Л. Д. Синькова Редакционная коллегия icon

Л. Д. Синькова Редакционная коллегия


5 чел. помогло.

Смотрите также:
Редакционная коллегия серии «Экономическая мысль Запада»...
Бюллетень вснц со рамн редакционная коллегия "Бюллетеня вснц со рамн"...
Редакционная коллегия тома...
Е. Ю. Прокофьева редакционная коллегия...
Е. Ю. Прокофьева редакционная коллегия...
Я. А. Ваграменко Редакционная коллегия...
Бюллетень №34
Гороховские чтения...
Информационный бюллетень...
С. М. Вавиловым редакционная коллегия...
Информационно-библиографический отдел...
Военная история Учебник...



страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   24
вернуться в начало
скачать

^ МИФОЛОГИЧЕСКОЕ ВОПЛОЩЕНИЕ СОЛНЦА В РУССКОЙ И БЕЛОРУССКОЙ КЛАССИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ


Свою непосредственную и самую прямую зависимость от солнца люди понимали издавна, воплотив чувства восторга и преклонения перед светилом в художественном слове. Призывы к Солнцу, гимны Солнцу встречаются уже в наиболее древних произведениях, известных человечеству, – в религиозных книгах арийцев “Авесте” и “Ригведе”. В “Рамаяне” – грандиозном народном эпосе индусов – к Солнцу-Сурье обращается главный герой Рама за помощью – найти его любимую жену Ситу, украденную драконом Раваной. Рама, скорее всего, сам сын Солнца, как и в славянских сказках Иван Царевич, однако фольклор и героический эпос скрывают свою мифологическую основу, которая, впрочем, легко угадывается даже в онимах – именах персонажей. Так, одним из любимых героев русского героического эпоса – былин и сказок – является Владимир Красное Солнышко. Это отнюдь не реальный персонаж, как почему-то принято считать в последнее время, не Владимир Святославович, а образ собирательный, воплощающий в себе лучшие черты нескольких князей, в том числе, конечно же, и Владимира Крестителя.

Языческие гимны Солнцу почти в неизменном виде вошли в христианскую литературу. Например, в “Слове на Антипасху” Кириллы Туровского (ХІІ век): “Ныне сонца красуяся к высоте восходит и радуяся землю огревает...” Сам объект поклонения придает стилю одного из первых белорусских писателей праздничную возвышенность, торжественность, лирическую тональность и внутреннюю симметрию [4, с. 67].

«Слово о полку Игореве» буквально насыщено солярной символикой. Русичей тут называют внуками солнечного бога Даждьбога. Князь Всеслав Полоцкий в облике оборотня-волколака перебегает дорогу утреннему солнцу Хорсу – это значит, он бегает быстрее солнца, которое за ночь должно продвинуться под землею с запада на восток. Исследователи обращают внимание на важность солнечных затмений в жизни представителей династии Олега Святославовича, к которой имеют отношение герои произведения: затмение как раз и происходит накануне похода Игоря в 1185 году [3, с.64–78]. Жена Игоря Ярославна, как и Рама, обращается к Солнцу (а также к Ветру и Днепру Славутичу) и, можно сказать, исходя из контекста произведения, именно “магия” женской любви спасает героя: Игорь сразу же бежит из плена. С солнцем связаны и “золотые” эпитеты, которыми наполнено не только “Слово...”, но и русские былины, скандинавские саги, героический эпос многих народов. Золотыми там являются и дворцы, и башни, и мебель, и посуда, и оружие, и кони, и даже разные дикие животные, как и в фольклоре.

Иное понимание Солнца – как символа идеального общества – мы видим в эпохи Возрождения и Просвещения – в так называемых утопиях ХVІ–ХVІІІ веков. Известно, что марксизм-ленинизм с гордостью выводил свое происхождение (по линии искусства) как раз из этих произведений. Но сегодня мы их оцениваем иначе. При всей непохожести утопий друг на друга их все в значительной степени характеризуют черты казарменного образа жизни. Он проявляется в жесткой регламентации быта и мышления простых людей, описанных в произведениях. Утописты, утверждая необходимость унификации, уравниловки, стандартизации жизни, боролись этим против индивидуализма, эгоизма, себялюбия, нарождавшихся вместе с капиталистическими отношениями, – им они противостояли равность, одинаковость во всем индивидов. Так, в “Городе Солнца” итальянского гуманиста Томмазо Компанеллы (ХVI век) царит порядок, близкий к военному; обращает на себя внимание и колоссальное количество чиновников (как в сегодняшней России); контроль державы за личной жизнью граждан (тенденция, характерная во все большей степени для большинства развитых капиталистических стран). Нам кажется, что священная, солнечная, народная идея “купы”, то есть гармоничной жизни общины, характерная для народного творчества, в произведениях утопистов дискредитирована. В то же время у гениев литературы эпохи Возрождения уже встречаются метафоры совершенно удивительные, вызванные к жизни преклонением перед светилом, его обожествлением, например, у Данте: «Солнца луч умолк».

Совсем другое, по сравнению с утопистами, отношение к Солнцу у русских писателей-классиков ХІХ столетия, которые во многом опирались на национальную мифологию. Прекрасно-поэтический, сказочный мир царит в пьесе выдающегося русского драматурга Александра Островского “Снегурочка” (сказка, на основе которой создано произведение, есть и у белорусов). Поры года и космические стихии предстают здесь живыми, яркими – не без противоречий – характерами. Впечатляют необычные отношения Мороза и Весны, родителей Снегурочки. Но сюжет в пьесе движет великое Солнце-Ярило, которому и поют гимны, и адресуют упреки за трагическую коллизию с главной героиней, главное несчастье которой – неумение любить. Заметим кстати, что мифологический образ Ярилы в ХІХ столетии, согласно исследованиям А. Афанасеьва [1, с.109–120], лучше всего сохранился у белорусов.

Русские писатели любили не столько живописать солнце, сколько «наполнять» им пространство своих произведений, создавая образ на основе анимистического мироощущения. У Александра Пушкина – торжественно: “Погасло дневное светило”. Он же удивительно соединил: “Мороз и солнце; день чудесный!” Пушкин, пожалуй, одним из первых описывал не собственно солнце, ведь на него смотреть трудно, да и вредно, а его отблески на земле: “Под голубыми небесами // Великолепными коврами, // Блестя на солнце, снег лежит”. Иван Никитин, поэт начала ХІХ века, широко использующий фольклорную образность, прославился своим описанием летнего утра: «Вот и солнце встает, из-за пашен блестит, // За морями ночлег свой покинуло. // На поля, на луга, на макушки ракит // Золотыми потоками хлынуло». Очень точные слова находит Афанасий Фет для описания жары: «Солнце нижет лучами в отвес, // И дрожат испарений струи». Он же с непревзойденным мастерством живописует весну: «Уж солнце черными кругами // В лесу деревья обвело», то есть деревья создают тень в пространстве, заполненном солнцем. Чтобы понять фетовский образ, возьмем для сравнения замечательную картину российского художника Архипа Куинджи «Березовая роща»: она вся наполнена солнцем – это одно из самых ярких, солнечных произведений в русской живописи, но если присмотреться, то убеждаешься, что весь передний план в ней затенен – тенью, отбрасываемой деревьями. Так и у Фета.

Несколько поколений русских людей радостно начинали день и будили своих близких с хрестоматийных строк того же Афанасия Фета: «Я пришел к тебе с приветом, / Рассказать, что солнце встало, / Что оно горячим светом / По листам затрепетало».

У гениального Федора Достоевского почти нет описаний природы в романах. Единственное, что заметили исследователи, – косые лучи заходящего солнца, появляющиеся в произведениях в самые ответственные, кульминационные моменты развития действия – этот мотив очень частый, он встречается более пятидесяти раз. Писатель противопоставляет лучи, пусть и заходящего, солнца мрачному, страшному, грозному виду столичного Петербурга. Этот символ указывает на светлое и возвышенное начало среди болот, грязи, вечной слякоти неприветливого имперского города, враждебного простому человеку.

Русские классики со временем находят все более и более изощренные метафоры для изображения солнца, скажем, у Ивана Бунина: “Солнце, улыбаясь в нежной дымке, // Перламутром розовым слепило”. У поэта Серебряного века Вячеслава Иванова весенняя оттепель передана через соединение образов солнечного света и капели: «Ленивым золотом текло // Весь день и капало светило». У его же современника, учителя С.Есенина – Николая Клюева, выходца из крестьян, сравнения неожиданны, но часто напоминают о занятиях, быте коренного населения: «Как лещ наживку, ловят ели // Луча янтарную иглу». В поэме «Дева Солнца» один из лучших поэтов Серебряного века Николай Гумилев писал: «Он видит деву, блеск огнистый // В его очах пред ней потух, // Пред ней, такой невинной, чистой, // Стыдливо-трепетной, как дух». Собственно, всегда все лучшее славяне воплощали в образе солнца, сравнивали с ним.

Гениальным мастером метафоры был, как известно, Сергей Есенин. Некоторые его образы можно понять, только учитывая мифологический контекст. Например: «Холмы поют о чуде, / Про рай звенит песок. / О, верю, верю – будет / Телиться твой восток!»

Имеется в виду восход солнца, которое не раз у поэта предстает теленком. Ведь в верованиях ариев небо – корова. Есенин расширяет толкование: «Перед воротами в рай / Я стучусь: / Звездами спеленай / Телицу-Русь».

С.Есенин славит космические стихии в духе народного христианства или даже славянского язычества: «В вихре снится сонм умерших, / Молоко дымящий сад, / Вижу, дед мой тянет вершей / Солнце с полдня на закат».

Древние арии верили (и вера эта сохраняется в некоторых регионах Индии до сих пор), что солнце светит благодаря душам умерших, летящим на него после смерти людей. То есть предки («деды») непосредственно питают солнце энергией, и чем сильнее их души, тем лучше людям на Земле. Вот откуда такая удивительная образность у Сергея Есенина, который, кстати, глубоко интересовался мифологическими представлениями народа.

У замечательного русского советского поэта второй половины ХХ века Александра Яшина, поскольку он – из северной Вологды, где солнца мало, особенно благоговейное отношение к светилу: “Солнцем смотрит каждая былинка”; “Водопад – светящиеся струи, // Солнечные брызги и лучи”; “Очень много солнечного света, // Будто счастьем все озарены”. Для Дмитрия Кедрина красота родины ассоциируется с солнцем: «Я теперь понимаю, что вся красота // Только луч того солнца, чье имя – Россия».

Удивительно тонкий русский прозаик Константин Паустовский в продолжение отечественной традиции описывает состояние земли, освященной солнцем. Вот, например, как рождается вдохновение у гениального Петра Чайковского в “Повести о лесах”: “С неба свет лился прямыми потоками, и под этим светом особенно выпуклыми и кудрявыми казались вершины леса, видимого сверху, с обрыва. На опушку падали косые лучи, и ближайшие стволы сосен были того мягкого золотистого оттенка, какой бывает у тонкой сосновой дощечки, освященной сзади свечой.”.

В белорусской литературе все классики обращались к образу солнца, но наиболее часто он встречается в творчестве Якуба Коласа, что связано с жизнеутверждающим, оптимистическим мироощущением писателя. Например: “На ўсходзе сонца грае // Пераліўным блескам, // Сыпле золата над гаем // І над пералескам”; “Як пасмы золата, праменні, // Бруяцца з сіняй глыбіні”; “Сонца сцеле на ўзгоркі парчу залатую”; “Сонца – радасць, сонца – казка”. Другой гениальный поэт Янка Купала мечтает о Золотом веке, чудесной стране – “Як самае сонца, // Дзе ясна – так ясна, // Як самае сонца, // Дзе шчасна – так шчасна”. Поэтическая мысль Купалы основывается на антитезе, у него “сонца з цемрамі змагаецца”, и потому создается особенное напряжение материального мира. С другой стороны, Купала, который всегда так страстно мечтал о весне, призывает-заклинает солнце заключить вечный брак с землею: “З непатульнай, пакорнай зямліцай // Заручыся, шлюб вечны вазьмі”. Иногда поэт говорит о “сонца пажары”, о “сонцавых косах”. С рассветом он связывает Национальное Возрождение, как и с весной, молодостью, девичеством (чистотой, синонимичной свету) [4, с. 69].

В мифологии существует и образ Ночного (Черного) Солнца – того, что, согласно верованиям предков, продвигается ночью под землею в направлении от запада на восток. Особенное значение имел этот образ у германских народов. Интерес к земным глубинам определил, в конце концов, смысловую глубину немецкой философии и художественной литературы. Движение Солнца под землей подробно разработано и в древнеегипетской религии, хотя в архаических текстах и в многочисленных рисунках далеко еще не все расшифровано. Солнце Ра у египтян путешествует на лодке по подземной реке, встречает на своем пути многочисленные препятствия, но неизменно их преодолевает. С Солнцем связано и посмертное существование человеческой души. Ее цель – попасть к Ра в лодку и сопровождать его в ежедневных путешествиях, что и обеспечивает душе бессмертие. Получается, что душа сливается с Солнцем. Но и древние арии верили, что души умерших после смерти летят на Солнце и пополняют его энергией, которая и поддерживает жизнь на Земле. Наши предки белорусы также, безусловно, интересовались теневой, потаенной стороной Природы. Но на востоке Европы, как отмечает российский философ Георгий Гачев, не было того интимного срастания с недрами Земли, с ее глубинами, с Черным Солнцем, той тяжелой тяги подземной сферы, что есть у англосаксов и германцев (это не случайно, ведь они – на западе, на заходе солнца) [2, с.123–134]. Вот почему у славян нет в мифологии персонажей из подземного народца – разных гномов и эльфов, так характерных для культуры Западной Европы.

Впрочем, о Черном Солнце все же говорит и мифология белорусов, украинцев, русских, воплотивших его, как мы предполагаем, в образе чудесного цветка папоротника. Только в день летнего солнцестояния, когда Небесное Солнце стоит в зените, Ночное Солнце выходит на поверхность земли в виде огненного цветка. Нашедшему его человеку оно дарует счастье, богатство, успех, мистические знания... Прекраснее всех описал цветок папоротника Николай Гоголь в рассказе “Вечер накануне Ивана Купала” из книги “Вечера на хуторе близ Диканьки”. Впрочем, Петру – герою рассказа – цветок не принес счастья, потому что за него было заплачено жизнью невинного ребенка. Видимо, цветок заслуженно дается только безгрешному человеку, и вот тогда приносит удачу.

Один из лучших психологических образов – черного солнца, возникшего в сознании человека, – создан М. Шолоховым в «Тихом Доне»: в самый страшный в своей жизни момент – во время похорон любимой Аксиньи Григорий Мелехов «поднял голову и увидел над собой черное небо и ослепительно сияющий черный диск солнца».

Культ Солнца в наибольшей степени характеризует как мифологию славянских народов, так и в целом их культуру, в том числе художественную литературу.

________________________________

1. Афанасьев, А.Н. Древо жизни: Избр.статьи. / А.Н. Афанасьев. — М., 1982.

2. Гачев, Г. Национальные образы мира. / Г. Гачев. — М., 1981.

3. Робинсон, А. «Слово» в поэтическом контексте мирового средневековья // Вопросы литературы. / А. Робинсон. — 1985. № 6.

4. Шамякіна, Т.І. Славянская міфалогія. / Т.І. Шамякіна. — М., 2005.


С. Ф. Мусиенко (Гродно)


^ РАЗРУШЕНИЕ МИФА ДЕТСТВА

В РУССКОЙ И ЗАРУБЕЖНОЙ ЛИТЕРАТУРАХ

(НЕКОТОРЫЕ АСПЕКТЫ ПРОБЛЕМЫ)


Становление и воспитание молодого поколения – один из важнейших аспектов жизни общества. И естественно, что во все времена его развития проблема молодого поколения была и остается одной из самых актуальных в литературе. В пределах небольшой статьи трудно показать все ее многообразие, тем более, что решение этой проблемы связано с психологической, социальной, политической и эстетической эволюцией жизни и всего человечества, и отдельных народов, и взаимоотношений системы и личности.

Ребенок как герой в произведениях литературы бытует с древних времен, выступая в различных ипостасях: любимца семьи и маленького деспота родителей, жертвы социальных устоев, родительского произвола и системы обучения, обездоленного сиротством бродяжки, с раннего детства добывающего себе пропитание мелким воровством, и баловня судьбы, выходца из королевской семьи и аристократических кругов, дворянского недоросля и т. д. Примеров тому множество в мировой и русской литературах — от древнегреческих мифов до творчества Диккенса, Ожешко, Фонвизина, Пушкина и др.

В таких произведениях о детях повествует рассказчик. Их судьбы анализируются представителем мира взрослых. Эта традиция является актуальной и сегодня. Однако наряду с ней в творчестве писателей эпохи Просвещения Ж.-Ж. Руссо (романы «Эмиль, или О воспитании» и «Исповедь») герой-ребенок предстает в совершенно новом качестве. Он – субъект общества, единица мира в конкретной социально-исторической эпохе. Более того, его воспитание и становление определяет будущее страны. О педагогической системе Руссо и концепции героя, представленной в романах «Эмиль» и «Исповедь», велись серьезные споры при жизни и после смерти автора. Руссо одновременно и возродил античные традиции воспитания, и на многие десятилетия обогнал свою эпоху. Не случайно значимость его творений отметил Робеспьер: «Твоя удивительная «Исповедь», – сказал он, – это откровение и смелая эманация самой чистой души будет рассматриваться потомством не столько как произведение искусства, сколько как чудо добродетели» [1, c. 432].

Используя главные принципы воспитательной концепции античности (гармония, нравственность, сила и красота), Руссо не «помещает» своего героя-ребенка в условия социально и нравственно порочного мира. Путь становления этот герой проходит в своеобразной изоляции, в условиях цивилизованной идиллии, на лоне природы. Рядом с Эмилем-учеником в совершенно новой роли друга и наставника выступает его учитель. Эмиль ни в жизни, ни в науке не знает ни притеснений, ни ограничений. Правда, некоторые критики (Н. А. Гуляев) считают, что Эмиль «изолирован от современной культуры» [2, c. 294], поскольку обязательными для чтения в его обучении были только две книги — Библия и роман Д. Дефо «Робинзон Крузо». Не следует, однако, забывать о роли Библии, не только как своеобразного собрания этических принципов, но и о ее художественном совершенстве. «Робинзон Крузо» воплотил опыт буржуазной, особенно прогрессивной в XVIII веке цивилизации.

В «Исповеди» Руссо использует новый тип повествования от первого лица, чем достигает максимального самовыражения героя (традиция «Опытов»М. Монтеня), и качестве рассказчика выступает ребенок, когда речь идет о периоде детства героя. В данном случае следует подчеркнуть, что Руссо вводит новый тип повествователя, новую концепцию героя, новый художественный прием – показ мира глазами ребенка, но при этом исходит из заданности, что человек рождается добрым. Деформирует его и заражает своими пороками несовершенный окружающий мир. В детстве своих героев-повествователей Руссо «не погружает» в порочную реальность. Они растут и воспитываются в лоне семьи, окруженные любовью, спокойствием и красотой. По мысли автора, в такой ауре вырастает «естественный человек». Правда, Руссо привносит в свои произведения фактор социальный, утверждая, что человек, хотя и велик своим чувством, но в мире социального неравенства любовь между людьми разных сословий недопустима. Поэтому писатель показывает, что герои Эмиль, София, Жан-Жак, став взрослыми, сумели сохранить и свои чувства, и социальную добродетель. Обратим внимание и на новый способ художественного воплощения проблемы: писатель реконструирует мир детства и свои воспоминания и пропускает их через свою душу, сердце, разум. Этот прием получит теоретическое обоснование только в литературоведении второй половины XX в. Его воплощение осуществляется с помощью приемов ретроспекции, потока сознания (ассоциаций), нарушения временной последовательности, смещения повествовательных, временных и пространственных планов и т. д.

В русской литературе непосредственным последователем Руссо стал Л. Н. Толстой в трилогии «Детство», «Отрочество», «Юность». Четвертый период жизни героя, «Молодость», остался не описанным. Используя педагогический принцип Руссо, Толстой также показывает процесс духовного и физического созревания своего героя Николеньки Иртеньева в окружении любящих людей: родителей и учителя. Как и Руссо, русский писатель реконструирует мир детства, также пропуская его через разум и сердце героя. Однако Толстой был не просто взрослым человеком, а писателем, которому важно было показать не только процесс становления человека, но процесс творческого становления писателя. И в этом плане трилогию Толстого можно назвать фактом культуры. Что же касается психологии героя-ребенка, подростка, юноши, то она показана в эволюции – от созерцательно-восторженного отношения к миру до его философского обобщения и аналитического подхода к событиям. Отдает ли автор – зрелый человек — этот сложный, находящийся в вечном движении мир «на откуп» ребенку? Безусловно, нет. В этом и заключается мастерство Толстого-писателя, что он сумел показать мир со всеми его сложностями и противоречиями через восприятие ребенка. Писатель – человек взрослый и умный он будто стоит за спиной ребенка-повествователя, пользуется его эмоциями, речью, образом мыслей. Знаменательно, что традиция Толстого даст целое направление в ряде зарубежных литератур. В межвоенной Польше это проза о взрослении и становлении ребенка: З. Налковская «Дом над лугами», М. Домбровская «Улыбка детства», Я. Парандовский «небо в пламени» и др. Особое место в этой галерее занимает произведение А. де Сент-Экзюпери «Планета людей», в котором писатель на примере маленького жизненного эпизода определяет высокое назначение человека: в душе каждого из нас, каждого человека живет «маленький Моцарт» и выражает протест несовершенному миру как великий гуманист: «Маленький Моцарт, как и все, попадает под тот же чудовищный пресс… в каждом… быть может убит маленький Моцарт» [4, c. 237]. Во втором произведении на эту же тему «Маленький принц» писатель определит и представит в оригинальном проявлении принципиальную разницу между жизнью ребенка и жизнью взрослого. Его герой – маленький принц, дитя Вселенной, который любит мир, потому что он красив и в нем живет роза – любовь. Взрослый любит мир, потому что в нем есть дом за 100 тысяч франков. Кроме того, взрослые любят охоту, а значит любят убивать и не только лисиц… любят пить, считать звезды и класть их в банк и отдавать глупые приказания [4, c. 355–409].

Следует отметить, что с традицией Руссо Л. Н. Толстого связано еще одно направление в литературе с повествователем и героем – ребенком. По сути, оно начинается с трилогии М. Горького «Детство», «В людях», «Мои университеты», в которой детство показано не в радостных тонах, а в уродливых проявлениях жизни семьи как ячейки социально и нравственно порочного мира. Герой Горького, которого писатель наделяет не только своим именем, но и фактами собственной биографии, становится в начале свидетелем, а позднее участником реальной жизни. Подчеркну, что Горький использует те же художественные приемы, что Руссо и Толстой, но, в отличие от своих великих предшественников, он «погружает» маленького героя в мир реальный, мир откровенных мерзостей. Несмотря на любовь матери, которая старалась защитить сына от произвола взрослых, Алеша видел и ощущал влияние мира на свою судьбу. Счастливое детство героя закончилось со смертью отца и возвращением матери в дом деда. Ребенок испытывает террор двух видов: семьи и среды. В семье дерутся и ссорятся между собой его дяди, дед нещадно избивает своих внуков, терроризирует жену и детей. Алеша был свидетелем страшной семейной ссоры и драки, которую резюмировал дед, обращаясь к бабушке: «Ну что, ведьма, народила зверья» [5, c. 15]. Дед по-своему любил и жалел своего осиротевшего внука и даже вел с ним воспитательные беседы. Одну из самых выразительных Горький воспроизводит в диалоге своего героя Алеши с дедом. Наивные детские рассуждения внука о жизни дед заключает так: «Дурак, – сказал он мне и, – подумав, добавил, – болван» [5, c. 12].

Несмотря на жестокость, побои деда носили и воспитательный характер. Когда один из внуков просил о помиловании за донос об испорченной Алешей скатерти, дед усилил побои, заявив: «Доносчику – первый кнут. Вот тебе за скатерть!» [5, c. 21].

Непосредственное столкновение с миром для Алеши началось в 9 лет, когда дед его направил «в услужение», напутствовав словами: «Ну, Лексей, ты – не медаль, на шее у меня не место тебе, а иди-ка ты в люди» [5, c. 178].

С трилогии Горького, по сути, начинается еще одно направление в литературе о становлении личности. Её можно назвать трагедией ребенка или разрушением мифа детства. В советской литературе она связана с реальным событием из жизни мальчика Павлика Морозова, который, как известно, предал своего отца. По этому поводу буквально взметнулась волна публицистической и художественной литературы. В ней поступок Павлика Морозова не только оправдывался, но и возводился в ранг высоко нравственного. Правда, через много лет стало известно высказывание о Павлике Морозове И. В. Сталина: «Предал отца родного! Вот гнида! Но это надо использовать в интересах партии» [6]. Это высказывание иногда используется в педагогике, но уже современного (конца XX – начала XXI в.) периода.

Симптоматично, что произведения, в которых оправдывается предательство детьми родителей во имя «высоких целей», были актуальны в фашистской Германии, особенно в эпоху бытования детской организации «Гитлерюгенд». Достаточно вспомнить сцену «Шпион» из драмы Б. Брехта «Страх и отчаяние в третьей империи», в которой яд фашизма отравил семью, и родители ждут предательства от собственного ребенка. Это семья «рядового» немца, «маленького человека», представляющего не только статистическое большинство нации, но типическое явление в литературе. Брехт использует прием открытого сюжета: ребенок еще не донес на родителей, но может, а главное должен это сделать во имя великой Германии. Не случайно отец кричит жене: «Иуду родила ты мне! Прихлебывает суп, которым мы же его кормим, и караулит каждое слово, которое произносят его родители» [7, c. 439].

В литературе межвоенного периода, особенно политически ангажированной, главное внимание обращалось на факторы исторические, пропаганду социальных перемен, которые якобы должны привести мир к совершенству. Поэтому политическая необходимость толкала к подмене нравственных критериев, вплоть до оправдания предательства, что, в свою очередь, привело к нравственным изломам молодого поколения.

Не случайно и в послевоенной литературе многих стран приобретает актуальность тема протеста молодежи против фальши «взрослых». В ней герой-подросток совершает духовные странствия вглубь собственной души в поисках истины, своего места и предназначения в реальной жизни. Симптоматично, что такие произведения появляются в литературах не только капиталистических, но и строго цензурированных стран социалистического лагеря. В ней молодой человек оказывается опутанным паутиной официальной нравственной фальши, но остается одиноким в семье и школе. Поиски истины таким героем, как правило, оставались безрезультатными и часто приводили к трагедии (Д. Апдайк «Кентавр», Д. Селинджер «Над пропастью во ржи», У. Пленцдорф «Новые страдания юного В.»).

В этих произведениях герои-дети находят свое предназначение в том, чтобы уберечь младших сверстников от лжи взрослого мира. Селинджер показал его как пропасть на краю ржаного поля. Поэтому маленькие дети, подобные сестричке героя Фиби, могут не заметить опасности и провалиться в эту пропасть, как это случилось с самим героем – мальчиком Колфилдом. Конфликт между учителями и учащимися в романе Апдайка «Кентавр» автор «располагает» на грани реальности и мифа. О событиях прошлого вспоминает сын учителя Джорджа Колдуэлла Питер через 15 лет. Мифологический план античности вырастает до грозного символа современной эпохи, в которой царят жестокость и хаос. Обычная шалость современных учеников – кусок проволоки от громоотвода, запущенный в учителя, превращается в стрелу кентавра, которая причиняла ему вечную боль. Постоянные превращения героев из обычных «средних» американцев в богов и героев античности – это не только фантазия автора, но своеобразная материализация нравственных пороков современной реальности середины XX в. Герои романа – ученики — выросли непорядочными: они предают хорошего учителя, подыгрывают директору-деспоту, который позволяет себе откровенные издевательства и насмешки над ним.

И все же не только в этом заключаются страдания Колдуэлла: его по-своему предал сын и предали ученики. В романе показан урок, который ведет Колдуэлл. Он не смог овладеть вниманием школьников: начинается хаос и происходят отвратительные превращения: мел становится головастиком, в классе воцаряется запах конюшни, один из учеников начинает бить копытом и т. д. Уроки взрослого мира восприняло молодое поколение. Перекличка времен античности и современной автору реальности служит серьезным предостережением, поскольку доброта учителя не привела учеников к спасению, в данном случае от самих себя.

Правда, мифологический план с помощью которого современная школа превращается во вместилище отвратительных чудовищ – это не реальность, а игра воображения Питера. Он очнулся после болезни и увидел мир в обычных образах и красках, во всей его обыденности, привычности и спокойной размеренности. Подобная проблема и, главное, во многом подобное художественное ее воплощение появилось и в литературе немецкой (в прошлом ГДР), только характер ее решения более трагичен. Примером служит повесть Ульриха Пленцдорфа «Новые страдания юного В.». Автор произведения – известный педагог, хорошо разбиравшийся в вопросах воспитания и обучения молодежи. Социальные и политические изменения, произошедшие в Германии, в том числе и ее раздел после второй мировой войны, внесли очередную ноту трагизма в литературу, усложнив ответ на вопрос: за что несет ответственность время и история, за что «я» – личность, человек эпохи. Проблема трудно разрешима не только для молодого поколения, но и для его отцов, прошедших горнило фашизма и мировой войны. В повести Пленцдорфа сознание героев не отягощено драматизмом прошлого. Автор показывает жизнь маленькой семьи в, казалось бы, благополучной стране, однако эта семья распалась: отец героя Эдгара Вибо нашел себе молодую возлюбленную и забыл о сыне, мать стала видным деятелем профсоюзного движения и совсем не занималась воспитанием ребенка. Школьные учителя были равнодушны к его судьбе. Подросток остался на жизненном перепутье в полном одиночестве. Он бежит из дома, поселяется в развалинах и находит в хламе книгу без начала и конца. И далее автор строит повествование в двух планах. Эдгар читает книгу, героем которой был неизвестный ему Вертер. И оказывается, у современного подростка и трагического героя Гёте много общего: одиночество, непонимание его окружающим миром и взрослыми, неразделённая любовь. Правда, встреча с рабочими (дань Пленцдорфа социалистическому реализму) могла бы помочь Эдгару найти своё место в жизни, если бы не трагическая случайность, которая привела героя к смерти. В повести важную роль играют приёмы ретроспекции и параллельного повествования. Произведение выдержано в форме потока ассоциаций главного героя, который лежит в гробу, т.е. исправить уже ничего нельзя.

Что же погубило подростка? Случайность или равнодушие к нему окружающего мира, включая распавшуюся семью? Человек оказывается никому не нужным, причём в социалистическом обществе…

Каким же выглядит мир взрослых в начале XXI века в его отношении к детям? И каким его видит ребёнок – наш современник? Ответом на этот вопрос может послужить роман Павла Санаева «Похороните меня за плинтусом». Сохраняя традиционный принцип повествования в первом лице от имени ребёнка, и подчёркивая значимость автобиографического фактора, автор вносит в произведение коррективы нового времени. Постсоветское общество, в частности, представители старшего поколения, прошедшие войну и пережившие деформации советской эпохи, считали свою жизнь «правильной», стремились сохранить её нормы и передать их молодому поколению. Это, естественно, углубило конфликт между отцами и детьми и в «расщелину» такого конфликта попал герой романа Санаева Саша Савельев. Книга написана по живым следам жизни известных в России людей, принадлежащих миру искусства и кино. Конечно, современники автора легко отгадают, кто был отцом героя, оставившим мать с малышом, кто такой «Карлик-кровопийца», ставший отчимом Саши, но не в этом заключается главная мысль романа. Важно, что автор сумел на примерах, казалось бы, случайностей жизни одной семьи показать типические стороны трагедии молодого поколения, вырастающего уже в XXI веке, хотя действие происходит в конце ХХ столетия. Саша – общий любимец семьи – бабушки, дедушки, мамы, но он брошенный отцом сиротка, мать его, по словам бабушки, проститутка, связавшаяся с Карликом-кровопийцей. Все акценты жизни в семье расставляет бабушка. Жизнь ребёнка в её доме превращается в сюрреалистический кошмар. Уродливая эгоистичная любовь её, из цепких уз которой удалось вырваться дочери, бабушка перенесла на внука Сашу. Ребёнок стал жертвой террора семьи, в которой главенствует бабушка. Она полностью подчиняет собственной воле волю маленького внука, на которого присвоила все права. Ребёнок становится причиной раздора, эгоистичных разборок бабушки. Никто не считается ни с его душой, ни с его привязанностями. Из страха перед бабушкой и в угоду ей он предаёт свою мать. Писатель так близко подошёл к жизни, так исчерпывающе показал семейную тиранию, что реальность романа становится реальностью жизни. В произведении не используются фантастические приёмы, но реальность произведения граничит с фантасмагорией, которую усиливают натуралистические приемы в описании самых, казалось бы, обыденных моментов жизни героя и «любящей» семьи: обеды, воспитательные беседы бабушки, её ссоры с матерью Саши, жуткое лечение бабушкой внука и т.д. Не случайно, вырвавшись из-под гнёта любви бабушки, Саша во время болезни просит маму: «Похорони меня за плинтусом в своей комнате. Я хочу всегда тебя видеть! Я боюсь кладбища! Ты обещаешь?» [8, с. 269].

Спасение Саши в семье мамы и отчима трудно назвать типичным. В конце романа автор возвращает героя в реальный мир пьянства и насилия. Герою, которого напоили друзья и вывели на улицу, показалось, что он попал в руки дружинников.

«Раздолбай, (так он назвал себя), простирая руку в пространство, в котором не видел ничего, кроме крутящегося хаоса» (курсив мой — С. М.) на слова друзей, что перед ним мост, гневно крикнул: «Если это мост, то я мудак!» [8, с. 284]

Эта беспросветность, которой Санаев заканчивает повествование, свидетельствует не только о трудностях новой жизни, но и о невозможности решения проблемы детей в условиях равнодушия и эгоизма взрослых.

_____________________________

1. Розанов, М. Н. Ж. Ж. Руссо и литературное движение конца XVIII – начала XIX в. / М. Н. Розанов. — М., 1910. Т. 1.

  1. История зарубежной литературы XVIII века. — М., 1967.

3. Руссо, Ж. Ж. Избранные сочинения в трех томах. / Ж. Ж. Руссо. — М., 1961.

4. Сент-Экзюпери, А. Планета Людей. / А. Сент-Экзюпери. — Минск, 1979.

5. Горький, М. Детство. В людях. Мои университеты. / М. Горький. — Минск, 1973.

6. Из лекции курса «Педагогика» доцента, к. ф. н. Гродненского государственного университета им. Я. Купалы И. А. Карпюк.

7. Брехт, Б. Стихотворения. Рассказы. Пьесы. / Б. Брехт. — М., 1972.

8. Санаев, П. Похороните меня за плинтусом. / П. Санаев. — М., 2007.


А. В.Леденев (Москва)





Скачать 4,31 Mb.
оставить комментарий
страница6/24
профессора С. Я. Гончаровой-Грабовской
Дата29.09.2011
Размер4,31 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   24
плохо
  10
не очень плохо
  1
отлично
  2
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх