочисленных существующих точек зрения, лишь в качестве характерных примеров остановимся на трех имеющихся в современной литературе различных вариантах решения вопроса о возрасте науки. В первом из них атрибутом науки признается ее институциализация, и эпохой возникновения науки, тем самым, называется XIX в.Этот результат в сущности не так уж парадоксален и имеет известную обоснованность применительно к науке в современном понимании. Действительно, только в XIX в. ученые, наконец, самоутвердились и упрочили свой социальный статус. Только с XIX в. становится явной связь главных составляющих современной науки: фундаментальных исследований, их замыкания на практику и расширенного воспроизводства научных кадров. Однако же мысль о рождении науки в XIX в. и, тем самым, исключение из категории науки всех предшествующих, хорошо изученных этапов познавательной деятельности человечества вызывает справедливый протест у подавляющего большинства философов и историков науки. Против подобной точки зрения имеется и другое серьезное возражение: институциализация науки является фактором организационным, т. е. внешним по отношению к науке, и поэтому отделение науки от преднауки по такому сугубо организационному признаку вряд ли правомерно.      Другой вариант решения вопроса о возрасте науки относит ее возникновение к XVII в., т. е. к эпохе, когда естествознание признало эксперимент критерием истинности своих данных. При этом подходе в категорию подлинной науки попадает лишь экспериментальная наука, характерным признаком которой является ее последующая широкая математизация. Такая позиция последовательно аргументирована И. Н. Лосевой5. Нельзя, однако, не согласиться с П. П. Гайденко, что при подобном обособлении науки от предшествующего (донаучного?) процесса познания окружающего мира исследователь так же, как и в первом случае, совершенно упускает из виду преемственность в развитии научного знания.      Наконец, наибольшее распространение имеет представление, согласно которому наука обязана своим происхождением классической Греции периода расцвета демократии (VII – VI вв. до н. э.). Аргументируя подобную точку зрения, Г. Н. Волков указывает на два решающих обстоятельства: во-первых, именно в Греции в этот период произошло вычленение науки в особую сферу духовной деятельности, и, во-вторых, там же и тогда же почерпнутые из опыта зачатки рационально-практических познаний были интегрированы в теорию.      Но подобная позиция тоже уязвима. Так, например, А. Н. Чанышев обосновывает тезис, что частные науки предшествуют философии, являясь одним из источников ее генезиса.

Существование достаточно развернутых философских систем в Древней Греции, Древней Индии и Древнем Китае вынуждает А. Н. Чанышева отнести начало науки к эпохе бронзы. Общества эпохи бронзы возникли в III тысячелетии до н. э., а во 11 тысячелетии распространились по широкой полосе Старого Света между 40 и 15° с. ш. Наука, по представлению А. Н. Чанышева, зародилась на грани между чувственностью и мышлением – это рассудочно-теоретическая деятельность человека, направленная на познание мироздания.  Возражая А. Н. Чанышеву относительно существования науки в древних цивилизациях Востока, Г. Н. Волков подчеркивает, что «теоретически-мировоззренческое мышление здесь выступало как элемент религиозно-этических представлений и не приобрело еще чисто светского характера, не получило самостоятельного стимула развития. Знания являются достоянием жрецов, служителей культа, государственных чиновников, особой касты просвещенных и используются ими в целях охраны существующего порядка и веры. Элементы научных знаний переплетались здесь с мистикой и суеверием (астрономия с астрологией, математика с кабалистикой, медицина, с магией), причем первые подчинены последним». Нетрудно видеть, что возражения Г. Н. Волкова можно адресовать и средневековой науке, существование которой он не отрицает, а сам аргумент вычленения науки в особую сферу духовной деятельности сродни аргументу институциализации, по которому рождение науки относят к XIX в.

Что же касается интегрирования эмпирических знаний в теорию, судить об этом процессе доказательно в эпохи до классической Греции попросту не представляется возможным из-за отсутствия необходимых данных. Раскрытие смысла фактов в принципе невозможно без предварительного выбора методологической, мировоззренческой позиции. Факты не имеют значения вне их связи друг с другом, вне обобщения. Разумеется, более низкому уровню эмпирических данных соответствует более низкий уровень обобщения (теории), и следовательно сам по себе критерий интеграции эмпирических знаний в теорию недостаточен для демаркации науки от преднауки.  Г. Н. Волков анализирует большое количество сведений относительно научной деятельности человечества в эпохи до классической Греции. Он не подвергает сомнению существование научных знаний на весьма ранних этапах истории, однако считает их лишь зародышами будущей науки, предостерегая смешивать «предпосылки возникновения науки с самой наукой, ее предысторию с историей. Наука – есть особое общественное явление, и до тех пор, пока оно не выделилось из других форм общественной жизни в качестве особого, специфического явления, о нем не могло быть и речи»10. Последнее соображение Г. Н. Волкова также не в достаточной мере корректно, поскольку особого, специфического выделения науки как общественного явления не происходило не только в Греции, но и в средневековой Европе: научная деятельность неразрывно переплеталась с деятельностью общественно-политической, медицинской, религиозно-этической и другими.
      Существуют веские возражения против датировки возникновения науки эпохой античной Греции. Не случайно историки частных наук в большинстве случаев ведут их начало от более ранних эпох. Концепция возникновения науки в классической Греции оставляет вне рамок науки обширные знания, накопленные в Индии, в странах Дальнего Востока и в других регионах мира.      К настоящему времени накоплен громадный фактический материал, который свидетельствует в пользу интенсивной познавательной деятельности человечества не только на заре его письменной истории, но и в эпоху неолита. Важными данными в этом отношении располагает астрономия. Вопрос состоит в том, оправданно ли вынесение за рамки научной деятельности астрономической ориентации египетских пирамид или, скажем, еще более впечатляющего строительства Стоунхенджа – ориентированной по Солнцу и Луне астрономической обсерватории каменного века, возведение которой потребовало как минимум полутора миллионов человеко-дней трудовых затрат на протяжении нескольких столетий?11 А ведь истоки Стоунхенджа по времени на несколько столетий предшествуют падению гомеровской Трои и являются завершающим этапом тысячелетней истории мегалитической астрономии. Вряд ли оправданно утверждать, что целеустремленная и не имеющая непосредственного практического выхода деятельность обществ людей на протяжении тысячелетий могла осуществляться без достаточно развитых элементов теоретического мышления.
      Известны многочисленные археологические свидетельства, которые допустимо рассматривать как следы естественнонаучной деятельности людей эпохи палеолита.
      В связи с вопросом о возрасте науки интересно напомнить о наскальных рисунках, скажем, в пещере Абрис-де-лас-Виньяс, которые датируются VIII – VI тысячелетиями до н. э. На них, согласно распространенному мнению компетентных исследователей, изображена последовательная смена фаз Луны13. Этим рисункам предшествовали длительные астрономические наблюдения, установление цикличности природных явлений, т. е. некоторое теоретическое обобщение. Почему же мы признаем их произведениями искусства, одновременно отказываясь признать результатом научного творчества?

Этапы «волюции человеческого общества. На оси времени отмечен период антропосоциогенеза, по прошествии которого первобытное человеческое стадо становится первобытным человеческим обществом. Далее следуют сменяющие друг друга известные социально-экономические формации. Проблема генезиса науки в »том контексте заключается в уточнении понятия науки и отыскании того исторического интервала, когда стихийное любопытство в силу сложившихся социальных условий перерастает в феномен, заслуживающий именоваться наукой». Известный английский этнограф и социолог первой половины XX в. Б. Малиновский также защищает положение о глубокой древности науки: «Как бы мы ни определяли слово «наука» в той или иной философской или эпистемологической системе, ясно, что наука начинается с использования произведенных наблюдений для предсказания будущего (курсив мой. – А. Г.). В этом смысле как дух науки, так и научная деятельность должны существовать в разумном поведении человека еще тогда, когда он только начинал свой путь творения, конструирования и развития культуры».

      Таким образом, налицо веские основания сомневаться, не является ли датировка рождения науки VII – VI вв. до н. э. столь же неоправданно поздней, как и все остальные.


^ Лекция №10. Метрическая система мер. Метрология. Стандартизация. Сертификация.


Сам Г.Чайлд считал главным содержанием неолитической революции переход от присваивающего хозяйства (охота, собирательство, рыболовство) к производящему хозяйству (земледелие и скотоводство). Ранее люди забирали у природы ее дары (дикорастущие съедобные растения, зверей, рыбу), теперь же они начали производить то, чего в природе до них не было (производить селекцию культурных растений, выводить новые породы скота). Именно эта смена основных видов производственной деятельности привела, по мнению Г.Чайлда, к развитию социальной дифференциации, археологическими показателями которой являются монументальная архитектура, иерархия поселений и развитое искусство.

Изучение археологических материалов (особенно, по Америке) и быта сохранившихся отсталых народов показало, однако, что жесткая связь между социальной стратификацией и переходом к производящему хозяйству встречается отнюдь не везде. Известны народы, которые продолжали заниматься присваивающим хозяйством, но уже далеко ушли от первобытного равенства. Например, индейцы Аляски 18–19 вв. занимались в основном рыболовством и охотой, однако ко времени прихода европейцев у них уже существовали такие институты как вождества, войны между племенами, патриархальное рабство.

Для объяснения этого противоречия следует обратить внимание на самые общие признаки производящего хозяйства, выделенные советским историком В.М.Бахтой: оседлость; создание и хранение запаса; интервал в последовательность работ; цикличность труда; расширение спектра деятельности.

Из этих пяти признаков для развития социальной стратификации достаточно лишь трех – 1-ого, 2-ого и 5-ого. Наиболее важным является признак (2): именно накопление редких материальных благ (прежде всего, пищи) дает начало делению на богатых и бедных. Поэтому советский историк В.А.Башилов еще в 1980-е предложил понимать под неолитической революцией переход от производства прожиточного минимума к стабильному производству прибавочного продукта независимо от того, при каких именно формах хозяйства происходит данный переход.

Логика концепции В.А.Башилова такова. До неолитической революции производство избыточного продукта происходило случайно и неустойчиво, поскольку не было технологий длительного сохранения дефицитной пищи. Когда же открывают способы длительного хранения запасов пищи (копчение, соление и т.д.), то сразу возникает мощный стимул не поедать немедленно всю добычу, как это происходило в раннепервобытном обществе, а накапливать ее на «черный день». Владельцы большего запаса могут гарантировать стабильный уровень жизни не только самим себе, но и своим близким. Поэтому они приобретают более высокий социальный статус. Накопление богатства стимулирует грабительские набеги на соседние племена, чтобы отнять их накопления. Таким образом, для формирования социального расслоения могут возникнуть достаточные условия даже при сохранении присваивающего хозяйства.

Концепция Башилова не опровергает, а дополняет концепцию Г. Чайлда – она рассматривает переход к производящему хозяйству (неолитическую революцию в узком смысле слова) как частный случай возникновения технологий производства прибавочного продукта. Если неолитическая революция в узком смысле слова, по Чайлду, включает все пять признаков производящего хозяйства, то неолитическая революция в широком смысле, по Башилову, – только три (1-й, 2-й и 5-й).

Сам же факт наличия прямой зависимости между усилением социальной стратификации и переходом от присваивающего хозяйства к производящему (особенно, к земледелию) сомнения не вызывает. Его иллюстрацией является, например, составленная современным российским историком А.В.Коротаевым на основе базы данных Дж.П.Мердока (в ней отражены этнографические характеристики 165 народов разных стран и эпох) матрица взаимосвязи между типами хозяйства и уровнем классовой стратификации. Из нее видно, что для бесклассовых обществ типична присваивающая экономика (хотя есть бесклассовые земледельческие народы), а для обществ с высокой классовой стратификацией (3-й уровень по таблице) типично развитое земледелие.

Следует учитывать, что в разных регионах планеты неолитическая революция происходила асинхронно и с различной региональной спецификой. Выделяют три древнейших первичных очага:

Передняя Азия (территория современных Ирана, Ирака, Турции, Иордании), где к 7-6 тыс. до н.э. сложилось земледельческо-скотоводческое хозяйство (выращивание пшеницы, ячменя и гороха, разведение коз) и появились первые города планеты (Чатал-Гуюк, Джармо, Иерихон);

Мезоамерика (территория Мексики), где к концу 3 – началу 2 тыс. до н.э. сложилась земледельческая экономика, основанная на выращивании маиса; территория Перу, где ко второй половине 2 тыс. до н.э. формируется экономика оседлого земледелия (культивирование маиса) при сохранении большого значения рыболовства.

Неолитическая революция в каждом из первичных центров протекала долго, в течение 2–4 тысячелетий. Когда же новая производящая экономика начала распространяться из этих центров в окрестные регионы, то перенимание уже накопленного производственного и социального опыта резко сокращало время перехода. В современном мире отсталые народы, не пережившие неолитической революции, сохранились лишь в глухих уголках планеты с особыми природно-климатическими условиями.


^ Лекция №11. История и тенденции развития современных технологий и промышленности в Республике Башкортостан.


БАШКИРИЯ (Республика Башкортостан) - площадь 143,6 тысяч кв.км. Население 4063,4 тысяч человек (2005), городское составляет 59,6%; башкиры-29,3%, русские-36,3%, татары-24,1% и другие. В составе республики 54 района, 21 город, 45 поселков городского типа. Столица — Уфа. Другие крупные города: Стерлитамак, Салават, Нефтекамск. Башкирская автономная республика в составе РСФСР образована 23 марта 1919 (с 1992 Республика Башкортостан). Входит в состав Приволжского федерального округа.

^ Флаг Башкирии (Республики Башкортостан) был принят 6 июля 1999 года. В центре белой полосы золотистым цветом изображена эмблема — круг, внутри которого находится стилизованный цветок курая, состоящий из семи лепестков. Лепестки курая символизируют семь родов, положивших начало

^ Герб Башкирии (Республики Башкортостан) был принят 6 июля 1997 года. В центре герба — изображение памятника Салавату Юлаеву на фоне восходящего солнца и его лучей, вписанное в круг, обрамленный национальным орнаментом. Ниже изображено соцветие курая, лента, окрашенная в цвета флага Башкирии, с надписью по белому полю «Башкортостан».

По данным Госкомстата Республики Башкортостан, в настоящее время на ее территории проживают граждане более чем ста национальностей. Наиболее многочисленные из них: башкиры (21,91% всего населения республики), татары (28,42%), русские (39,27%), чуваши (3,01%), марийцы (2,68%), украинцы (1,90%), мордва (0,81%), удмурты (0,60%). Большая часть башкир расселена в южных, юго-восточных, восточных и северо-восточных районах республики (так называемое башкирское Зауралье). Наиболее однородно-башкирским регионом является Бурзянский район, где башкиры составляют 95,3% населения. Значительную долю населения составляют они и в Абзелиловском (84,8%), Баймакском (79,6%), Учалинском (75,4%), Ишимбайском (69,7%) районах. В центральных и северных районах башкиры по численности несколько уступают русским и татарам, а в западных и северо-западных районах почти или вовсе не проживают: в Белебеевском районе они составляют всего 4% населения, в Кушнаренковском — 5,5%, Шаранском — 6,4%. Основная масса татар, напротив, сосредоточена в западных и северо-западных районах, граничащих с Республикой Татарстан. Их процентное соотношение постепенно снижается при движении с запада на восток и юго-восток: 78% в Кушнаренковском районе, 75% — в Чекмагушевском и только 6,5% — в Ишимбайском, 3,1% — в Абзелиловском. Русские расселены в республике достаточно широко и равномерно. Основная их масса проживает в городах: в Уфе (54,2% населения города), Белорецке (72%), Бирске (63,7%), Кумертау (64,7%). В сельских районах русских значительно меньше. Чуваши достаточно компактно расселены в западных и северо-западных районах: Бижбулякском (37,5%, где они преобладают над другими этносами), Аургазинском (32,2%), Белебеевском (23,8%). На западе республики, примерно в тех же местах, что и чуваши, расселена мордва; территория ее компактного расселения — Федоровский район (14,6% всего населения). Марийцы населяют в основном северные и отчасти северо-западные районы республики: Калтасинский — 47% населения (преобладают над другими этносами), Шаранский — 20,3%, Краснокамский — 18,3%. Здесь же находятся и районы с наиболее высокой долей удмуртского населения: Татышлинский (22,3%), Янаульский (13,9%), Калтасинский (10,1%).

^ СЕВЕРО-ЗАПАДНЫЕ ТЕРРИТОРИИ.

По распространенному мнению, в республиках РФ национализм “титульных наций” угрожает в первую очередь живущим в этих республиках русским или, шире, — так называемому русскоязычному населению. В Башкирии это не так. Главная проблема национальной политики в РБ известна как “татаро-башкирские противоречия”. Суть их в следующем. В республике башкир меньше, чем татар, татары живут компактно в северо-западных районах, граничащих с Татарстаном, татары и башкиры — народы, родственные по культуре и языку до такой степени, что четкую границу между ними просто невозможно провести. В этой связи среди башкирской националистически настроенной или, мягче говоря, “национальноориентированной” интеллигенции и значительной части башкирской номенклатуры складываются антитатарские фобии, не всегда, впрочем, выражаемые открыто. Вероятно, есть более или менее осознанные опасения постепенного “поглощения” башкир татарами, доминирования татар в РБ, подчинения РБ влиянию Татарстана или татарского сепаратизма. Как следствие таких представлений можно отметить заявления или действия башкирских национальных движений, представителей башкирской гуманитарной интеллигенции, а нередко и властей, направленные на то, чтобы приуменьшить роль и значение татарского населения РБ в современной жизни и истории республики и как минимум не допустить, даже на символическом уровне, признания не то что равного статуса татар как одной из “государствообразующих наций” (чего желали бы татарские активисты), но и их особого положения как одной из крупнейших национальностей РБ. Это проявляется в разных формах, прежде всего в дебатах вокруг языковой политики (о чем речь пойдет ниже), и вызывает резкие протесты татарских интеллектуалов. Претензии же татарских движений на признание равного или хотя бы особого статуса татар в РБ вызывают, в свою очередь, болезненную реакцию башкирских активистов и чиновников.
    Споры о том, кто на какое место может претендовать, как и во многих подобных случаях, переходят в область истории и этнографии. Спор об этнической принадлежности населения северо-западных районов РБ и соответственно “исторической принадлежности” этих территорий идет давно. Представители башкирского национального движения доказывают исконно башкирскую принадлежность этих земель, а наличие там татарского населения рассматривают как отклонение от нормы, результат принудительной ассимиляции и колонизации (и этим как бы дезавуируются претензии татар на особое к себе внимание). Представители татарских организаций в РБ рассматривают северо-западные территории как исконно татарские, следовательно, татары в Башкирии, по их мнению, являются “коренным” населением, заслуживая не меньшего внимания государства, чем башкиры. Научная в принципе проблема превращается в политическую и используется как инструмент пропагандистской борьбы. Разумеется, не приходится говорить о том, что в пылу этой полемики ее участники следуют требованиям объективности и научной добросовестности.
    Согласно статистическим данным, в регионах с преобладанием татарского населения, к которым относится и северо-запад, численность башкир резко сократилась. Например, в Чекмагушевском районе с 30, 40% в 1970 г. до 18,70 в 1989 г., в Кушнаренковском районе с 28,2 до 5,5% , в Шаранском районе с 13,5 до 6,4%. А процентное соотношение татар возросло соответственно с 61,8 до 75,6%, с 51,2 до 78%, с 38,9 до 51%. При этом в башкирских (восточных, юго-восточных и южных) районах виден постепенный рост численности башкирского этноса, но более медленными темпами, нежели татарского. В Бурзянском районе — с 89,4% в 1970 г. до 95,3% в 1989 г., в Абзелиловском — с 76,3 до 84,8% Учалинском — с 72,8 до 75,4%.
    Как утверждают некоторые представители башкирской интеллигенции, ассимиляция башкир татарами, начавшаяся еще в XVII в. и усилившаяся в советское время, в настоящий момент получила новое развитие. То, что население северо-западных районов говорит в основной массе по-татарски, объясняют результатом ассимиляции, из-за которой исконное башкирское население перешло на татарский язык. Причину такого положения дел лидеры башкирского национального движения видят в происках руководства республики и глав администраций районов в 60—70-е гг., когда подавляющее большинство руководящих должностей занимали татары. В то время говорящих по-татарски, но имеющих башкирское этническое самосознание записывали татарами. Мнения об исконно башкирской принадлежности северо-западных территорий придерживаются и некоторые представители органов государственной власти Республики Башкортостан. В своих беседах с нами они высказывали озабоченность «татарской культурной экспансией» в Башкирию, например, помощью Татарстана районам, граничащим с этой республикой, учебными и методическими пособиями по татарскому языку, татарской истории и литературе.
    Сильный негативный резонанс в правительственных и общественно-политических кругах Башкирии получило бесплатное распространение в республике историко-публицистических брошюр: Фахрутдинов Р. Золотая Орда и татары. Набережные Челны. 1993, Исхаки Г. Идель-Урал. Набережные Челны. 1993, Имамов В. Запрятанная история татар. Набережные Челны. 1994, издаваемых в Татарстане на спонсорские деньги бизнесменов Рината, Рафиса и Нафиса Кашаповых.
    Деятели татарского национального движения в Республике Башкортостан, напротив, объявляют северо-западные территории исконно татарскими, потому что население там говорит на татарском языке. То, что часть говорящих по-татарски считает себя башкирами, они объясняют следствием интенсивной башкиризации. Утверждается, что происходит принудительная запись теперь уже татар башкирами в рамках официальной политики правительства РБ, направленной на “коренизацию” аппарата управления и тотальную башкиризацию. Последняя оценка, по нашим наблюдениям, далека от действительности. Например, в Бакалинском и Дюртюлинском районах в книжных магазинах продаются книги на татарском, башкирском, марийском и русском языках.

Во всех районах проводятся дни татарской культуры с приглашением делегаций из соседней республики. Это противоречит утверждениям деятелей татарского национального движения о преградах развитию татарской культуры со стороны федерального центра. Заместители глав администраций Дюртюлинского и Бакалинского районов, татары по национальности, в беседе с нами в мае 1997 г. заявили, что никаких препятствий со стороны Уфы в развитии татарской культуры нет. Правда, значительная доля литературы на татарском языке поступает благодаря экономическим и культурным связям с Республикой Татарстан. С её поддержкой проводятся и татарские культурные мероприятия. Преград подобным контактам из центра нет, что также противоречит заявлениям татарских лидеров национальных движений.

Своими корнями вопрос об идентификации населения, проживающего на северо-западе Башкортостана, уходит в глубокое прошлое. Исследователи выделяют группу северо-западных башкир, основным занятием которых было земледелие. Один из аргументов татарских лидеров состоит в том, что башкиры занимались в первую очередь скотоводством, охотой и бортничеством, а затем уже земледелием, тогда как у татар именно земледелие было основным занятием. Однако при этом отмечают, что их культура до XVI в. была близка к культуре восточных башкир-скотоводов, но затем под влиянием Казанского ханства произошел переход к земледелию4. С первых дней русской колонизации на эти территории переселяются татары, чуваши, марийцы и представители других тюркских и угро-финских этнических групп, которые заключали с башкирами договоры об аренде земли и становились так называемыми припущенниками последних5.Важно заметить, что долгое время татары называли себя «казанлы», «булгары», «мусульмане», не пользуясь этнонимом, данным им русскими. Лишь с XVIII-XIX вв. термин «татары» стал для этого народа общепринятым. Можно предположить, что современное тюркоязычное население этого региона имеет смешанное татаро-башкирское происхождение.
    Многие лингвисты считают, что «наречие башкир на северо-западе Башкортостана представляет диалектную единицу башкирского языка»6, т. е., выделяют наряду с восточным и южным западный диалект башкирского языка. Другие авторы выделяют два диалекта: южный и северо-восточный, но в состав южного диалекта, с их точки зрения, входит несколько говоров, в числе которых и северо-восточный7. Обе позиции вовсе не исключают присутствия в регионе татарского населения и даже его численного преобладания. Ведь татарский язык также подразделяется на диалекты и говоры. В северо-западных говорах башкирского языка в лексическом плане прослеживается родство с некоторыми татарскими говорами, что свидетельствует о тесном взаимодействии двух этносов на уровне их этнических групп. Например, анализ лексики таныпского говора башкирского языка показал родство таныпских башкир с их южными и восточными зауральскими соотечественниками8. В то же время выявлено некоторое лексическое сходство таныпского говора с мишарским диалектом татарского языка и постепенное смешение и выравнивание языка таныпских башкир, мишарей и татар9. Приведённый пример свидетельствует о том, что население северо-западных районов Республики Башкортостан, как и население любого другого региона, формировалось из разных этнических компонентов. Чётко выделить, кто «чистый» башкир, а кто татарин, не представляется возможным.

    Проведённый исследователями анализ подворных карточек переписи 1917 г. по Белебеевскому, Бирскому и Уфимскому уездам показал, что колебания численности татар и башкир в переписях конца XIX —начала XX вв. очень значительны и неоднозначны. В эту перепись количество башкир, по сравнению с 1897 годом, сильно сократилось. Так в 1897 г. по Белебеевскому уезду числилось 232 676 башкир, 2 602 мишаря, 6 889 тептярей, 47 996 татар, а в 1917 г. — 184 878 башкир, 40 258 мишарей, 138 781 тептярей, 36 731 татар. Под этнонимом башкир здесь надо понимать не только этническую принадлежность, но и сословную. С введением в 1798 г. кантонной системы управления представители различных тюркских и угро-финских групп, то есть припущенников башкир, стремились войти в башкирское воинское сословие, и часть из них стала называть себя башкирами12. В этом и кроется причина высокой численности башкир. После отмены кантонной системы сословные привилегии стали постепенно сходить на нет. При этом, начался обратный отток тюркоязычного крестьянства из башкирского сословия13.
    Из статистических данных следует, что и количество татар не увеличилось, а также снизилось, стало больше мишарей и тептярей. Это можно объяснить незавершившейся консолидацией татарского этноса, когда этническое самосознание ещё не сложилось. Этноним «татары» утвердился к тому времени только в среде интеллигенции, а не народа. В итоге приходится признать, что данная территория долгое время является этноконтактной зоной со сложными этническими процессами.
    Как известно, споры об этнической принадлежности тех или иных территорий нередко ведут к росту напряженности и способствуют разжиганию конфликтов. Мы не можем утверждать, что такая угроза в РБ реальна. В дискуссиях о принадлежности северо-запада РБ участвует очень узкий слой “национально-ориентированной” интеллигенции и активистов национальных движений. Для широких слоёв населения подобные проблемы не актуальны. Люди особенно не задумываются, кто из них башкир, а кто татарин. Многие обладают двойственным этническим самосознанием. Более того, «высокий процент межнациональных башкиро-татарских браков зачастую вообще снимает вопрос об этнической принадлежности, который в глазах населения приобретает сугубо ретроспективно-историческое значение. В западных районах Башкирии татары и башкиры не склонны различать друг друга, хотя татароязычность обусловливает совершенно определенные отношения родителей к языку обучения их детей в школе».
    




оставить комментарий
страница7/8
С.Н. Петрова
Дата04.03.2012
Размер1,53 Mb.
ТипУчебно-методический комплекс, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8
плохо
  1
отлично
  1
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх