Мятежная юность, не без лирических отступлений в детство… icon

Мятежная юность, не без лирических отступлений в детство…


Смотрите также:
План. Вступление. Лирическое отступление как внесюжетный элемент. Виды лирических отступлений...
Тема Кол-во страниц...
А. Н. Островский «Бедность не порок» (чтение)...
Возрастная психология: детство, отрочество, юность новый учебник...
Биография Детство, юность...
Положение о городском творческом конкурсе «Детство без жестокости»...
Тема: «автобиографические мотивы в трилогии л. Толстого «детство», «отрочество»...
Бриф на разработку фирменного стиля...
Б. Н. Тихомиров «Образ Христа в творчестве Ф. М. Достоевского»...
Презентация проекта: «Детство и юность, опалённые войной»...
«Сказка о мертвой царевне и о семи богатырях»...
1844-1847- казанск универ...



Загрузка...
страницы:   1   2   3   4   5
скачать




НЕ МУДРСТВУЯ ЛУКАВО

(ПРОТОКОЛЬНО-САТИРИЧЕСКАЯ ПОВЕСТЬ)

«… А когда человек любит подвиги, он всегда умеет их сделать и найдет, где это можно. В жизни, знаешь ли ты, всегда есть место подвигам.»

Старуха Изергиль («Легенда о Данко», М. Горький).

«А старуха Изергиль была не дура!»

Илья Бондарь.


По многочисленным просьбам как трудящихся, так и не очень, решился я, не мудрствуя лукаво, записать некоторые забавные истории своей жизни. По здравом размышлении пришел я к выводу, что они тоже - отражение эпохи, которая уже стала исторической, а значит, могут быть полезны, не говоря уже о пользе смеха как такового.


^ МЯТЕЖНАЯ ЮНОСТЬ, НЕ БЕЗ ЛИРИЧЕСКИХ ОТСТУПЛЕНИЙ В ДЕТСТВО…

1977 год. Днепродзержинск. Я – шестнадцатилетний юноша, из порядочной семьи, только что получивший среднее образование…

Школу я заканчивал в Запорожье. Туда я поступил в 6 лет, т.к. мои родители, врачи, здраво рассудили, что лучше лишних полгода болтаться в школе, чем за ее пределами.

Учился я неплохо, но поведение мое всегда оценивалось учителями как неудовлетворительное. Начитавшись «Библиотеки приключений», которой не было у большинства моих сверстников, я возомнил себя доблестным рыцарем Айвенго, или Диком Шелтоном, или, на худой конец, Питером Бладом. Поэтому у меня всегда были враги, с которыми я дрался, само собой – за правое дело. Разумеется, врагов этих всегда было больше. Кстати, эта напасть преследует меня до сих пор, но теперь она выглядит не банальным мордобоем, а респектабельной юридической практикой. Видать, такова моя суровая участь: драться всю жизнь. За это один мой бывший товарищ, а ныне - серьезный киевский судья – окрестил меня, как Троцкого, «Демоном революции».

От рождения сложения я был крупного, усугубленного стараниями бабушки Анны Харитоновны. До конца своей жизни она любила меня без памяти и кормила всякими вкусностями, среди которых коронными блюдами были куриные котлетки и печенье «пальчики». В 3-ем классе я весил 53 кг. Но, к счастью, нашим соседом был тренер по классической борьбе, которого мама упросила принять меня в секцию. В результате я прозанимался спортом 15 лет и даже «дослужился» до КМСа (Кандидат в мастера спорта СССР- прим. авт.). Но, главное, меня стали называть не «жирным», а «крупным».

Что же касается школы, то стоило мне ударить кого-нибудь, как у него из носа начинала идти кровь. За это у учителей я числился едва ли не бандитом, и наша завуч по внеклассной работе даже говорила, что у нее есть идея отправить меня в спецшколу. К счастью, школа наша располагалась возле «балки», и в ней учились ребята покруче меня: они убегали из дому, воровали. Их ловили на чердаках в обществе девочек (единственное в их похождениях, что вызывало тогда мою скрытую зависть). В общем, до меня у завуча и милиции руки не дошли, причем в аттестате мне поставили поведение «примерное»: учился-то я хорошо, и из семьи был порядочной…

Из своих школьных подвигов могу вспомнить лишь несколько.

…Вот я в третьем классе разбил одному мальчику голову о бюст вождя, то бишь В.И. Ленина, и наша учительница Дора Федосеевна, которая раньше вместе со своим мужем, директором нашей школы, работала учителем в колонии для несовершеннолетних, выгнала меня из класса и «пришила» мне политику (шутка сказать, о голову вождя!!!). Гуляю я по школьному коридору и плачу, а тут – бабушка. Пришла за Илюшенькой в школу за полчаса до конца уроков и принесла ему, бедненькому, пирожки с картошкой собственного изготовления. Илюшенька перестал плакать и начал есть пирожки. Жизнь стала налаживаться…

…В четвертом классе я поднимал девочкам юбки с помощью прутика: мне было очень интересно, что там у них такое. Ах, какой же был скандал, ах, какой же был скандал! Меня чуть из школы не исключили. Кстати, о девочках. Меня всегда к ним тянуло, но из застенчивости я демонстрировал им свою привязанность совершенно оригинально: дергал за косички и т.п., поэтому они долго не могли меня понять, и очень обижались. А я разве того? Я – наоборот, я - хороший…

…В какой-то момент мне показалось, что бить руками – несерьезно, и я бью одноклассника химическим штативом по голове прямо на уроке (химии, ясное дело). Он падает, все шарахаются и орут, кровь, женский визг.

Незадолго до перестройки я встречал этого парнишу. У него уже была 8-я «ходка» и он числился особо опасным рецидивистом…

…В третьем классе я пришел на уроки в разных ботинках (точнее, в туфле и ботинке), перепутал по рассеянности….

…А однажды мне не понравилось, что неврастеничка – математичка поставила в журнал 2 за то, что я разговаривал на уроке. Не долго думая, я похищаю журнал из-под носа у девочки, которой поручено за ним следить, захожу в персональный учительский туалет и там вырываю нужный лист. И еще несколько – на всякий случай, чтоб никто не догадался…

Более ничего ужасного не помню.

По окончании школы я пробовал поступать на юрфак ЛГУ, но, естественно, не поступил. Конкурс там был 7 человек на место, и все эти места давно были распределены Ленинградским обкомом партии. А тут я со своим рылом… Короче говоря, встал вопрос о том, где я буду работать и зарабатывать себе рабочий стаж, чтобы потом поступить в юридический ВУЗ.

И все единодушно решили, что лучше всего мне отправиться в Днепродзержинск на попечение к Деду. Ибо если я буду работать где-нибудь, где у моих родных нет знакомства с начальством – жди неприятностей. У папы и мамы особых связей среди руководителей предприятий, учреждений и организаций не имелось. Они у меня всего лишь врачи. А у Деда с годами появился широкий круг знакомств. Он был Адвокатом.


ДЕД

Дед заслуживает отдельного рассказа. Его звали Шерман Семен Аронович. Сын сапожника, он по комсомольской путевке попал в новую, советскую адвокатуру, а потом уже закончил Харьковский юридический институт. Сделать это его надоумила теща, мать моей бабушки. Семейное предание гласит, что молодой Дед вовсе не заботился об образовании: он попал в стажеры к дореволюционным адвокатам, которые научили его многому, и даже тому, что в цирк нужно приезжать к третьему, самому интересному, акту, когда там выступают борцы. Дед ходил в костюме с галстуком: такой наряд не носил никто ни на его улице, ни на прилегающих. Он выступал в судах защитником и думал, что все, что ему нужно, у него уже есть, и он вполне может жениться.

Однако его будущая теща, моя прапрабабушка, убедила Деда, что без высшего образования никак нельзя. Пройдет каких-нибудь 40 лет, и он расскажет мне то же самое… Кстати, экзаменационную комиссию, выпустившую Деда в тысяча девятьсот тридцать пятом году, возглавлял ныне здравствующий Мирон Осипович Бару, который в восьмидесятые читал нам трудовое право. Сейчас он академик и живая легенда…

В начале своей адвокатской карьеры Дед защищал политических. Как комсомольский активист, он входил в список адвокатов, которых допускали к таким делам. Но вскоре его исключили из этого списка. По словам Деда, это было так.

193… год. В поселке Каменское (т.е. в нынешнем Днепродзержинске) судят какого – то бедолагу, которого завербовала польская дефензива. А произошло это на станции Баглей. В туалете, куда зашел бедолага по малой нужде, с ним разговорился какой-то тип: о том, как плохо жить при советской власти. И, разумеется, не успев застегнуть брюки, предложил ему работать на дефензиву. Ну а тот, само собой, согласился. Единственный свидетель этого безобразия находился в это время в кабинке. Он-то и сообщил обо всем органам.

В зале суда – НКВДэшники с собаками, те нет-нет – да и погавкивают лениво. Три члена суда – за обычным столом с красной скатертью, на столе – колокольчик. На стене – огромная политическая карта мира. И этот самый свидетель дает показания.

Когда он закончил, председательствующий спросил, нет ли вопросов у обвинения, т.е. у прокурора. У него, понятно, нет. А у защиты, т.е. у Деда, есть вопрос:

-Свидетель, Вы такие же показания давали на следствии?

- Конечно, - отвечает тот.

-А почему же Ваши показания записаны следователем не так?

И цитирует свидетелю его показания на следствии, которые отличаются от показаний в суде.

Тут председательствующий кричит:

-Товарищ адвокат, Вы что, не доверяете органам НКВД?!!

-Напротив, - отвечает Дед. - Я именно им и доверяю. Я же цитирую показания свидетеля, записанные следователем НКВД товарищем таким-то! Проверьте: лист дела такой-то.

Председательствующий начал яростно звонить колокольчиком и объявил перерыв. А сам подозвал Деда к карте мира и говорит: «Видишь, сколько интересных стран? Если ты сейчас не заткнешься, будешь сам выбирать себе государство, в пользу которого и будешь шпионить. Понял?!».

Дед понял, и впоследствии стал моим Дедом. А то, чего доброго…

А тот судья, порядочный по тем временам человек, написал куда следует, чтобы Деда исключили из списка «политических» адвокатов, т.к. он не имеет достаточного опыта. Боже упаси, никакой политики, просто, мол, молодой еще…

Во время войны Дед был Заместителем начальника следственного управления Прокуратуры Челябинской области. После войны его хотели перевести в Генеральную Прокуратуру СССР. Но Дед, в отличие от многих своих коллег, был интеллектуалом. Он читал газеты, между прочим. А там как раз стали писать о каких-то «космополитах» и «беспаспортных бродягах». Не понравились Деду эти публикации, и он скромно отказался от повышения, уволился из прокуратуры и вернулся в родные места, снова адвокатствовать.

И приехали они с Бабой (так я буду впредь называть для краткости горячо любимую мною бабушку, Анну Харитоновну, которой уже нет, как и Деда) в Днепропетровск, но «квартирный вопрос» замучил их. И тогда они переехали в Днепродзержинск, где благодарный брат Брежнева Яков, которого Дед спас в Челябинске от лагеря (тот работал начальником ОТК военного завода и чего-то там не досмотрел, но не «сел» благодаря Деду), работавший начальником снабжения «Дзержинки», «сделал» ему двухкомнатную хрущобу (квартира в доме архитектурного стиля, распространенного во времена Хрущева – прим. авт.). В ней Дед с Бабой и прожили всю оставшуюся жизнь…

Не знаю, правильно ли поступил Дед, что уехал из Днепропетровска. Быть может, дождись он лучших времен и осядь в этом совсем неплохом городе, был бы, весьма вероятно, Адвокатом, Известным На Всю Украину. Но он, увы, не стал таковым.

Зато в Днепродзержинском уезде стал он Первым Адвокатом. В этом городишке был только один Адвокат, и им долгие годы был Дед. ( К слову сказать, после его смерти в 1991г. там так до сих пор новый Адвокат и не появился. Я во всяком случае не знаю о таком, а я бы непременно услышал).

Когда мне исполнилось лет 6 и я начал что-то понимать, мне казалось, что Деда знает все население Днепродзержинска. Однажды, когда мы с ним прогуливались по тамошней центральной улице, естественно, им. Ленина, напротив нас остановился трамвай. Не на остановке, а как раз посредине между двумя остановками. Вожатый вышел, подбежал к Деду, справился о его здоровье, и, счастливый тем, что Дед пожал ему руку, побежал обратно. Через открытые окна трамвая было слышно, как он объясняет пассажирам свое странное поведение: «Это же Шерман, Семен Аронович!». В другой раз, когда Дед встречал меня и родителей в Днепродзержинском речпорту, я услышал, как одна женщина сказала, глядя ему вслед: «Вон Шерман пошел. Это же сколько лет он людям служит! И как служит!». Именно с тех пор я стал писать о нем с большой буквы…

Местное начальство всех рангов уважало Деда и консультировалось с ним. Более того, он и сам был в какой то степени «начальством»: секретарем городской парторганизации, в которой состояли все Днепродзержинские судьи, прокуроры, милиционеры, кагэбисты. Ну и адвокаты заодно.

В качестве парторга он опять-таки пытался помогать людям. Об одном таком случае Дед рассказывал так: «Однажды в Днепродзержинске поймали одного адвоката, который брал деньги «мимо кассы» ( напрямую от клиента, что было самым страшным «преступлением» для советского адвоката, за которое полагалось исключение из коллегии адвокатов) и решили выгнать его из гильдии. Я приезжаю к Председателю коллегии в Днепропетровск и говорю: «Давайте пожалеем его, у него двое детей, жены нет…». А тот мне в ответ: «Не можем, Семен». Я спрашиваю: «Это почему же»? – «А чего он так мало берет?!! Что люди из-за него о нас подумают?!!!». Еле уговорил оставить…».

А еще он был очень остроумным человеком. Знал бессчетное количество анекдотов и очень талантливо рассказывал их, причем непременно к месту. Где бы он ни появлялся, все принимались хохотать. У него было несколько «фирменных» поговорок, которые сами по себе забавляли слушателей: «Другой бы спорил, а я не стану…», в смысле «Будь по - Вашему», «У меня пароход не пассажирский…» (не беспокойтесь, я подожду), «Если Родина требует…» - дескать, так и быть, сделаю, как Вы просите…

У него был коронный анекдот, ясное дело – про адвоката, который в его устах звучал примерно так. «Судят одного жулика. Прокурор его полностью изобличил вопросами, на которые невозможно ответить, не признав свою вину, доказательства привел убийственные. В перерыве он подходит к жулику.

-Вы понимаете, что Ваша вина полностью доказана?

- Понимаю, - ответил жулик.

- Так почему же Вы ее не признаете?!

- Хочу посмотреть на этого, – кивок в сторону сидящего впереди адвоката. Интересно мне, как он выкручиваться будет!».

За талант, доброту и остроумие Деда очень любили. В Днепродзержинске его кое-кто помнит даже сейчас, через 13 лет после его смерти. Я абсолютно уверен, что для многих людей он тоже – легенда. А тогда, в 1977г., все мои родственники были убеждены, что только Дед может устроить меня на какую-нибудь работу, с которой меня не выгонят.


^ «В ЛЮДЯХ» У ДЕДА

Итак, Днепродзержинск, 1977г. Начал я с того, что поломал ногу.

Шел я по фешенебельной (если можно так выразиться применительно к этому городу) Днепродзержинской улице, проспекту Пелина. Для меня до сих пор загадка, кто был этот Пелин, надо полагать – революционер какой-нибудь. На этом проспекте и жили Дед с Бабой, как раз напротив дома, где когда – то жила семья Брежневых. Так вот, на этой улице рабочие делали ремонт, и повесили заграждение – веревочку. Почему я вдруг решил через нее перепрыгнуть, когда подошел к ней вплотную, я спрашиваю себя почти 30 лет, но ответа пока не нашел. Короче говоря, я прыгнул и поломал ногу.

Через два месяца, начав снова ходить на своих ногах, я влился в героический отряд доблестных тружеников металлургического комбината им. Дзержинского (примерно так в те времена называли рабочих крупных заводов в прессе). Дед попросил секретаря комсомольской организации завода, чтобы меня туда устроили. И устроили – учеником токаря в цех ремонта металлургического оборудования, или ЦРМО.

На заводе им. Дзержинского я проработал ровно 15 дней, и каждый из них я помню до сих пор.

Как я потом узнал, наставника мне дали самого лучшего. Токарем он был действительно очень хорошим. Но был у него один минус: он не любил Советскую власть, а меня воспринимал как явление, навязанное этой самой властью. Фамилия его, по-моему, была Лельгант, он был из немцев, репрессированных во время войны. Ругал он всех и вся, особенно начальство, и был, к тому же, баптистом. Но выгнать его с работы никто не мог: в цех он приходил раньше всех, а уходил – позже всех, не пил и даже не ругался матом, а специалистом, как уже говорилось, был отменным. Его не за что было увольнять, и начальство махнуло рукой на эту затею.

Лельгант встретил меня хмурым взглядом, кивнул в ответ на мое приветствие и молвил: «Стой и смотри, а когда начнешь что-то понимать, я тебе объяснять начну». Я и смотрел. Час, два, три. День. Другой. Ничего не понимаю. А Лельгант, соответственно, и не объясняет.

На третий день я пошел на экскурсию по цеху. И тут же напоролся на огромную бабищу (как я теперь полагаю, ей тогда было лет 40) в черной робе и с огромной лопатой. Я, понятно, тоже был в черной робе, как и все прочие доблестные труженики. Это иногда снится мне в кошмарных снах после плотного ужина.

Эта самая бабища попросила меня отойти в сторонку, но такими словами, которых я тогда еще не слышал. Более того, я их даже сейчас воспроизвести не смог бы, если бы вдруг захотел. Как выражается мой шестнадцатилетний сын, это было круто. Ошарашенный, я отошел.

А тетенька махнула лопатой, погрузила на нее гору металлической стружки, и фьюить – стружка летит в какой то короб, который стоял на расстоянии в несколько метров. Я, КМС, потом попробовал повторить ее подвиг. Получилось, но с трудом…

На четвертый день я начал знакомиться с трудящимися и смеха ради рисовать мелом номера на их спинах, благо мела в токарном цеху было в избытке: им делают отметки на заготовках. Народ реагировал по-разному: некоторые смеялись, но большинство – матерились. Лельгант ругал меня за то, что я «не стою и не смотрю», и говорил, что если так дальше пойдет, то токаря из меня не выйдет. Как в воду смотрел!

На пятый день я написал этакий этюд, набросок, о том, как я утром хожу на работу. Получилось описание рабочей слободки из романа Горького «Мать». Единственными моими читателями были, понятно, Баба с Дедом. Баба, прочитав, долго охала, и говорила, что написано неплохо, но политически неграмотно, и что Дед может этого не одобрить.

Дед, разумеется, не одобрил. Он про себя прочел мой опус несколько раз, дымя трубкой и повторяя изредка: «Ах, негодяй, негодяй!». Потом он схватил ученическую тетрадку, на которую я излил свое творение, изрезал ее на кусочки кухонным ножом, эти кусочки сжег, и пепел бросил в унитаз и спустил воду.

Когда он вернулся в комнату, я понял, что Дед пребывает в состоянии невероятного возбуждения. Потом, когда я, наконец, поступил в юридический институт, я узнал, что такое состояние называется «сильным душевным волнением», или аффектом. На Деда было страшно смотреть. Тогда – то он и рассказал мне случай про карту мира и польскую дефензиву и пояснил, что за такой рассказик меня могут сделать если и не шпионом, то во всяком случае пособником иностранного империализма. И добавил, что написано хорошо, но это-то как раз самое худшее. Дескать, был бы ты дурак, тебе простилось бы, а ты, сволочь, писать умеешь… В общем Дед очень долго и проникновенно просил меня больше не делать такого.

На второй неделе моего пребывания на «Дзержинке» к нам в цех прислали дефективного, т.е. трудновоспитуемого. Этот парнишка состоял на учете в детской комнате милиции. Был он мой ровесник, но школу не закончил. Видать, это никак у него не получалось.

Так вот, его тоже определили к Лельганту, который возмущался и кричал, что у него теперь два дефективных. Теперь мы вдвоем с этим парнишкой стояли возле станка и наблюдали за тем, как на нем крутятся детали. Ровно один день. А на следующий день, когда Лельгант ушел на обед, дефективный и говорит мне: «Пошли домой!». «Как это?» - спросил я. «Очень просто!» - ответил дефективный. Нам все равно здесь нечего делать. Аргумент был убийственный, и я согласился.

На следующий день Лельгант настучал кому-то, что я рисую людям на спинах номера, измеряю им носы штангенциркулем (это тоже было), а с появлением дефективного совсем отбился от рук и начал убегать с работы. Это дошло до главного комсомольца, который устроил меня на завод. Он позвонил Деду и сказал, что он его глубоко уважает и в некотором смысле даже любит, но Дед весьма обяжет его, если заберет меня с их передового предприятия. Я, дескать, не успеваю за их трудовыми свершениями.

И Дед, понятно, забрал. И устроил меня в Днепродзержинский заочный химико – технологический техникум. Лаборантом.

Моим начальником, т.е. заведующим «электрической» кафедрой, был один старый еврей, знакомый Деда. Он был человеком уважаемым и заслуженным, кандидатом наук и большим «электрическим» специалистом. Но понимал он о себе еще больше. У него было имя, похожее на название немецкого города, поэтому я буду называть его Гамбургом.

Слабостью Гамбурга была его лаборатория. У него там была уйма всяких деталей: трансформаторы, шаговые искатели, манометры-хронометры и прочая дребедень. Все это привозили ему студенты – заочники. Воровали на предприятиях, где работали, и привозили. А он им хорошие оценки за это ставил.

Первое, что сделал Гамбург – привел меня в свою лабораторию и поручил привести в порядок все это богатство, т.е. разложить детали по полочкам. Лучше бы он попросил сплясать танец маленьких лебедей! А надо вам сказать, что в той лаборатории было ужасно холодно. Можете себе представить, насколько, если я до сих пор об этом помню. Мучался я, мучался, и так раскладывал электрическое железо, и этак. Как только не изощрялся, но Гамбургу, разумеется, все равно не понравилось. А особенно ему не понравилось, что я, по доброте душевной, давал в долг коллегам что-либо из его богатства, а он ведь строго – настрого запретил мне это делать. Ну как я, шестнадцатилетний пацан, мог отказать взрослым дядям, как правило, в очках? А Гамбург злился. Но человек он все же был добрый и скоро отстал от меня. Совсем. Тем не менее, мне было невесело.

В те времена я написал следующий стишок, который представляю вашему вниманию. Так сказать, из раннего меня. Назывался он длинно:


^ СТИХОТВОРЕНИЕ В УПАДНИЧЕСКОМ ДУХЕ,

НАПИСАННОЕ ПО ПОВОДУ НЕОБХОДИМОСТИ ИДТИ НА РАБОТУ


Выхожу я на дорогу,

А она мокра и грязна.

Каплет дождик понемногу.

Гнусно, пакостно, ненастно.

Даже некогда вздохнуть.

Гадость. Мерзость. Просто жуть.


Скоро ль там уже суббота?

А сейчас мне на работу.

Как бы мне не околеть,

Пока буду там сидеть.

Время! Некогда вздохнуть.

Гадость. Мерзость. Просто жуть.


Все кричат, бранятся, лезут,

Все идут куда-то, едут,

Размышляя на ходу,

Как бы ближнего надуть.

Гадость. Мерзость. Просто жуть.


Я мешу ногами грязь,

В пакостный трамвай садясь.

Боже, хоть бы не заснуть!

Гадость. Мерзость. Просто жуть.


Я до сих пор сомневаюсь в художественных достоинствах вышеизложенного творения, но смею вас уверить: оно очень точно отразило мое душевное состояние в тот незабываемый период.

В восемь часов я приходил на работу, переодевался в спортивный костюм, который приносил с собой, и бежал кросс, километра три. В то время я без этого не мог: организм требовал нагрузки. Да и психологически я не мог себе представить, как это – не пробежаться утром. Вспоминая это, расплывшись животом по столу, я сам себе удивляюсь. Видно, в те времена я был лучше не только морально, но и физически. И выше ростом… Нет, вру. Выше ростом не был…

Так вот, я вылезал из окна первого этажа, где находилась кафедра Гамбурга, а через полчасика снова туда залезал, переодевался в обычную одежду и вел себя, как ни в чем не бывало. Это значило, что я читал какой-нибудь учебник , по истории или по русской литературе, готовясь к экзаменам на юрфак.

Однажды, читая книгу в холле перед кафедрой Гамбурга, где стояли удобные глубокие кресла, я непроизвольно оттолкнулся от пола ногами, и кресло поехало. Я с удивлением обнаружил, что скольжу на кресле через весь коридор, точнее, небольшой зал, в который переходил коридор. Обратив внимание на пол, я увидел, что он паркетный и натерт мастикой – можно смотреться в него, как в зеркало. Катание мне понравилось, и я снова оттолкнулся ногами, сидя в кресле, и поехал. Потом – еще и еще. В общем, покатался. А потом, как ни в чем не бывало, продолжал читать учебник истории.

Я оторвался от своего занятия, почувствовав чей-то пристальный взгляд. Подняв голову, я увидел директора техникума с выпученными глазами. Он таращился то на меня, то на пол. И молчал. Я посмотрел на пол: он, как хоккейное поле от множества коньков, был изрезан белыми полосами – следами от ножек моего кресла… Директор молча удалился, как статуя Командора. Видно переклинило бедолагу…

Кстати, директор, как я теперь понимаю, тоже был добрым человеком, т.к. он не вытолкал меня немедленно в шею из вверенного ему учреждения, как сделал бы я на его месте. Он только позвонил Деду и попросил передать мне, что кресла в коридоре предназначены не для того, чтобы на них кататься, тем более – в рабочее время, и портить паркетный пол, натертый мастикой, негоже. Он так и сказал : «Негоже!». Дед передал мне все, что сказал директор, дословно. Больше всего меня поразило это слово – негоже… Церковное какое-то, благородное. Достойный человек был директор.

Однажды он, зная мою «занятость», поручил мне написать студентам – заочникам напоминания о просроченных ими контрольных. Работа непыльная: нужно заполнить готовые бланки, примерно такого содержания: «Уважаемый товарищ …! Вы не сдали контрольную работу по … (такому-то предмету) за …(октябрь, допустим). Просим срочно направить ее по адресу …, в противном случае Вам не будет чего-то там зачтено».

Первые три бланка я заполнил, как положено. А потом мне стало скучно, и я решил отнестись к делу творчески и стал писать, примерно, так:

«Уважаемый товарищ Пупкин! Вы не сдали контрольную работу по химии за октябрь, что свидетельствует о крайне низком уровне Вашего духовного развития. Просим срочно направить ее по адресу, известному Вам, в противном случае в техникум будут вызваны Ваши родители для соответствующей проработки».

Или: «Досточтимый гражданин Сидоров! Вы не сдали контрольную работу по химии за октябрь. Мы скорбим в связи с этим печальным событием, которое может похоронить Вашу карьеру. А как оно огорчит Вашу бедную маму! Просим срочно направить контрольную по адресу …, в противном случае к Вам будут приняты самые решительные меры».

«Уважаемый товарищ Иванов! Вы не сдали контрольную по химии за октябрь. Позор! Даже африканские зулусы эту контрольную давно сдали! Похоже, мы значительно переоценили Ваш интеллект, и Ваше место – на предыдущем курсе. Просим срочно направить контрольную по адресу … В противном случае придется вызвать в техникум Ваших родителей». «Уважаемый товарищ Петров! Вы не сдали контрольную работу по химии за октябрь. И это в то время, когда весь советский народ в едином порыве строит коммунистическое общество! Это, знаете ли, весьма не сознательно с Вашей стороны. Народ работает, а Вы контрольную не можете сдать! Это является серьезным препятствием в деле преодоления Вашего невежества, которым безуспешно занимается Ваша семья и наш техникум. Требую срочно направить контрольную по адресу…, в противном случае по этому адресу будут вызваны Ваши родители. Стыдитесь!».

Короче говоря, я заполнил, примерно, 40 бланков и ни разу не повторился. И все – за подписью директора, разумеется…

Наступила сессия. Как обычно, я отдыхал после утреннего кросса, почитывая учебник истории в лаборантской Гамбурга. И вдруг я услышал гомон: студенты приехали. Гомон был необычный: какой-то шумный, нервный. Можно было разобрать отдельные возмущенные фразы: «Что, тебе тоже написали?!», «Кто это писал?!!». Больше всех возмущался некий дядя, который кричал, что он заместитель начальника цеха (техникум-то, как я уже говорил, был заочный) и что у него в подчинении столько-то народу, а тут его родителей обещают вызвать в техникум! Ну, было у него много работы, не успел вовремя контрольную отослать. Но это никому не дает права тревожить его родителей – пенсионеров! У него отец-герой труда, и он так это дело не оставит!

Тут кто-то им разъяснил, кто мог все это написать, и раздался возглас: «Где он?!!!», после чего множество ног затопало в сторону моей лаборантской. Дело принимало дурной оборот. Я не стал дожидаться продолжения, а вылез в окошко, через которое обычно лазил для утренней пробежки, и пошел гулять. Когда я вернулся, все уже успокоилось. Но директор опять звонил Деду и спрашивал его, не желаю ли я сменить место работы. Может быть, рутинная работа противна моей творческой натуре? Директор был очень деликатным человеком.

Но даже его терпению пришел конец в марте 1978г. Как я стал выражаться позднее, это имело место при следующих обстоятельствах.

Каждое уважающее себя учреждение в те времена обязано было вывешивать на своем фасаде плакаты идейного содержания, соответствующие очередному политическому празднику (а других в нашей стране в те времена не было, за исключением Нового Года, который, кстати, некоторые особенно идейные товарищи тоже предпочитали назвать называли марксистско-ленинским).

Если не считать Нового Года, праздников, если кто помнит, было пять: 23 февраля – день Советской армии, Международный женский день – 8-е марта; Международный праздник солидарности трудящихся – 1 мая; святой праздник – День Победы – 9 мая, 7 ноября – День Великой октябрьской социалистической революции.

Так вот, накануне 23 февраля тысяча девятьсот семьдесят восьмого года на здании Днепродзержинского химико-технологического техникума, под козырьком, т.е. над центральным входом, вывесили, как положено, плакат с изображением солдата. Виду он был зверского: рожа самая что ни на есть свирепая, за спиной угадывалось какое-то огнестрельное оружие неизвестного образца, с примкнутым штыком, в шинели и шапке – ушанке с красной звездой. Это последнее обстоятельство свидетельствовало о том, что это наш боец, советский. Надо полагать, именно таким неизвестный художник, создавший это полотно, представлял себе защитника социалистического отечества. (Много позже я согласился с его мнением, наблюдая этих защитников вблизи и сам являясь таковым в некотором роде).

«Солдат» провисел на козырьке фасада конец февраля и начало марта, близилось 8-е марта, и на смену ему должна была придти наша советская женщина в красном платочке: рабочая и колхозница в одном лице. На новом плакате, разумеется. Она чем-то напоминала ту бабищу, которая грузила металлическую стружку на заводе им. Дзержинского. Поэтому старый плакат с солдатом нужно было заменить на новый, с изображением вышеозначенной. Это ответственное дело поручили, как Вы думаете, кому? Правильно! Вашему покорному слуге, в помощь которому дали троих студентов.

Моя задача заключалась в том, чтобы, проникнув на козырек техникума, отвязать плакат с солдатом, спустить его на веревочке ожидающим внизу студентам, поднять вместо него на той же веревочке очередной продукт творчества анонимного художника и закрепить его по месту. Дело, казалось бы нехитрое…

Но роковую роль в нем сыграли два важных фактора: моя удивительная «ловкость» и мой веселый нрав. Надо Вам сказать, что в те времена я пытался во всем подражать Деду и считал себя незаурядным остряком. Поэтому, развязывая веревочки, которыми солдат крепился к козырьку, я нет-нет, да покрикивал ждавшим внизу студентам: «Убегайте, плакат падает!». А плакат, как Вы, надеюсь, давно поняли, был большой и тяжелый. Кстати, если бы он действительно на кого – нибудь обрушился… Б-р-р-р!!! Даже сейчас не хочу об этом думать.

Сначала студенты принимали мои крики за чистую монету и пару раз разбежались. Потом они, понятно, озлобились, и стали материться в мой адрес, а я, понятно, - насмехаться над ними.

И тут я с ужасом понял, что действительно не смогу удержать плакат, и он неминуемо упадет вниз, на студентов. Дело в том, что плакат крепился тремя проволочками. Я развязал крайнюю, потом – среднюю, и плакат перекосился, так что я мог удерживать его только за один уголок. Центр его тяжести сместился… В общем, я не силен в физике и не готов научно объяснить, почему, но только я вдруг понял, что плакат мне не удержать. И вот тут-то я и закричал, что есть мочи: «Братцы, разбегайтесь, клянусь вам – в этот раз точно упадет!!!». В ответ – очередные ругательства. «Ну глядите!!!»- крикнул я и прекратил свои тщетные усилия. Грохот, вопли…

К счастью, они успели отскочить, и никто не пострадал. Выкрикивая не самые лестные эпитеты в мой адрес, троица кинулась внутрь здания техникума, и я моментально понял, что они бегут ко мне. В моей голове мгновенно пронеслась знаменитая фраза Кисы Воробьянинова из бессмертных «12 стульев»: «Господа, неужели вы собираетесь нас бить?». Было совершенно очевидно, что именно это и собирались со мной делать вмиг озверевшие студенты. Как вы догадываетесь, мне это вовсе не улыбалось. Более того, я слегка растерялся, и мне стало немного страшно.

Не помня себя, я кинулся в окно, через которое перед этим выбрался на козырек, чтобы удрать. Но для того, чтобы выбраться на козырек, я просил секретаршу директора, печатавшую возле этого окна какие-то бумаги, прервать свое занятие, передвинул ее стол, открыл окно и залез через него на козырек. Секретарша попросила каких-то студентов снова придвинуть ее к окну и продолжала печатать бумаги. Но по пути назад у меня уже не было времени передвигать секретаршу, чтобы я вылез. Я вылез прямо на ее стол. На четвереньках. Потом спрыгнул с него и убежал. Машинка, естественно, с грохотом упала (а это была огромная «Ятрань»), бумаги, с отпечатками моих подошв, рассыпались. Не успел я исчезнуть, как в приемную ввалились трое «потерпевших»: кулаки сжаты, глаза кровью налиты: «Где он?! Где?!!!». И в этот момент из своего кабинета на шум вышел директор и задал им сакраментальный вопрос: «Кто?».

Это был абзац в моей трудовой карьере. Услышав о происшедшем, Дед уволил меня по собственному желанию из техникума и устроил в Днепродзержинское такси – АТП 03104 (помню этот номер, как сейчас). Учеником слесаря 2-го разряда.

Дело в том, что Дед лет пятнадцать к тому моменту был юрисконсультом этого АТП, а его Начальник - Дидур Виктор Демьянович – очень ценил Деда. И было за что! Так что отношения между ними были самые теплые. Настолько теплые, что последний повелел сходу, «не отходя от кассы» (кстати, тоже любимое выражение Деда), присвоить мне второй слесарный разряд. Я подумал, что так и надо - присваивают же офицерское звание после института, может быть, данный статус соответствует среднему образованию. Но мои будущие коллеги придерживались другого мнения.

Они, конечно, моментально узнали, кто я и откуда, обозлились на мой второй разряд, за который мне начисляли целых 112рублей, и решили показать мне «кузькину мать».

Началось это с того, что огромный амбал по прозвищу «Манюня», начальник слесарей, говоря, что он «заставит меня робыть», привел меня в раздевалку и сказал, что ее надо убрать. Я, конечно, мог отказаться, но вспомнив о Деде, который каждый раз тяжко вздыхал, в очередной раз устраивая меня на работу, промолчал.

Но как убрать эту самую раздевалку, я не имел представления. Это были самые настоящие Авгиевы конюшни, с той лишь разницей, что там не было экскрементов - ни человеческих, ни конских. Представьте себе огромную комнату, примерно, 10 на 15, загаженную, чем только возможно, кроме разве что, фекалий. И пахнущую соответственно. Манюня вручил мне совковую лопату и велел перенести весь мусор на свалку, находившуюся метрах в ста.

Сейчас! Ох, напрасно он заявил, что заставит меня чего-то там. Ох, нельзя со мной, гордым советским юношей, так разговаривать! Я ему наработаю, как говорил боцман из одного Дедова анекдота. Но что же, все-таки, делать? Думал я, думал, и додумался: я, конечно, не Геракл, чтобы русла рек изменять, но и не поц, чтобы таскать «ге» лопатой из раздевалки и до вечера. Сгреб я весь мусор в центр комнаты, после чего, не мудрствуя лукаво, поджег его. Провел, так сказать, дезинфекцию. Правда, на всякий случай я приготовил ведро воды, чтобы потушить огонь, если что-нибудь пойдет не так.

Но не успел. Откуда ни возьмись, появились рабочие, которые с воплями начали засыпать пламя песком и заливать водой. Больше всех старался Манюня, который отпускал в мой адрес яростные ругательства. На нем лица не было. Потом я понял, почему: кто бы отвечал, если что? В первую голову – он, миленький…

Когда огонь был потушен, все собравшиеся долго ругали меня, говоря, что я устроил пожар, что в следующей комнате стоят машины с горючим, что в боксе даже курить нельзя, не то, что открытое пламя разжигать… Но услышав про дезинфекцию, они все вдруг разом замолчали и разошлись в глубокой задумчивости. Узнав о моем поступке, Дед долго курил в молчании, а потом произнес как всегда многозначительно: «М-да-а…».

Была и другая напасть на голову начальства АТП: шахматы, в которые я люблю играть с детства. Я начал приносить их на работу и играть со всеми подряд: с водителями, со слесарями, с электриком. Те, кто играть не умел, переставали для меня существовать. Я клеймил их позором очень изобретательно, и вскоре у меня появилось много недоброжелателей. Кому понравится, если тебе, например, говорят, что ты, наверное, родственник Маугли, который вырос среди зверей, так как он тоже не умеет играть в шахматы: некому было научить.

Зато с теми, кто умел, я играл самозабвенно, на протяжении всего рабочего дня, и даже сверх того. Манюня преследовал меня, где только мог, и заставлял писать многочисленные объяснения по этому поводу. Выглядели они, примерно, так: «Начальнику АТП 03104 Дидуру В.Д. Тогда-то и тогда-то я играл в шахматы с таким –то с целью популяризации в трудящихся массах этой замечательной игры». Или: «…Тогда-то и тогда-то я играл в шахматы с таким – то с целью отвлечения трудящихся от вредных привычек, например, курения, пьянства и алкоголизма». Дед с Дидуром читали эти объяснения вдвоем и долго хохотали.

А однажды я заигрался с электриком в его каморке часов до 8 вечера, забыв даже о бабушкиных куриных котлетах, а главное – о том, что она ждет меня с работы и волнуется. С начала дня мы сыграли партий 12 и ситуация опять была сложная и интересная. Ход был мой. В этот момент в дверь постучали. «Пошли на …!!!»- не долго думая, закричал я, уже набравшись достаточно пролетарского духа. «Я тебе пойду!!!- раздался из-за двери голос Деда. - Немедленно открывай, негодяй»! Открыв дверь, мы с электриком увидели разгневанного Деда с его неизменной тростью, которой он и барабанил в дверь, а за ним- всю королевскую конницу, а также рать: Дидура, парторга, профорга, начальников цехов и участков и Бог весть кого еще. Оказалось, что Баба послала Деда искать меня, а он позвонил Дидуру. Тот созвал всех, кто еще был на работе, и они все вместе пошли меня искать. Тем не менее, из АТП меня все-таки не выгнали, несмотря на следующее происшествие.

Надо Вам сказать, что автослесарь из меня тоже не получился, несмотря на все мои старания. Я долго не выдерживал в яме под автомобилем: там очень грязно и резкий, неприятный запах от тормозной жидкости и разной другой дряни. Сейчас –то ям уже нет, машины поднимают на специальных подъемниках. Да и машины теперь – не ГАЗ-24, они и пахнут иначе.

Но хватит оправдываться. Так или иначе, Дидур вскоре понял, что под машиной от меня толку не будет, и перевел меня клепать тормозные колодки.

Не загружая читателя подробностями, скажу, что этот процесс осуществлялся с помощью молотка, неких деталей и какой-то матери. Назвать его творческим было никак нельзя, но работать - то надо. Или, выражаясь словами Манюни, «трэба робыть».

И вот, когда я «робыл» очередную колодку, в соседнем боксе (или цехе?) водитель такси, назовем его Васей, точил какую-то деталь на точильном станке. Он себе точит, я себе стучу молотком, и вокруг – никого, кроме моего очередного наставника – клепальщика колодок Саши, лет 28-ми. Скука!

И тут я увидел электрический рубильник, который находился в нашей каморке. Я спросил у наставника, что это за рубильник, и он ответил, что он замыкает и размыкает электрическую цепь во всем производственном помещении. Т.е. не только в нашей каморке, а вообще…

И тут меня осенило. Наверное, бес попутал. Он часто посещал меня, этот бес, особенно в юности. Короче говоря, я подошел к рубильнику и выключил его. И тут же включил опять. Вниз-вверх, щелк-щелк!

Точильный станок, разумеется, остановился, издав при этом какой-то лошадиный звук: «Ф-р-р»! Станок остановился – водитель удивился. Но, недолго думая, я снова нажал на кнопку пуска, и станок вновь заработал.

Щелк-щелк! Ф-р-р!!!

Теперь Вася зачесал затылок и куда –то удалился. Я, понятно, наблюдал за ним из своей каморки. Через некоторое время он вернулся с электриком ( с тем самым, с которым я играл в шахматы).

- Ну, показывай, что тут у тебя. Голову ты мне морочишь! – молвил электрик.

- Не, правда не работает, смотри! – сказал Вася, включая точильный станок.

Как вы догадываетесь, станок благополучно работал без всяких перебоев и прочих приключений. Потому что я наблюдал за этой сценой из своей каморки, скрестив руки на груди. Рубильник я на время оставил в покое.

- Ну?! – спросил электрик.

- Сейчас, сейчас, подожди! Говорю тебе, он сам останавливается и как-то пакостно фыркает при этом! – ответствовал Вася.

Минуты три они молча смотрели на работающий станок, после чего электрик, помянув ни в чем не повинную матушку Васи, удалился с оскорбленным видом.

Щелк-щелк! Ф-р-р!!! Станок опять остановился. Водитель снова нажал на кнопку «пуск», и станок заработал. Казалось, ему больше ничто не мешает. Осмелев, он начал точить деталь.

Щелк-щелк! Ф-р-р!!!

И тут произошло самое страшное для меня: Вася начал рассматривать провод, ведущий к станку, и пошел по этому проводу, как служебная собака по следу.

Вот он добрался до нашей каморки, и увидел меня с Сашей. Я стучу по железяке – вроде колодку клепаю, а Саша тоже чего-то делал, корчась от смеха и пытаясь скрыть слезы. И тут я оплошал. Вместо того, чтобы сосредоточиться на работе, я начал следить за взглядом водителя. При этом я непроизвольно начал стучать молотком чаще нормального ритма, и водитель это заметил.

Он увидел рубильник, на какой - то миг уставился на него, потом посмотрел на меня, колошматящего молотком колодку почем зря. Как сказали по такому поводу Ильф и Петров, имея ввиду Кису Воробьянинова, «на его лице отразилась титаническая работа мысли». Но додумать ее до конца он не успел, т.к. я сам ускорил развязку. Отшвырнув молоток в одну сторону, а все остальное – в другую, я бросился бежать. Само собой, водитель погнался за мной с каким-то просто звериным ревом…

Самое удивительное, что мне доводилось читать как раз о таком случае. У Деда была шикарная библиотека. А в ней – полное собрание сочинений выдающегося русского судебного деятеля конца 19-го – начала 20 в.в. Анатолия Федоровича Кони. Кстати, он некоторое время был прокурором, потом - судьей, но вопреки расхожему нынче заблуждению никогда не был адвокатом.

Так вот, в воспоминаниях Кони есть такой эпизод. Ему было поручено проверить, кто из прежних судебных деятелей, в частности, следователей, которые состояли тогда при судах, годен для работы в новых условиях, т.е. по новым законам, которые составляли суть судебной реформы 1864г. Для этого Анатолий Федорович проверял дела, которые расследовали тогдашние следователи, и обнаружил среди них «Дело о драке со взломом». Суть его, как выяснилось, заключалась в том, что некий крестьянин оскорблял другого, и последний погнался за ним с известными намерениями, но оскорбитель спрятался от него в туалете, находившемся на улице, и закрылся на щеколду. Однако оскорбленный взломал дверь туалета и все равно набил морду своему обидчику. Так получилось «Дело о драке со взломом»…

Все это пронеслось в моей голове, когда, убегая от разъяренного водителя, я не придумал ничего лучшего, как скрыться в стоящем на улице туалете, конструкция которого не изменилась со времен А.Ф. Кони. Вася, тяжело дыша и изрыгая хулу в мой адрес, тяжело забарабанил кулаками по двери этого несложного деревянного сооружения. «Выдержит ли?!» - с тревогой подумал я, вспоминая поучительный случай, описанный Анатолием Федоровичем.

Однако обошлось. Кто – то из рабочих, наблюдавших конец описанной сцены, не зная всех ее подробностей, начал оттаскивать водителя от моего убежища примерно с такими словами: «Ты что, с ума сошел, Вася? Приспичило тебе? Ну потерпи чуть-чуть, он сейчас закончит, и выйдет!». В общем Вася не совершил драку со взломом, и моя морда не пострадала.

Лет через десять после этого, когда мы с женой в очередной раз приехали к Деду с Бабой в Днепродзержинск, водитель такси, который вез нас, вдруг спросил: «Ты больше не вырубаешь электричество, Илюша?!». Это был слегка постаревший Вася…

Короче говоря, из АТП меня не выгнали, и даже выдали отличную характеристику, которую я сам и составил, как было принято в те времена. Из этого документа следовало, что я спортсмен, комсомолец, и вообще красавец.

С ней я благополучно поступил в Харьковский юридический институт имени Ф.Э. Дзержинского, или ХЮИ, как писали тогда наши студенты на своих стройотрядовских штормовках (костюмах цвета хаки, заменявших спецодежду). Теперь это Национальная юридическая Академия Украины, и не им. Дзержинского, а Ярослава Мудрого, хоть я сомневаюсь в том, что последний заслуживает этого больше, чем Феликс Эдмундович. Но это, как говорится, вопрос не моего уровня.





оставить комментарий
страница1/5
Дата04.03.2012
Размер1,26 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы:   1   2   3   4   5
отлично
  2
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх