Сергей Луконин icon

Сергей Луконин


Смотрите также:
Сценарий : Сергей Бодров-старший, Кирилл Оганесян, Евгений Фролов в ролях...
Рабочая программа по дисциплине: Физико-химические основы технологии электронных средств для...
Сценарий Павел Лунгин, Валерий Печейкин...
Сергей капица: "лженаука процветает под эгидой государства"...
«Методолог и управленец. Пространство взаимодействия». Пожалуйста, Сергей Иванович...
Сергей Лукьяненко...
«Я другой работы не представляю», — Сергей Собянин, мэр Москвы...
-
Сергей Лукьяненко последний дозор...
Сергей Юрьенен Сын империи Сергей Юрьенен сын империи...
1. Доклад В. Шкрябина...
Ежедневный мониторинг сми ОАО «рао энергетические системы Востока» 22 марта 2010 года...



Загрузка...
страницы:   1   2   3
скачать



Сергей Луконин,

Элла Матонина

АДАЖИО В ЭЛИТНОМ ДОМЕ



комедия


Пьеса в двух действиях


Действующие лица:

Дольская Ксения Андреевна - 65 лет, бывшая балерина

Шавырин Михаил Петрович – 60 лет, арабист

Ирина Яковлевна - жена Шавырина - бальзаковского возраста

Бархатов Павел Витальевич – экс-муж Дольской – 70 лет

Ольга –30 лет

- дочери Дольской и Бархатова

Катя - 27 лет

Марта – дочь Бархатова от второго брака - 17 лет

Портупеев Илья Сергеевич – бизнесмен – 30 лет

Руслан – бой-френд Дольской – 40 лет

^ Сарматова Лидия Семеновна – подруга Дольской, клакер – 70 лет

Елкин - агент по недвижимости, молодой человек, с собачкой


Место действие – старый элитный дом в центре Москвы.

Две квартиры: слева – прихожая и кабинет арабиста Шавырина, справа – прихожая и гостиная балерины Дольской. Лестничная площадка с лифтом в виде опущенной сверху падуги, располагается по ходу действия то справа, то слева, то посередине сцены.



^

Действие первое



Картина первая


Гостиная Дольской обставлена старой мебелью. По левую сторону, рядом с прихожей, тахта. Мягкое кресло, торшер, ломберный столик, изящная подставка с телефоном. На стене развешаны картины, фотографии артистов балета, а также портрет молодой Дольской в балетной пачке и пуантах. В глубине гостиной двери, одна – ведущая на кухню, другая – в спальню и кабинет. Достопримечательность гостиной: справа огромное зеркало во всю ширину и высоту стены и «станок» - перекладина, необходимый атрибут танцовщицы. Посредине комнаты круглый стол со стульями, покрытый шелковой скатертью. На столе хрустальная ваза. С потолка свисает люстра из богемского стекла.

Дольская - женщина пожилая. Но весь облик ее – молодящийся, изысканный, говорит о стремлении «держать форму». Одета, подчеркнуто не по-домашнему: атласная блузка, лиловые брюки, в красных туфлях. Седые волосы аккуратно сложены к затылку, схваченные узлом.


^ Дольская держит в руке телеграмму. На лбу очки. Шарит по карманам, по столику.


Дольская. Господи, где же мои очки? (Пытается прочитать текст). «Международная». Ба, Ганновер! Ну, конечно, это Марта, дочь моего Павла! Так… (бросает в сердцах телеграмму на телефонный столик).


^ Руку прислонила ко лбу, дотрагивается до очков.


Дольская. Вот они! (надевает очки, берет телеграмму, читает дальше). «Ксения Андреевна. 25 декабря прилетаю. десять дней. Встречать не надо» (вздыхает). Я не собираюсь встречать. Некому, голубушка. Отвстречались. Приму, конечно, ради памяти Павла и то, думаю, дня на два-три. Пусть в гостинице останавливается.


Дольская явно волнуется, окидывает мутным взором гостиную.


Лестничная площадка.

Из лифта выходит охранник. За ним Портупеев, в очках мужчина лет 30, подтянутый, в модной куртке, в одной руке «дипломат», в другой – букет цветов. За ним следует второй охранник. Портупеев подходит к двери Дольской. Звонит. Дольская вздыхает, идет в прихожую, заглядывает в глазок.

Таким же манером смотрит из своей квартиры Шавырин.


Дольская. Кто вам нужен?

Портупеев. Ксения Андреевна, это я – Портупеев. Мы с вами вчера договаривались о встрече.


^ Дольская впускает Портупеева. Видит мельком охранников, вставших у стены.


Дольская (испуганно). Кто эти молодые люди с вами?

Портупеев. Моя охрана.


Портупеев подает ей цветы, целует руку, снимает пальто. На нем шикарный костюм с иголочки, галстук. Проходит в гостиную, останавливается, выжидая команды хозяйки.

Дольская ставит цветы в вазу, садится в кресло.


Дольская. Прошу. Лев Сергеевич, кажется?

Портупеев. Да, спасибо (садится, теребит ручку «дипломата»).

Дольская. А вы не вор случайно?

Портупеев (опешив). В каком смысле?

Дольская. Да ходят всякие по домам, обманывают консьержек, охрану. Вот и пропадают вещи. Ладно, вещи – убивают человека! (делает нарочито испуганные глаза).

Портупеев (пододвигается вместе со стулом к балерине, та прижимается к спинке кресла). Ну, что вы, Ксения Андреевна, успокойтесь. Я же вам по телефону сказал, что я сын Анны Игнатьевны, она работала в вашем доме дворничихой … Как чувствуете себя?

Дольская (всматривается напряженно, улыбается). Как лиса в меховом магазине. Но теперь, кажется, узнаю. Да, бегал в нашем дворе Левушка, сын дворничихи Анны. Вот интересно! А теперь, поди, как в старину называли, «купец первой гильдии».

Портупеев. Купец не купец, а капитала в миллион имею. Однажды, благодаря вам, мы с матушкой попали в Большой театр. Видели вас в балете, не помню, каком, но впечатлили, надо сказать, впечатлили. И вообще, нет-нет, да оказывали вы нам знаки внимания.

Дольская. Спасибо дружок. Вы уж простите меня, старуху, за глупый вопрос: миллиончик-то на чем нажили?

Портупеев. На спичках.

Дольская (с ярко выраженным удивлением). На чем – на спичках?

Портупеев. Именно так. Сначала купил фабрику. Но, сами понимаете, на одних спичках дорогу в рай не проложишь. Стал придумывать на этикетках всякие заманки, вплоть до фривольного характера, всякое такое порно. Оптимизировал процесс. И дело раскрутилось. А когда стал разыгрывать лотереи со спичечными коробками, так и вовсе отменный капитал нахлобучил. Кстати (вынимает из кармана пиджака конверт), пожалуйста, примите от меня презент. Лотерейный билет. Через два дня будет розыгрыш «Коробка счастья». Выигрыш – отдых на Канарских островах.

Дольская (качает головой). Я с государством-то не играла в азартные игры, а теперь и подавно.

Портупеев. Уверяю вас – на этот раз выигрыш стопроцентный!

Дольская. Спасибо. Так и быть, возьму. Вы мне симпатичны (кладет билет на телефонный столик). Ну, и что ж, проложили дорогу в рай?

Портупеев (смеется). Грехи не пускают.

Дольская. Да уж, у кого их нет. Ой, Лев Сергеевич, простите, я вас должна чаем угостить.


Дольская нехотя идет на кухню. Портупеев идет на цыпочках следом. За дверью слышны голоса. Портупеев просит разрешения осмотреть апартаменты хозяйки. Звучит музыка.

^ В гостиную возвращается Дольская с подносом и чайным набором, за ней вышагивает Портупеев.


Портупеев. Столько лет жил по соседству с вашим домом. Всю жизнь мечтал хоть одним глазом глянуть, как выглядят в нем квартиры, в котором жили знаменитости и в честь их на фасаде вешали мемориальные доски. И вот я, наконец, в святая святых.

Дольская. Теперь уж доска не в моде. Помру, и без нее останусь. Разве что на погосте обложат досочками…

Портупев. Что за черный юмор, Ксения Андреевна!


^ Садятся за стол. Пьют чай.


Дольская. Зато мóй, Лев Сергеевич, юмор, без него нынче совсем пропадешь. Глянешь по телевидению на Петросяновых бабок, так и жить не хочется. Раньше юмор был, как пилюли: примешь – и легче станет на душе. Где их только понабирали? Наверное, сидят на призывных пунктах – выбракованных снимают. Как девочек на Садовой. Потом в женские одежды рядят. На мужские не тянут. Вы, сударь, человек молодой и сомневаюсь, что вам близко понятие «ностальгия».

Портупеев. А вы считаете, что я ностальгировать не способен?

Дольская (смеется). Почти как «медитировать»… Вам, бизнесменам, не до эмоций. Вы все одним Мирром мазаны. И подозреваю, что интерес ваш ко мне отнюдь не балетный.

Портупеев. Отрицать не буду, Ксения Андреевна. В вашем доме я хочу устроить музей спичек. Результат продуманного плана.

Дольская. В нашем доме? О, восторг! У нас полуподвалы свободны.

Портупеев. Мне, Ксения Андреевна, не подвал нужен, а ваш этаж с двумя квартирами – вашей и Шавырина.

Дольская (удивленно). Позвольте! Что же вы, голубчик, разве не обращались к жильцам на других этажах?

Портупеев. Обращался. Но, понимаете, не было подходящего варианта, который бы устраивал хозяев и меня. А так как информация перетекает от одного к другому, вышел на вас. Я покупатель, риэлтеры подбирают оптимальный вариант квартиры здесь же, в центре, на выгодных для вас условиях. Я открываю музей, который прославит вас и меня. Представляете? (встает, глаза сверкают). И будут у подъезда висеть мемориальные доски. «Здесь жила выдающаяся балерина Дольская Ксения Андреевна». Ниже – «Здесь жил и работал великий меценат Портупеев Лев Сергеевич».

Дольская. Почему вы себе пишите «и работал», а я?

Портупеев (не замечает иронии Дольской, увлеченно). Простите, и вы «работали». Даты рождения и так далее. Наконец-то моя мечта детства осуществится. Я, сын, дворничихи, выбился в люди, стал миллионером, владельцем квартир элитного дома! И вам выгодно знакомство со мной. Говорят, если среди ваших знакомых нет известного человека, вас могут не узнать.


^ Дольская хохочет, вынимает платок, вытирает слезы.


Портупеев. Что вы смеетесь?

Дольская. Я вообразила на фасаде наши профили … «Портупеев энд Дольская» (спокойно). А с квартирой, голубчик, думаю, это не реально.

Портупеев. Что тут нереального?

Дольская. Во-первых, необходимо мое и Михаила Петровича согласие на продажу. Если кто-то из нас откажется, то операция для вас теряет смысл. Во-вторых, это, пожалуй, главное, ни я, ни Шавырин не голодаем. Так с чего это на старости лет мы должны уходить с насиженного места, только лишь за тем, чтобы умаслить ваши честолюбивые планы?

Портупеев (еле сдерживает себя). Ксения Андреевна, это планы не мои – общества. В нем в последнее время произошли изменения. Поднимается национальное самосознание России. Я, как представитель бизнеса и патриот, тоже этим озабочен.

Дольская. Возрождать Россию спичами?

Портупеев. Представьте себе – да, ибо спички часть культуры России. И потом, с Россией всегда что-то случается. Спички и уголь, паровоз, что стоит на ее запасном пути.

Дольская. А порнография на ваших этикетках – тоже часть культуры?

Портупеев. Ну, это для коммерческого разгона – к тому же этап прошедший. Надо было торопиться. А то ведь как: сначала нет времени, потом ресурсов, потом здоровья и… денег! Гера… гермаф…

Дольская. Геронтологи.

Портупеев. Они самые, на успешность отводят всего на всего 15-30 лет. Я успел. Пройдет какое-то время, и на этикетках я отображу историю России, ее быт, характер, нравы. Они будут, уверяю вас, нарасхват. Мои амбиции очерчены малым кругом - всего лишь. У меня квартир в избытке и загородных домов тоже (взволнованно). Кое-что и за границами. Поймите, Ксения Андреевна, ваша квартира и Шавырина – лично мне не нужны. Я забочусь о благе общества.

Дольская (картинно декламирует). «Все на благо человека, все во имя человека. Я даже видела этого человека!». О, боже, какие знакомые слова!


^ Картина вторая


Квартира Шавырина. На втором плане двери, ведущие на кухню и в спальню. Посредине кабинета журнальный столик. Слева, возле окна, кресло. Над ним висит репродукция с картины Верещагина и много фотографий, связанных с совместной жизнью покойной Ирины, с их заграничными поездками. На противоположной стороне в нише стоит телевизор, над ним висит большой ковер, на котором поблескивают сабли, кинжалы, арбалеты и прочая мелочь, обретенная Шавыриным в восточных странах, где он работал. В богато обставленной квартире витает дух запущенности одинокого человека, которому безразлично понятие «дом». Арабисту 60 лет. Худой, высокий, с былым налетом аристократизма. Он сидит в кресле, в халате, в тапочках на босу ногу, читает книгу и поглядывает на телевизор. Потом швыряет ее на пол, встает, подходит к книжной полке, копается в коробке, вытаскивает счет об оплате квартиры.


Шавырин. Черте что! Каждый раз какие-то перемены в оплате. Все новые цифры. Не разберешь. Сходить что ли, к Дольской? (нерешительно). А может, не надо? С Ксенией Андреевной не общались с той поры, как не стало Ирины. Говорить, слушать – все это обязанности. С какой стати я должен выспрашивать светскую даму о квартплате? (Задумчиво). Она одна, ей плохо. И мне плохо, я один. Двоим плохо – ужасно. Поэтому когда Он (показывает в небо) отворачивается от меня – я молчу. Как хорошо в стихах Фета об этом: он стар, одинок, слеп…

Тяжело в ночной тиши

Выносить тоску души…

Но зато люблю я днем

Различать, раздумья полн,

Тихий плеск житейских волн.

Мысль светла, душа вольна.

Каждый миг сказать хочу:

«Это я». Но я молчу.


Шавырин подходит к окну.


Шавырин. Снег. И все бегут. Неужели их всех где-то ждут? А я хоть вечность здесь могу стоять. Стучать в окно, кричать: оглянитесь, это я!.. Не оглянутся. И я молчу.


Лестничная площадка. Охранники. Открывается дверь квартиры Дольской. Выходит Портупеев. Охрана заняла позицию – впереди хозяина один, за ним – второй. Дольская смотрит в глазок, качает головой.


Портупеев (охранникам). Мальчики, подождите!


Портупеев направляется к двери Шавырина. Звонит. В прихожей Шавырин.


Шавырина. Что вы хотите?

Портупеев. Михаил Петрович, меня Дольская к вам направила. Необходимо с вами переговорить.


Шавырин отрывает дверь, впускает в прихожую Портупеева.

Портупеев снимает куртку. Проходит в комнату. Следом за ним Шавырин.


Портупеев (с усмешкой глядит на хозяина). Портупеев Илья Сергеевич, бизнесмен.

Шавырин (кланяется, придерживает полу халата, подает руку). Шавырин Михаил Петрович. Садитесь, пожалуйста.


Портупеев садится в кресло, нога на ногу. Шавырин присаживается на диван. Шавырин достает трубку. Портупеев – пачку дорогих сигарет. Протягивает Шавырину.


Портупеев. Не желаете?

Шавырин (не скрывает интерес). Ой, Марлборо! (с наслаждением затягивается).

Портупеев. Только что прилетел из Нью-Йорка, можно сказать, свежие.

^ Шавырин. Так я вас слушаю… э-э, Илья…

Портупеев. Илья Сергеевич. Дело в том, что я хотел бы купить вашу квартиру. И, соответственно, предложить вам, Михаил Петрович, в улучшенном варианте, где-то в центре и на очень выгодных условиях.

Шавырин. Но я не нуждаюсь в перемене квартиры, Илья Сергеевич.

Портупеев. Понимаю. Консерватизм в хорошем смысле слова. В Америке народ не склонен годами засиживаться на одном месте. Переезжает, любопытствует.

Шавырин. Знаю, знаю. В Америке не умеют и не могут создать большой и оседлый дом. Родители ищут, где платят больше, дети меняют школу, а дома во всех городах одинаковы – синтез хижины и дворца. Ненастоящие доски, ненастоящий кирпич и такая же штукатурка. Щитовые двухэтажки! Ничего не стоит провалиться с первого на второй. Вы это пропагандируете? У нас, в России, как известно, деревенский дом круче!

Портупеев. Да, вы правы. Но зато переезжают без стрессов. Какая разница, где жить, тут или там? Дом, дверь, газон – все одинаково.

Шавырин. А семейные традиции? Родное гнездо с воспоминаниями детства? А дворянские усадьбы? Книги-то хоть читали?

Портупеев. Их революция вычеркнула.

Шавырин. А потом, тоскуя, восстановила в образе советских санаториев.

Портупеев ( рассеянно слушает и вдруг). Простите, Михаил Петрович, Ксения Андреевна говорила, что вы арабист. Очень интересно! Очень. Я с детства люблю Восток. У меня свой бизнес в одной из арабских стран. Потрясающий народ! Малоизученный, строптивый и чрезвычайно скрытный.

Шавырин. Это для тех, кто хочет извлекать из него одну только выгоду.

Портупеев. Конечно. Вы, как ученый больше чем кто-либо знаете их проблемы по весьма щекотливым взаимоотношениям между Востоком и Западом. Вы, наверное, пишите на эту тему книгу?

^ Шавырин. Да, пишу. Но в наше время легче ее написать, чем издать.

Портупеев. Извините, нельзя ли прояснить ситуацию?

Шавырин. Эта книга – труд моего многолетнего исследования. Однако мои выводы и положения настолько вступают в противоречие с официальной исторической наукой и мировоззрением, что Академия наук, не даст на это денег. Спонсоры, издательства тем более не дадут (вздыхает). На что-то скандальное, например, на труды псевдоисторика Фоменко – это, будьте любезны… (Шавырин встает, прохаживается по комнате, взгляд жесткий). Извините, Илья Сергеевич, я не пойму, какая связь между темой моей книги и вашей, ради чего вы пришли ко мне? Вы кофе, чай не желаете?

Портупеев. Благодарю, я только что пил у Дольской… Связь в том, Михаил Петрович, что вы продаете свою квартиру, покупаете другую – и на разнице издаете свой фолиант и едете на Родопы писать новую книгу.

Шавырин. Как эффектно звучит! Родопы…(смеется). Позвольте, а нельзя ли просто дать мне денег на благотворительность? На благо творение.

Портупеев (досадливо морщится). Принимаю это как шутку. Если серьезно, более выгодный вариант обмена вам никто не предложит. Вы, как я понимаю, на пенсии, но с вашим-то талантом, опытом можно горы свернуть. Прав Пушкин: до чего же мы, русские, ленивые, с корнем не вырвешь.

Шавырин. Пушкин добавил: «и не любопытные». Да, я ленивый, но очень любопытный. Поэтому вопрос: а вы что, разве себя к русским не причисляете?

Портупеев (поднимает палец вверх, закатывает глаза). Еще к каким! Моя родословная из Рязанской губернии тянется.

Шавырин. Помните - и то хорошо, а то вашему брату бизнесмену достаточно взлететь на определенную высоту, вы тут же, как кокон, сбрасываете с себя национальную одежду.

Портупеев. Хлестко замечено. Но я нисколько не в обиде на вас, Михаил Петрович. Все как раз наоборот: я вам уже говорил, радею за свой народ. Прочитал я в одной газете, будто бы в какой-то стране муниципалитет города оплачивает за проезд лицам, которые в общественном транспорте ездят в национальных костюмах. Я готов это сделать, в качестве эксперимента в моем городе Рязани.

Шавырин. Похвально. Но какое отношение это имеет к квартирному вопросу? Почему вы именно ко мне обращаетесь? Разве Дольская не дала согласие на продажу квартиры?

Портупеев. В принципе – да.

Шавырин. Странно. Ну, да ладно! Если она согласна, на то есть свои причины.

Портупеев. А дело в том, уважаемый Михаил Петрович, что мне нужны две квартиры на одном этаже. Предвижу вопрос: почему именно на вашем этаже? Очень просто. На других этажах предложенные варианты не устраивали обе стороны. К вам должен придти риэлтер Елкин из агентства. С бумагами, договорами и прочее. Нам желательно в течение месяца принципиально решить эти вопросы (вынимает из бокового кармана пиджака конверт). В знак моего к вам расположения, от моей компании дарю вам лотерейный билет розыгрыша «Коробка счастья». А вдруг…

Шавырин (усмехается). Знаем эти ваши лотереи. Уж разыгрывать людей вы мастаки. Показали себя в начале перестройки. Что, опять?

Портупеев. Зря вы так, Михаил Петрович. Ну почему, если я богатый, то обязательно плохой? Сейчас иные времена.

Шавырин. А нравы те же. Ладно, возьму у вас. Не выиграю - не велика потеря – бесплатно!


^ Лестничная площадка. Портупеев направляется к лифту. Охранники его сопровождают.

Квартира Шавырина.


Шавырин берет с полки трубку, зажигает, жадно закуривает. Дым стелется по комнате. И, словно, видение, возникает силуэт Ирины. Женщина, лет за сорок. Крупная, высокая, но сложена пропорционально. Открытый, чуть задиристый взгляд. Одета скромно, но со вкусом.


^ Ирина. Ну что, Миша, соскучился?

Шавырин (сдержанно взволнованно). Не то слово. Я о тебе каждый день думаю. Все из рук валится. Ничего толком не могу по дому делать. Когда хочу понять себя, играю немецкую музыку.

^ Ирина. А почему немецкую, а не восточную?

Шавырин. Восточная расслабляет. Я тоскую. С тех пор как тебя похоронил.

Ирина. В этой тоске и расслабленности ты совсем мхом зарастешь. Ну, скажи на милость: как можно наваливать все в одну кучу: книги, бумаги, сувениры, грязный носовой платок (подходит к полкам, проводит пальцем по крышке). А пылище-то! (Оглядывает комнату). А гости придут – срамота!

Шавырин. Какие гости, Ириша! Я живу один, и не намерен менять диспозицию.

^ Ирина. Ну-ну, не зарекайся. (Идет на кухню).

Шавырин. Доживание – печально, лучше обратиться в сияющее прошлое. Я давно отдался воспоминаниями.


^ Слышны охи и ахи Ирины.

Ирина. Боже ты мой! Во что ты превратил кухню. Бардак сплошной. Кастрюли навалены, грязные, посуда не вымыта. Ой, мамочка! Тараканов завел!


^ Возвращается в комнату.


Ирина (в отчаянии). Вот уж не думала, что ты, Миша, можешь до такой степени опуститься.

Шавырин. Нет обстоятельств, которым бы ум не нашел объяснение.


^ Ирина обходит Шавырина, с недоумением рассматривает его.


Ирина. Халат, боже милосердный! Сразу видно, последний раз я сама его стирала. Тапки потрепанные. Я тебя просто не узнаю (решительно). Вот что, дорогой, немедленно иди, переоденься. Хотя бы ради меня, да понарядней. И помни, что мы, покинувшие вас, всегда рядом, охраняем, наблюдаем за вашим поведением.


Шавырин покорно идет в другую комнату. Ирина плавно расхаживает по кабинету, что-то напевает под нос. Смотрит на фотографию на стене, где они вдвоем. Смахивает слезу со щеки. Улыбается.

Шавырин возвращается. В костюме стального цвета, купленном в Париже, в модном галстуке, в ослепительной белой сорочке, и лакированных туфлях. Седая голова причесана в пробор. Берет с полки трубку, набивает табак, зажигает, и сразу обретает вид респектабельного дипломата.


^ Ирина (одобрительно). Вот это другое дело! (нарочито строго). Завел бы ты, Миша, себе женщину.

Шавырин. Завести можно собаку. А я пока что человек. «Любовь и зло – один обман, летим, летим в сплошной туман…».

^ Ирина (смеется). Жаль, что ты порвал с балериной. Она такая же, как и ты: сама себе крыша, окно и очаг…

Шавырин. Не думаю. К ней ходит бой-френд… И вообще редко, когда ремешок к ремешку сходится…

^ Ирина. Руслан, что ли? Глупый и самонадеянный танцоришко.

Шавырин. Ты слишком придирчива. Павел Витальевич экс-муж Дольской, был человек умный. А что толку? Теперь ее жизнь бесконечное «соло».

^ Ирина. И все-таки, смерть его потрясла Ксению Андреевну.

Шавырин. Не думаю. Она настолько эгоистична и холодная, что потеря когда-то жившего с ней Бархатова вряд ли ее так взволновала. Даже с дочерьми не очень-то ладит.

^ Ирина. Банальная проблема отцов и их сукиных детей.

Шавырин (морщится). Как грубо. Вот были бы у нас дети, ты бы так не сказала. Но, прости, не хочу этой темой теребить душу. У меня сейчас одна забота: закончить книгу. О ней ты знаешь, задумал давно, еще в загранпоездках. И вот теперь, наконец, я могу быть с самим собой и работать в уединении. Боль души возобновляется при пустых разговорах.

^ Ирина. Хочешь сказать, что я тебе мешала?

Шавырин. Прости, не так я выразился. Помнишь, как мы носились по свету? Темп был настолько бешеным, что ни тебе, ни себе не давал опомниться. Я не знаю, бог ли, судьба ли, но мне лично даровано больше, чем ты думаешь. И был бы величайший грех с моей стороны, если я не возвращу этот дар. При условии, если продам квартиру, съехав в однокомнатную. И вперед!

Ирина. Я наблюдаю за этим Портупеевым. Странный он какой-то, не типичный бизнесмен. Но, каков бы они ни был, правило - облапошить конкурента и клиента – святое дело, в этом состоит этический смысл любого бизнеса.

Шавырин. Портупеев заплатит мне сверх того, и я на эти деньги издам не одну книгу – несколько! Понимаешь?

^ Ирина. Квартирный вопрос легче решать вместе с Дольской. А для этого надо наладить с ней отношения.

Шавырин. Я не могу себя заставить. Это как у Пушкина: «К суду я не готов и смерть меня страшит». Бывает, ночью не сплю, бессонница. Но как она прекрасна! Сочиняю в уме романы, статьи, стихи, пишу письма. Литературная бессонница. Философ скажет: философская. А с другом говорю – словно тенор Козловский и бас Михайлов поют чудную «Ноченьку». Улетаешь, улетаешь… Наступает утро – пустыня. День – выжженная, бездонная пустыня.

^ Ирина. Это уже из области монофизитизма.

Шавырин. Что это такое? Новое течение у вас в небесах?

Ирина. Не знаю. Но знаю, что такого у нас не было с тобой. Помнишь, как все было живо!


Свет гаснет.


Картина третья


Квартира Дольской. Она ярко освещена. Повсюду цветы. Застолье в разгаре. За столом: Дольская, Катя, Ольга, Шавырин, Ирина, Сарматова, Руслан. Он в роли тамады. Часто поглядывает на себя в зеркало, поправляет прическу. Он оживлен, велеречив, изысканный в манерах, чувствуется, хочет всем понравиться. Особенно сестрам Дольским. Рассказывает им что-то смешное, они хохочут, изредка отвлекаясь на разговор старших. Дольская старается делать вид, что между ней и ее бой-френдом все в порядке, ничего такого не происходит, и все же, нет-нет, да бросает на Руслана испепеляющий взгляд.

^ В центре внимания Ирина. Она уже «под шефе», то и дело наливает себе вино и не в меру разговорчива.


Ирина. Боже! Как прекрасен Париж! Вы, господа, бывали во Франции? (торжествующе оглядывает гостей).

Дольская. Бывала и не однократно.

^ Руслан. И я бывал.

Ирина. Но то гастроли! Там жить нужно! Изумительные по красоте улицы города. Они дышат историей, искусством. Одна набережная Сены чего стоит, с вереницами лавочек антиквариата, букинистов. А художники на Монмартре?.. Это особый класс людей, ни с кем не сравнимый, какие колоритные типы, какие характеры! Художники нашего Старого Арбата себя заменили продавцами. Я с ума схожу по импрессионистам.

Дольская (лукаво смотрит на Ирину). Но, Ирочка, вы жили большей частью в арабских странах. Что же не хвалите их культуру?

^ Руслан. И, правда: где логика?

Ирина. Это особый мир, загадочный и терпкий, как выдержанное вино. Между прочим, импрессионисты очень близки Востоку.

^ Руслан (удивленно). Серьезно? Я этого не знал!

Ирина. Да, молодой человек. Представьте себе так. Взгляните внимательно на их работы: через игру света и цвета они выражают философию Востока, далекую от рационального понимания бытия.

Дольская. Но, простите, Ирочка, ваши любимые импрессионисты - чистой воды натуралисты, с их культом обнаженного женского тела, радостей земных утех и наслаждений. В искусстве же Востока столько табу, наложенным Кораном!


^ Ольга и Катя притихли, с интересом прислушиваются к полемике.


Ирина (возбужденно, нетерпеливо, поучительным тоном). С вашего позволения, Ксения Андреевна, обнаженка Ренуара, фривольность Тулуз Лотрека и Сезанна - это все внешняя оболочка, дань западной культуре, общественному строю, истории Франции, наконец. На самом же деле импрессионисты искали выход из нависающего над ними барбизонского реализма.

^ Катя. Почти, как у нас: передвижники поцапались с академистами, а сейчас смотрим в Третьяковке и тех и других.

Ирина. В нашем русском искусстве все по-другому. Наш символизм был слишком элитарен. Там - импрессионизм, а за ним постимпрессионизм, экспрессионизм, мои дорогие, - символ демократии, народности.

^ Ольга (недоуменно). Но, Ирина Яковлевна, причем здесь тогда Восток?

Ирина (пьет сок, морщится, как будто от боли). А в том, Оленька... Сейчас сформулирую (напряженно думает)…

Шавырин (монотонно). Притом, Ольга, что у Запада интерес к Востоку имеет свою колониальную подоплеку. А в России - это скорей интуитивное желание понять и почувствовать культуру, с которой, как вы хотите, – соглашайтесь или нет – связь на генетическом уровне. В фольклоре, сказаниях, в мелодике санскрита и славянского языка. Одна музыкальная русская культура чего стоит! Чайковский, Глинка, Рахманинов, Римский-Корсаков, Асафьев – все они с удовольствием использовали восточные мотивы.

Дольская. Я так обожала танцевать в «Шехерезаде», в «Баядерке»!


^ Шавырин попыхивая трубкой, одобрительно кивает головой.

Ирина. А литература, мои дорогие, что? Восточная поэзия – это чистота, одухотворенность. Да, она отнюдь не была пуританской, как думают некоторые. Там еще о-го-го, какие пылкие страсти! (возбужденно). Та же эротика. Особенно в арабской поэзии Средневековья: Омар Хайям, Рудаки, Низами… Сказал же Генрих Гейне: «Германия имеет своих поэтов… (вспоминает, приложила палец к губам, закатывает мутные глаза)

Шавырин (подхватывает, подчеркнуто спокойно, дымя трубкой). Но что они такое по сравнению с Низами»?! В этом органичном сочетании религиозных, философских и мистических традиций великий Гейне углядел мудрость Востока.


Сарматова заглатывает порцию салата, запивает вином, привстала, решительно смотрит на Ирину, озираясь на Шавырина.

Сарматова. Ирина Яковлевна, Михаил Петрович абсолютно прав. Я вам больше скажу: адепты религии, клерикалы всех конфессий - главные виновники распрей между народами.

^ Ирина (округляет глаза в изумлении). Вы, значит, Лидия Семеновна, не верующая? И, конечно, не крещеная. Понятно, понятно.

Сарматова (смутившись, садится). Я крещеная и бываю в церкви. Но когда захожу в нее, мне кажется она всегда мрачноватая, всегда печальная, слишком тихая. А мне бы хотелось уйти из нее в хорошем настроении, словно я пообщалась с красотой, с чем-то возвышенным.

^ Руслан (с пафосом). Но церковь не театр! Не бог – строй души. Любовь к нему и вера – строй души.

Шавырин ( пригубливает бокал с вином). Сильно сказано, молодой человек, умно.


Трудно определить: одобрительно или с иронией заметил Шавырин. Но все удивленно смотрят на Руслана.


Сарматова (шепчет Ольге). Явно где-то вычитал…

Ирина. Лидия Семеновна, уверена, вы не читали ни Библии, ни Евангелия. Сказано же в Писании, что уныние – это грех. А вы обвиняете в этом грехе церковь. Себя надо винить.

^ Шавырин (с лукавой улыбкой, многозначительно). И не только уныние…

Сарматова (с досадой, явно жалеет, что ввязалась в этот спор). Я не собираюсь перед вами, Ирина Яковлевна, отчитываться, что я читала и что не читала. Я просто не люблю, когда мне навязывают. К вере я, может быть, сама приду. Без посредников.

^ Ольга. Не поздновато ли?

Шавырин. «От безбожья до бога - мгновенье одно». Это Омар Хайям сказал. На «мгновение» понадобились тысячелетия. Перед каждым народом и каждой великой личностью во времена оные, вставал вопрос: какой религии отдать предпочтение? Князь Владимир Красное солнышко выбрал в итоге православие, Мухаммед серьезно хотел стать христианским клириком, но не получилось. В мучениях и борениях стал основателем ислама и великим пророком.

^ Катя. Я тоже в мучениях. В Библии сказано: «не сотвори себе кумира», а христиане то и дело творят его.

Ольга (иронично Кате). И ты безбожница?

Катя. Причем здесь это? Каждый из нас выбирает субъект поклонения по-своему. Кумир – это любовь, кумир – это искусство. Вот, например, Лидия Семеновна страстная поклонница балета. Она души не чает в нашей маме, в первую очередь, танцовщице.

Сарматова (оживленно подхватывает). Спасибо, Катя. Правда, я сейчас редко хожу в Большой. Дорого, да и народ обмельчал, те же клакеры. Они мне больше напоминают политиков. Когда танцевали (поднимает указательный палец) Дольская, Васильев, Лиепа, а еще раньше – Лепешинская, Уланова – тогда было чудо, тогда было настоящее искусство, и мы, хлопуши, на одной волне с ними плыли на корабле русского балета.

^ Катя. Как интересно! Я непременно должна взять для газеты интервью о жизни клакеров. Созвонимся, хорошо?

Сарматова (польщенная). Конечно, Катюша.

Ирина (облокотившись о стол, с сигаретой, зажатой между пальцами, покачивается). (С досадой). Господа, все о балете говорите! Что вы смешиваете божий дар с яичницей!


^ Шавырин настороженно смотрит на жену. Шепчет ей что-то на ухо.


Ирина. Не пойду я никуда! Здесь собрался очень интересный народ, и мы говорим об очень полезных вещах. Ты хочешь пойти к себе? Иди на здоровье.

Дольская (широко улыбается). Извините, господа, мы, кажется, отвлеклись от главной темы нашего застолья.

Руслан. Вот именно! (встает, держит в руке рюмку, окидывает многозначительным взором присутствующих). У все нолито? Прошу внимания! Слово предоставляется нашему досточтимому профессору дипломатической академии Михаилу ибн Петровичу.


Шавырин встает, держит в одной руке бокал, в другой – трубку. Он явно смущен поведением жены.


Шавырин (с почтением смотрит на Дольскую). Дорогая Ксения Андреевна! Несравненная вы наша воительница Терпсихоры. Ваше имя в русском балете очень многое значит. Даже сегодня, когда ваши очаровательные ножки в пуантах…

^ Руслан (восхищенно). Это уж точно!

Дольская (с гримасой). Руслан, не перебивай!

Шавырин (невозмутимо). Когда ваши очаровательные ножки уже не порхают на сцене театра, но благодаря видео записям, мы можем, пусть отчасти, почувствовать гармонию и величие балета.

Сарматова. Браво! (хлопает в ладоши, целует, обнимает Дольскую). Вот что моя религия!


Все встают, кричат «браво», поочередно подходят к виновнице торжества и троекратно целуют ее.


В это время кто-то включает магнитолу. Звучит вальс. Радостное оживление. Сарматова направляется к Шавырину, но тот, заметив порыв ее, тут же подставляет локоть рядом стоявшей Ольге и танцуют с ней. Катя в смущении стоит с Русланом, тот что-то говорит приятное, при этом поглядывает на Дольскую. Дольская в пластичном жесте рук, наклоняет голову к плечу, выставляет вперед изящную ногу с высоким подъемом на блиставших коралловыми пряжками туфлях, плывет к Руслану.

^ Руслан мгновенно оценивает ситуацию. Протягивает в готовом па навстречу ей руки. Они танцуют вальс в классическом стиле. Гости в восторге замирают.

Танец закончился. Раздаются хлопки. Все рассаживаются по местам. Оля и Катя между тем начинают спорить о чем-то. Слышен их обмен колкостями, возгласы «ну и дура», «а ты вечно лезешь не в свое дело!» и т.д. Обе встают и зло смотрят друг на друга. Ольга со звоном кидает вилку на тарелку, бросает на стол салфетку и бежит к выходу. Следом – Катя. Руслан порывается проводить девушек, но Дольская властно останавливает его.

Дольская. А тебя, Руслан, я попрошу остаться.

Шавырин. Ксения Андреевна, вы, как Мюллер Штирлицу.


^ Смех. Дольская, поджав губы, выразительно смотрит на Шавырина и спешит к прихожей, где продолжается перепалка. Дольская подходит к ним.


Дольская (нарочито спокойно). Постыдились бы при гостях-то!


Девушки притихли, робко смотрят на мать.


Дольская (смягчается). И что ж, чаю не отведаете? Я пирог ваш любимый испекла.

Ольга (чмокает мать). Мамуля, я побегу. Завтра рано вставать.

Дольская (Кате). Ну, хоть ты останься на пять минут.

Ольга, накидывая на ходу шубу, открывает дверь, выбегает на площадку, не дожидаясь сестру и лифта, спускается по лестнице вниз.


Катя. И мне пора (целует мать).

Дольская (поджав губы). Ну что ж, скатертью дорога.


Возвращается к столу. Из кухни приходит Сарматова с пирогом на подносе. Ставит на стол, замешкалась в нерешительности.


Дольская (ласково смотрит на Руслана, гладит его по голове). Восторг ты мой! Ты Адонис. Тебе бы в руки лютню и напевать романсы.

^ Руслан (польщенный, поет, с фальцетом). «Кто может сравниться с Матильдой моей!»… Ох, извините, перестарался.


Шавырин и Сарматова переглядываются, пожимают плечами. Дольская, опустив голову, теребит скатерть. Неловкая пауза. Слышно позвякивание чайных ложек.


Дольская (опомнившись). А где Ирина?

Шавырин. Да уж вы простите ее, она устала. Ира всегда пьянеет от общения, а не от вина, как положено. Говорить, смеяться, спорить, импровизировать – быть вместе. У нее это желание так обострено, что она слышит ночью, как падает лист с цветка и говорит: «Я не одна» (встает). Извините, Ксения Андреевна, я пойду. Еще раз поздравляю вас. (Подходит к Дольской, галантно целует ей руку и быстро уходит).


Картина четвертая


^ Лестничная площадка. (Ирина и Бархатов)


Ирина. Павел Витальевич, вот уж не думала, что вы явитесь сюда.

Бархатов. Ваши воспоминания тому причина.

^ Ирина. Не кажется ли вам, что затевается драма? Вы же хотите как-то противодействовать ей.

Бархатов. Рок неумолим. И там, откуда я пришел, все расставлено по ячейкам.

^ Ирина. Вы меня пугаете. Я не за себя боюсь – за мужа.

Бархатов. Вот это и похвально: легче у Шавырина на душе будет.


Поздний вечер. Два плана - лестничная площадка и квартира Дольской. Из лифта выходит в шубе и шляпе Дольская. Открывает входную дверь. В прихожей снимает с себя одежду, вешает, быстро идет в гостиную. Вытирает платком лицо, шею, рассматривает себя в зеркало.


Дольская. Прямо и не знаю, как мне быть с этой Мартой. Приедет под Новый год! А тут еще этот Кобуров, господи – Портупеев мне голову заморочил с квартирой и посоветоваться не с кем. Лотерейный билет подсунул. Куда я его положила? Найду – выкину. ( Садится в кресло). Уф, до чего же я устала! Сегодня была снова на премьере. И завтра пойду в консерваторию. Каждый день сплошные презентации, приемы, фуршеты. Пир во время чумы. Народ топчется возле столов, жует, как коровы у кормушки. Еда – так себе: кладут с ноготок хлебец, на него ветчинку, мышиную порцию сыра, хвостик огурчика, пронзенного зубочисткой. Прости мя душу грешную! (крестится). Ладно, мне – с моими ногами (вытягивает их перед собой, любуется), еще потанцуем адажио, но не приведи господь быть немощной. (Смеется). Сегодня одного видела, как он, бедный, исподтишка рассовывал по карманам бутерброды, конфеты. Дала ему пакет, сказала: «Берите, милейший побольше». И сама помогаю ему (вздыхает). Но, с другой стороны, не быть на этих сборищах нельзя. Что-то новое узнаешь, на других посмотришь и себя покажешь (с улыбкой, кого-то изображая): «Вы знаете, господа, это та самая прославленная Дольская!» (прикладывает к вискам, сложенные уточкой пальцы, щурится, изображая зрителя в монокле). Надо этот огонек поддерживать. А то раз пригласят – откажешься, мол, мигрень напала, второй раз откажешься, а на третий – ты никому не нужен. Что-то пропал мой Руслан, не вижу нигде, не звонит. Пассию, наверное, завел. А что толку-то от артиста балета средней ноги? С зарплатой ниже нашей консьержки! Господи, а давно ли это было? Кажется, лет пятнадцать назад… Как будто бы сейчас.


^ Дольская мечтательно, с застывшей улыбкой смотрит в зал.

Свет гаснет.

Квартира Дольской. Большая коробка из под телевизора. Только что привезли. Надо распаковать и поставить на столик. Ждет Руслана. Дольская ходит по гостиной, пытается хоть как-то открыть коробку. Садится в кресло, хватается за голову.


Дольская (в отчаянии). Когда же ты придешь, негодник!


Звонок из подъезда. Дольская бежит в прихожую, нажимает кнопку аппарата, стоит в ожидании. Прислушивается к шуму поднимающегося лифта. Смотрит в глазок. Дверцы лифта распахиваются, выходит Руслан. В одной руке охапка цветов, в другой пакет, в котором явно шампанское. Звонит. И тут же дверь открывается. Он входит, уже с порога плененный объятиями и поцелуями Дольской.


Дольская. Наконец-то. Проходи, дорогой.


Берет у него цветы, сумку, несет в комнату. Ставит в вазу цветы, на стол - шампанское. Ей не охота ни тащить его в холодильник, ни поменять в вазе воду для цветов. Дольская сияет от счастья.


Руслан (округляет глаза). Ксения, дорогая, ну погодите, дайте мне опомниться. (Отодвигается, поправляет съехавший набок галстук). И потом, делу время, а потехе час. Надо телевизор поставить.

Дольская (обхватывает его шею). Не потехе, а утехе, миленький ты мой.


^ Свет гаснет. Играет музыка. Адажио из «Жизели».


Мерцающий свет падает на лежащую на тахте под одеялом парочку - Руслана и Дольскую. Приподнялись на локти, смотрят в зал.


Руслан (мечтательно, с искренним удивлением). Я потрясен, честно скажу.

Дольская (томно). Чем, милый?

Руслан. Да всем! Знаешь, ты будешь смеяться, но почему-то я вспомнил кадры из фильма «Чапаев». Там Петька лежит на печи, смотрит восторженно на Чапаева и говорит: «Вот смотрю я на вас, Василий Иванович, и не пойму вас. Уму не постижимый вы для меня человек!». Кажется, так.

Дольская (заливается смехом). Ну и у тебя ассоциации! Да уж, постичь меня сложно.

Руслан. Зато интересно. Я никогда, ни в училище, ни потом в театре не встречал более талантливого человека, чем вы. А то ведь что ни баба, то баобаб: знай себе, на морском ветру покачивает плодами, как грудями. Одно желание: срывать и срывать их, жадно съедать (изображает, как он срывает) и ни о чем не думать. А начнешь с ней разговор, глаза сразу становятся тупые, холодные, как у карпа.

Дольская. Ты имеешь в виду свою Юленьку?

Руслан. Не только. Вот с вами – иной коленкор.

Дольская (с досадой). В турпоездке ты мне устроил такой коленкор, что до сих пор не могу опомниться.

^ Руслан. Так ведь это легкий жуир, переходящий в ненавязчивый ламур.

Дольская (усмехается, треплет его затылок). На тебя долго нельзя сердиться. Ты ведь все равно меня бросишь. Только давай договоримся: когда заведешь серьезный роман, посоветуйся со мной, старухой.

Руслан. Боже мой, ну, какая вы старуха! (искренне обнимает ее, целует).


Оба хохочут. Дольская накидывает халат, выходит. Руслан в халате, кружится перед зеркалом, выделывает различные па, напевает. Возвращается Дольская - напудренная, напомаженная, в неизменном костюме.


^ Затемнение. Свет прожектора освещает сидящую в кресле Дольскую. Та же мизансцена, что и было вначале картины.


Дольская. Так, сколько мне тогда было лет? Сорок пять? А Руслану – бог ты мой – двадцать пять! Тогда я не была в разводе с Бархатовым. Воспитывала девочек. Из-за них моя карьера танцовщицы раньше времени закончилась. Хорошо, подвернулась работа в училище! Хоть к театру близко! (загорается в воспоминаниях). Был тогда у мужа роман с этой немкой из какой-то компании. И дочь нажил – Марту. Потом в Германию помчались. Теперь ей, поди, лет семнадцать будет. Эх, Павел, вот соберусь в Германию, и навещу твою могилку. Поговорить бы с тобой не мешало.


^ Из темноты луч фонаря высвечивает Бархатова. Упитанный пожилой человек, в спортивном костюме, в очках, лысый, приятной наружности. Останавливается возле стола, кладет руку на спинку стула, с любопытством всматривается в Дольскую.


Бархатов. Можешь и сейчас поговорить со мной.

Дольская. Объясни мне, с какой стати ко мне навязывается твоя Марта?

Бархатов. Марта ощущает себя русской, а не «носителем языка».

Дольская (иронично). И это притом, что у нее мать немка.

Бархатов. Ну и что? Марта по воспитанию больше немка, а по духу русская. Родилась-то в России. И вообще, давай, Ксения, не будем по этому поводу дискутировать. Надеюсь, ты не против того, чтобы она приехала?

^ Дольская потирает руки, расхаживает по гостиной.


Дольская. Я уже отвыкла от посторонних в своей квартире, да и сил нет принимать их.

Бархатов. Марта для тебя не посторонняя (вздыхает). Ты не представляешь, как я скучал по России.

Дольская (язвительно). Боже! По России он скучал, а по мне… (платком вытирает глаза).

Бархатов. И по тебе, Ксения (взволнованно). Правда!

Дольская. Еще бы! Двадцать пять лет так просто не выбросишь из памяти.

Бархатов. Особенно нашу молодость. Была война. Эвакуация в Ташкент. Голод. Помнишь, как мы с тобой танцевали в Доме пионеров? Когда вернулись в Москву, ты поступила в хореографическое училище. Я часто прогуливал и ездил встречать тебя на пороге училища. Нашим мамам было не до нас (восторженно). Ты такая была красивая, румяная, большеглазая. Как я переживал за тебя на твоих отчетных концертах!

Дольская (с улыбкой). А свадьбу помнишь? Какой ты был смешной, не мог с одного разу надеть кольцо на мой палец. Кольцо было мамино, дореволюционное.

Бархатов (вдохновенно). Мы гуляли на Воробьевых горах, объелись мороженым, и ты простудилась. Мы жили с тобой в коммуналке, я не знал, как тебя лечить, у меня все валилось из рук.

Дольская. А мне через три дня надо было идти на репетицию в Большой. Сплошной восторг! Я танцевала в этом театре, ты стоял вместе с клакерами у служебного подъезда, и я видела твои горящие от ревности глаза.

Бархатов (улыбается). О, я готов был разорвать в клочья этих ненасытных хлопуш!

Дольская. Ты ведь знаешь: мы, артисты, без клакеров жить не можем.

Бархатов (сердито). Вот-вот. Они буквально лезли в нашу личную жизнь. Кстати, не Сарматова ли была причиной нашего развода?

Дольская. Ничего подобного. Наша семейная ситуация доказала, что нет ниши, под которой можно спрятаться от происходящего вокруг. Она вторгается в любую семью. И разрушает её. Чаще. У нас все началось с расстрела Ельциным Белого дома. Ты заявил, что никого, кто засел в Белом доме, не следует оставлять в живых. Этот твой лозунг «не брать живыми» и твои проклятия в адрес «грязной России» так потрясли меня, что я слегла в больницу, ибо все функции моего организма отказали.


Бархатов улыбается.


Дольская. Не улыбайся. Представляю все в лицах. Я ведь все-таки актриса, хоть и танцующая. Однажды ты явился от своей немки (Дольская разыгрывает свою и Бархатова роль). Ты: «Все, уезжаю. В этой стране жить невозможно!». « Это ты «этот», а не страна. Лекции будешь читать в Швейцарии? О чем, интересно? О плохой советской власти, у которой чины зарабатывал, а сейчас у другой зарабатываешь?» Ты: «Интриганка. И на работе такой была. Хоть бы скорей в Швейцарию!». Я тебе: «Учти, в Швейцарии ничего не начинается. Как там их кладбище называется, где несчастные русские лежат? К тому же и еда у бёрнцев жирная, с холестирином». Ты: «Дура. Где мой спортивный костюм?». «Выкинула. Нечего молодиться. Фауст перестроечный!». (Взволнованно). Что, Паша, разве не так было?

Бархатов. Я погорячился. Боялся, что этот советский монстр вернется. И многие так думали, переживали, как я. И все же твоя реакция слишком была неадекватной. Разве можно политику связывать с семейными отношениями? Глупости. А вот то, что твоя богемная жизнь артистки подтачивала устои семьи – это факт. Дверь квартиры не закрывалась, сплошные ночные бдения. Всякие там Григоровичи, Плисецкие, Васильевы. Они хорошо смотрелись со сцены, но не в быту, а нам с тобой надо было вести хозяйство, воспитывать детей, водить Катю и Олю в школу, стирать, готовить.

Дольская (всплеснула руками, смеется). Господь с тобой, Павел! Ты забыл? У нас была прислуга, правда, вскоре я выгнала ее. Слишком альковно ты засматривался на Галку.

Бархатов (изумленно). «Засматривался?» Не надо валить с больной головы на здоровую. Твои мезальянсы, которые ты устраивала на моих глазах, всему свету известны. Впрочем, всякий левак укрепляет брак.


^ Бархатов с усмешкой смотрит на экс-жену, садится на стул.


Бархатов. Кстати, что у тебя с Русланом? Надеюсь, тему с ним закрыла?

Дольская. Да как тебе сказать… Но воспоминания есть…

Бархатов (с усмешкой). Представляю!

Дольская (машет рукой). Не перебивай. Так вот. Ты Руслана никогда не видел. Да, и тебе не до меня было. Потрясающей красоты юноша: волосы русые, огромные голубые глаза, волевой подбородок, голос бархатистый и такой обходительный. Полный восторг! Я потеряла голову. Откуда во мне вселилась энергия? – один господь знает. Я чувствовала себя лет на тридцать. Я порхала за ним, как бабочка. Ни в чем ему не отказывала. Он принимал мои подарки со смущенной улыбкой и даже краснел. Меня охватывала дрожь. Где бы мы с ним не были: на приемах, на презентациях, в ресторанах – всюду он вел себя корректно, подчеркнуто джентельменски. Однажды я зажглась идеей: с ним совершить путешествие на теплоходе по Средиземноморью. Купила билеты в каюту-люкс.

Бархатов (с еле скрываемым сарказмом). На какие шиши? На его?

Дольская (с ухмылкой, иронично). Да, конечно, на его, артиста кордебалета! Так вот, на этом пароходе, как только мы отплыли, буквально на следующий день он из каюты исчезает и долго не появляется. Я забеспокоилась. Пошла искать. Поднялась на верхнюю палубу. Там играл оркестр, публика танцевала, бар. Гляжу, Руслан отплясывает с барышней, причем так откровенно, эротично. Я была вне себя: как он посмел, в моем присутствии, на мой кошт, так нагло вести себя! Такого оскорбления я ни разу в жизни не испытывала (смахивает платком слезу с уголков глаз, вздыхает). И что ты думаешь? Меня пригласил интересный, средних лет делец, из «новых», и повел танцевать. Потом мы пошли в бар. Причем этот господин оказался не без юмора, понял, в чем дело и продолжал, как бы флиртовать. Мы даже пришли с ним ко мне в каюту, пили шампанское. А потом пришел Руслан, явно взбешенный. О, это был восторг! Это был такой проход на фуэте! Он метал молнии, и чуть было, не убил моего визави, а меня умолял простить его. (Пауза). Извини, Павел, за этот болтливый стриптиз перед тобой. Мелкая месть, сам понимаешь… (Мечтательно). К какому-то острову подплыли, горы, скалы. Он: «Поднимемся наверх, там, говорит, храм дивный стоит». И что ты думаешь? Поднялась! В туфлях, шляпе, сумочке, еле дышу. А комильфо держу: на лице по-детски блаженная улыбка!

Бархатов (смеется). Все еще веришь, что утешение можно найти в другом взволнованном сердце? Ну и мезальянс, ничего себе! Неужели Ольга и Катерина тебе по этому поводу ничего не говорят?

Дольская. Это не их дело. У них своя жизнь, слава богу, у меня – своя.

Бархатов. Нашла бы солидного человека с хорошей зарплатой, с прислугой. Каталась бы, как сыр в масле.

Донская. Сыр и масло были с тобой – академиком. А теперь я катаюсь, точнее сказать, качаюсь в гамаке счастья. С тобой, видишь, ничего не получилось. С Русланом? Во всяком случае, я наслаждаюсь свободой.

Бархатов. Ну что же, у одного переживания, у другого представления… В старости на одиночество все обречены. Но разница западного образца одиночества в том, что там (пальцем показывает на воображаемый Запад) государство его скрашивает роскошью уединения: квартира, садик, большая пенсия. А в такой стране, как Россия, только и ждут, чтобы поскорее вас, стариков, сбросить как балласт с корабля.

Дольская. (Садится в кресло, задумчиво смотрит на Бархатова). Крепко же тебя воспитала заграница. Вон, Шавырин, уж не меньше тебя мотался по ней, а больше патриот, чем ты. Вот странно: у меня впечатление, что твое изображение личного счастья – видимость.

Бархатов (смутившись). Я терпеть не могу эти толстовские рассуждения о счастье и несчастье. И советские штучки о светлом будущем – из той же оперы. В погоне за ним мы растеряли свое настоящее. В той же Германии, с ее рационализмом и порядком, общество создает себе и людям комфорт. Оно не нуждается в грезах. Разве что в грезах любви. Мечта же, так любимого вами Чехова, разрушает настоящее России. Спроси своего соседа арабиста. Он тебе на примере Востока скажет, к чему приводит массовый индивидуализм – к обесцениванию жизни. Кстати, как Михаил Петрович поживает?

Дольская. После смерти Ирины спрятался, как улитка в раковину. Никто у него, кажется, не бывает. В друзья лично я не навязываюсь (всплеснула руками). Да, чуть было не забыла тебе сказать самое главное! Мне один миллионер предложил продать ему мою квартиру – на меньшую, в центре. Сам же намерен из двух – моей и Шавырина, устроить музей спичек. Представляешь? (Смеется). Как ты думаешь, стоит продавать?


^ Бархатов обходит Дольскую, смотрит на нее сочувственно.


Бархатов. Ксения, с луны свалилась, что ли? Этой квартиры цены нет. Помрешь – дочерям внушительный капитал оставишь!

Дольская (порывисто). Вот-вот! Они только этого и ждут, смерти моей. Нет, дорогой мой, я хочу напоследок пожить на широкую ногу. Принимать гостей, быть на виду, ездить по миру, открыть балетную школу. Организую благотворительный фонд для немощных артистов (расхаживает по комнате)… А ты – дочерям. Пусть о них мужья заботятся (с придыханием, таинственно, показывая глазами наверх). Паша, скажи мне: как там – темно?

Бархатов (отстраненно). По-всякому…. (пауза). Вот ты пристаешь ко мне: счастлив ли я был? Не знаю. Одного мальчика спросили: что такое счастье? Он ответил: счастье – это солнце. И нарисовал его. Я вспоминаю свой дом под Ганновером. Сыплет рождественский снег – чистый, как ребенок. И яблоня стоит – разлапистая, похожая на балерину, вот-вот вспорхнет в танце. Как ты…

Дольская (пассивно). Это прекрасно. Но хороший русский ум всегда поднимается даже над прекраснейшей повседневностью.


^ Звучит мелодия из балета «Щелкунчик». На заднем плане высвечивается экран – танцует Дольская.

Пауза. Дольская одна. Голова откинута на спинку кресла. Глаза закрыты. Вздрагивает, поднимает веки.

Дольская (испуганно). Боже, какое чудное наваждение ко мне явилось!


Рассматривает через очки телеграмму.


Дольская (решительно). Ну, нет уж, поеду-ка я лучше к Сарматовой. А Марта в гостинице устроится. Подождет. Через пару тройку дней вернусь. Денек так и быть с ней побуду.

^ Музыка.


Лестничная площадка. Из темноты на свет выходят Ирина и Бархатов. Останавливаются у рампы.


Ирина. Странно ведет себя Ксения Андреевна. Так с детьми не поступают.

Бархатов. Ничего тут странного нет. Она всегда была эгоцентристкой. Сейчас, правда, смягчилась. Вы бы видели ее лет двадцать назад. Меня беспокоит даже не это обстоятельство, а то, что она на старости лет заводит дурацкие романы.

^ Ирина. Приезд вашей дочери изменит эту нездоровую ситуацию. Вот увидите.

Бархатов. А вы знаете, Ирина Леонидовна, я, кажется, нашел выход. Пусть жесткий, но выход.

^ Ирина. Но, прошу, только не жестокий.

Бархатов. Как знать. Иначе…


Ирина и Бархатов отступают вглубь сцены. Исчезают.





оставить комментарий
страница1/3
Дата04.03.2012
Размер0.69 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы:   1   2   3
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх