«у войны не женское лицо» С. Алексиевич icon

«у войны не женское лицо» С. Алексиевич


Смотрите также:
Светлана Алексиевич...
Светлана Александровна Алексиевич...
Методическая разработка классного часа «У войны не женское лицо»...
Внеклассное мероприятие: читательская конференция «У войны не женское лицо» (по повести Б. Л...
Виталия Вульфа «Великие женщины XX века»...
План Введение у войны не женское лицо...
Передвижная выставка «Новый взгляд на Великую Отечественную войну»...
Урок по теме "Спрятанная война в Афганистане в произведении Светланы Алексиевич «Цинковые...
Задачи урока: Познакомить учащихся с освещением темы Афганской войны в литературе на примере...
Павлов В. Г. П121 Женское лицо разведки...
Светлана Александровна Алексиевич...
У войны не женское лицо по произведению Б. Васильева «А зори здесь тихие…» «Как же жить теперь...



Загрузка...
скачать


«У ВОЙНЫ НЕ ЖЕНСКОЕ ЛИЦО» С. АЛЕКСИЕВИЧ


(Инсценировка В.Б.Лымарева)


АВТОР - Деревня моего детства после войны была женская. Бабья. Мужских голосов не помню. Так у меня это и осталось: о войне рассказывают бабы. А мне осталось лишь записать их рассказы… И я записала сотни, десятки сотен рассказов – исповедей. Но не о том, о чём мы привыкли читать или слышать: как одни люди героически убивали других и победили. Какая была техника, какие генералы… Женские рассказы о другом… Хочу написать историю этой войны. Женскую историю…

(Звучит женский голос акапелла)


Плачут. Поют, как плачут. Когда женщины говорят о войне, в их рассказах проглядывает чудовищный оскал таинственного... Там нет героев и невероятных подвигов, там есть просто люди, которые заняты нечеловеческим человеческим делом.


^ ПЕРВАЯ – Я такая маленькая пошла на фронт, что за войну даже подросла! Мама померила. На десять сантиметров!


АВТОР – Война слишком интимное переживание. И такое же бесконечное, как человеческая жизнь… Один раз женщина (лётчица) отказалась со мной встретиться. Сказала по телефону -


ВТОРАЯ – Не могу… Не хочу вспоминать. Я была три года на войне… И три года не чувствовала себя женщиной. Мой организм омертвел. Менструации не было, почти никаких женских желаний. А я была красивая… Когда мой будущий муж сделал мне предложение… Это уже в Берлине, у рейхстага… Он сказал:


^ ПЕРВЫЙ - Война кончилась. Мы остались живы. Нам повезло. Выходи за меня замуж.


ВТОРАЯ - Я хотела заплакать. Закричать. Ударить его! Как это замуж? Сейчас? Среди всего этого – замуж? Среди чёрной сажи и чёрных кирпичей… Ты посмотри на меня… Посмотри – какая я! Ты сначала сделай из меня женщину: дари цветы, ухаживай, говори красивые слова. Я так этого хочу! Так жду! Я чуть его не ударила… Хотела ударить… А у него была обожжённая, багровая одна щека, и я вижу: он всё понял, у него текут слёзы по этой щеке. По ещё свежим рубцам… И сама не верю тому, что говорю: «Да, я выйду за тебя замуж!». У меня нет сил ещё раз это вспоминать…


(ОН и ОНА танцуют вальс)


АВТОР – Я её поняла… И понимаю теперь одиночество человека, вернувшегося оттуда. Как с иной планеты или с того света. У него есть знание, которого у других нет. Это рассказ не о войне, а о человеке на войне. Не об истории войны, а об истории чувств…

Написать бы такую книгу о войне, чтобы от войны тошнило, и сама мысль о ней была бы противна. Безумна. Самих генералов бы тошнило! «Женская» война страшнее чем «мужская». Это другой мир. С запахом, цветом, с подробным миром.


(Девчонки танцуют кадриль.)


ТРЕТЬЯ - …дали нам вещмешки, а мы пошили из них юбочки… вот крику то было! Старшина жаловался командиру: « ЧП! Я им вещмешки выдал, а они сами туда залезли!»


ЧЕТВЁРТАЯ - …в военкомате в одну дверь зашла в платье, а в другую вышла в брюках , и гимнастёрке, косу отрезали, на голове остался один чубчик!


ПЕРВАЯ - Я окончила медучилище. Получила диплом. А тут война! Вызвали в военкомат и приказ: «Вам два часа времени. Соберитесь! Отправляем на фронт». Я сложила всё в один маленький чемоданчик. На пункте спрашивают: «Что вы взяли с собой на войну?»

- Конфеты.

- Как?

- Целый чемодан конфет. Я получила подъёмные… А на войне мне деньги не понадобятся!

Командир как-то странно посмотрел на меня и даже не улыбнулся


^ ПЯТАЯ - …немцы расстреляли деревню и уехали (танец обрывается)

Мы пришли на то место: утоптанный жёлтый песок, а поверху – один детский ботиночек…


(Каждая из шестерых девушек достают из карманов по ботиночку.)


АВТОР – О чём бы женщины не говорили, всегда присутствует главная мысль: война – это прежде всего убийства. А женщине невыносимо убивать, потому что женщина даёт жизнь.

(Идёт пантомима с ботиночками. Они шагают. Окружают АВТОРА. Прыгают.)


Дарит. Долго носит в себе, вынянчивает. Женщинам труднее убивать.


ПЕРВАЯ - Я служила санитаркой… Так вот после войны не могла ходить на базар и смотреть на красные мясные ряды… Даже на красный ситец…

Сколько лет прошло, а в моём доме ты не найдёшь ничего красного. Я ненавижу красный цвет…


ШЕСТАЯ - Я воевала в партизанском отряде. Однажды моя группа (я старшая и двое подростков) пошли в разведку и случайно захватили в плен четверых немцев. Долго кружили с ними по лесу. Но к вечеру третьего дня нас окружили. Ясно, что с пленными мы уже не прорвёмся, не уйдём. И у меня созрело решение – их надо убить. Подростки убить не смогут: уже три дня они ходят по лесу вместе, а если три дня ты рядом с человеком, даже с чужим, всё равно к нему привыкаешь, он становится близок – уже знаешь, как он ест, как он спит, какие у него глаза, руки. Нет, подростки не смогут. Это мне понятно. Значит, убить должна я. Пришлось обманывать и тех, и других. С одним немцем я пошла якобы за водой и выстрелила сзади. В затылок. Другого за хворостом повела…


ТРЕТЬЯ - Я ночью сейчас проснусь… Как будто кто-то ну… плачет рядом… И опять я на войне…

Мы отступаем… За Смоленском какая-то женщина выносит мне своё платье, я успеваю переодеться. Иду одна… Одна среди мужчин… То я была в брюках, а то иду в летнем платье. У меня вдруг начались эти дела… Женские… Раньше начались, наверное, от волнений. От переживаний, от обиды. Где ты тут что найдёшь? Под кустами, в канавах, в лесу на пнях спали. Столько нас было, что места в лесу всем не хватало. Шли мы растерянные, обманутые, никому уже не верящие… Где наша авиация, где наши танки? То, что летает, ползает, гремит – всё немецкое.

Такая я попала в плен… В последний день перед пленом перебило ещё обе ноги…

Лежала и под себя мочилась… Не знаю какими силами уползла ночью. Уползла к партизанам…


ПЯТАЯ – У меня было ночное дежурство… Зашла в палату тяжелораненых. Лежит капитан… Врачи предупредили меня перед дежурством, что ночью он умрёт… Не дотянет до утра… Спрашиваю его: « Ну, как? Чем тебе помочь?» Никогда не забуду… Он вдруг улыбнулся, такая светлая улыбка на измученном лице:


^ ВТОРОЙ – Расстегни халат… Покажи мне свою грудь… Я давно не видел жену…


ПЯТАЯ – Мне стало стыдно, я что-то там ему отвечала. Ушла и вернулась через час. Он лежит мёртвый. И та улыбка у него на лице…


ПЕРВЫЙ – Выходили из окружения… Куда ни кинемся – везде немцы. Решаем – утром будем прорываться с боем. Всё равно погибнем, так лучше погибнем достойно. В бою. У нас было три девушки. Они приходили ночью к каждому, кто мог… Не все, конечно, были способны. Нервы, вы сами понимаете. Такое дело… Каждый готовился умереть…

Вырвались утром единицы… Мало… Ну, человек семь, а было пятьдесят. Посекли немцы пулемётами… Я вспоминаю тех девчонок с благодарностью. Ни одной утром не нашёл среди живых… Никогда не встретил…


ЦЕНЗОР - Кто пойдёт после таких книг воевать? Вы унижаете женщину примитивным натурализмом. Женщину-героиню! Развенчиваете. Делаете её обыкновенной женщиной. Самкой. А они у нас святые.


АВТОР – Наш героизм стерильный. Он не хочет считаться ни с физиологией, ни с биологией. Ему не веришь. А испытывался не только дух, но и тело. Материальная оболочка.


^ ЦЕНЗОР – Откуда у вас эти мысли? Чужие мысли. Не советские. Советская женщина – не животное!


ШЕСТАЯ - Кто-то нас выдал… Немцы узнали, где стоянка партизанского отряда. Оцепили лес и подходы к нему со всех сторон. Прятались мы в диких чащах, нас спасали болота, куда каратели не заходили. Трясина. И технику, и людей она затягивала намертво. По несколько дней, неделями мы стояли по горло в воде. С нами была радистка, она недавно родила. Ребёнок голодный… Просит грудь… Но мама сама голодная, молока нет, и ребёнок плачет. Каратели рядом… С собаками… Собаки услышат, все погибнем. Вся группа – человек тридцать… Вам понятно? Принимаем решение…

Никто не решается передать приказ командира, но мать сама догадывается. Опускает свёрток с ребёнком в воду и долго там держит… Ребёнок больше не кричит… Ни звука… А мы не можем поднять глаза. Ни на мать, ни друг на друга…


ЧЕТВЁРТАЯ – Под Сталинградом было столько убитых, что даже лошади их уже не боялись. Обычно боятся. Лошадь никогда не наступит на мёртвого человека. Своих убитых мы собрали, а немцы валялись всюду. Замёрзшие… Ледяные… Я – шофёр, возила ящики с боеприпасами, я слышала, как под колёсами трещали их черепа… Кости… И я была счастлива…


ЦЕНЗОР – Да, нам тяжело далась Победа, но вы должны искать героические примеры. Их сотни. А вы показываете грязь войны. Нижнее бельё. У вас наша Победа страшная… Чего вы добиваетесь?


^ АВТОР – Правды!


ЦЕНЗОР - А вы думаете, что правда – это то, что в жизни?! То, что на улице? Под ногами? Нет, правда – это то, о чём мы мечтаем. Какими мы хотим быть!


ВТОРОЙ - Наступаем… Первые немецкие города… Мы – молодые. Сильные. Четыре года без женщин. В погребах – вино. Закуска. Бывало ловили немецких девушек и… Я сейчас не понимаю, как я мог… Мальчик из интеллигентной семьи… Но это был я…

Единственное, чего мы боялись, чтобы наши девушки об этом не узнали. Наши медсёстры. Перед ними было стыдно…


ЦЕНЗОР - Это ложь! Это клевета на нашего солдата, освободившего пол-Европы! На наших партизан. На наш народ-герой! На наши великие идеи!


^ АВТОР - Да, я не люблю великие идеи. Я люблю маленького человека.


ПЕРВАЯ - Я была пулеметчицей. Я столько убила… После войны боялась долго рожать. Родила, когда успокоилась. Через семь лет… Но я до сих пор ничего не простила. И не прощу… Я радовалась, когда видела пленных немцев. Я радовалась, когда на них было жалко смотреть: на ногах портянки вместо сапогов, на голове портянки… Их ведут через деревню, они просят: «Мать, дай хлэба… Хлэба!» Меня поражало, что крестьяне выходили из хат и давали им, кто кусок хлеба, кто картошину. Мальчишки бежали за колонной и бросали камни… А женщины плакали…


ВТОРАЯ - "Я до Берлина с армией дошла... Вернулась в свою деревню с двумя орденами Славы и медалями. Пожила три дня, а на четвертый мама поднимает меня с постели и говорит: "Доченька, я тебе собрала узелок. Уходи... Уходи... У тебя еще две младших сестры растут. Кто их замуж возьмет? Все знают, что ты четыре года была на фронте, с мужчинами... "

Не трогайте мою душу. Напишите, как другие, о моих наградах..."


ЧЕТВЁРТАЯ - Наши разведчики взяли в плен одного немецкого офицера, и он был крайне удивлен, что в его расположении выбито много солдат и все ранения только в

голову. Почти в одно и то же место. Простой, повторял он, стрелок не

способен сделать столько попаданий в голову. "Покажите, - попросил, - мне этого стрелка, который столько моих солдат убил. Я большое пополнение получал, и каждый день до десяти человек выбывало". Командир полка отвечает: "К сожалению, не могу показать, это была девушка-снайпер, но она погибла". Это была Саша Шляхова. Она погибла в снайперском поединке. И что ее подвело - это красный шарф. Она очень любила этот шарф. А красный шарф на снегу заметен, демаскировка. И вот когда немецкий офицер услышал, что это девушка, он был потрясен, не знал, как реагировать. Он долго молчал. На последнем допросе перед тем, как его отправили в Москву (оказалось - важная птица!) не скрыл: "Мне никогда не приходилось воевать с женщинами. Вы все красивые... А наша пропаганда утверждает, что в Красной армии воюют не женщины, а гермафродиты..." Так ничего и не понял. Да...


ТРЕТЬЯ - Ночью у нас, конечно, разговоры. О чем мы говорили? Конечно, о доме,

каждый о маме своей рассказывал, у кого отец или братья воевали. И о том,

кем мы будем после войны. Как выйдем замуж, и будут ли мужья нас любить.

Командир смеялся:

- Эх, девки! Всем вы хороши, но после войны побоятся на вас жениться.

Рука меткая, тарелкой пустишь в лоб и убьешь.


ПЯТАЯ - В вагоне, когда ехали... Возвращались уже из Германии домой...

Мышь у кого-то из рюкзака выскочила, так все наши девчонки как повскакивают,

те, что на верхних полках, кубарем оттуда, пищат. А был с нами капитан, он

удивлялся: "У каждой орден, а мышей боитесь".


ШЕСТАЯ - Вернулась, и все надо было начинать сначала. В туфлях училась ходить,

на фронте же три года в сапогах. Привыкли к ремням, всегда подтянутые,

казалось, что теперь одежда на нас мешком висит, неловко как-то себя

чувствуешь. С ужасом смотрела на юбку... На платье... Мы же все время на

фронте в брюках, вечером их постираешь, под себя положишь, ляжешь, считай,

выутюженные. Правда, не совсем сухие, и на морозе коркой покрывались. Как в

юбке научиться ходить? Ноги как будто спутанные. Идешь в гражданском платье,

в туфлях, встретишь офицера, невольно рука тянется, чтобы честь отдать.

Привыкли: паек, на всем государственном, и приходишь в хлебный магазин,

берешь хлеб, сколько тебе нужно, и забываешь расплатиться. Продавщица, она

уже тебя знает, понимает, в чем дело, и стесняется напомнить, а ты не

заплатила, взяла и пошла. Потом тебе уже совестно, на другой день

извиняешься, берешь что-то другое и расплачиваешься за все сразу. Надо было

наново учиться всему обычному...


АВТОР - Девчонки сорок первого... Первое, о чем хочу спросить: откуда они

такие? Почему их было так много? Как решились наравне с мужчинами взять

оружие в руки? Стрелять, минировать, подрывать, бомбить - убивать?

Этим же вопросом еще в девятнадцатом веке задался Пушкин, публикуя в

журнале "Современник" отрывок из записок кавалерист-девицы Надежды Дуровой,

участвовавшей в войне с Наполеоном: "Какие причины заставили молодую девушку

хорошей дворянской фамилии оставить отеческий дом, отречься от своего пола,

принять на себя труды и обязанности, которые пугают и мужчин, и явиться на

поле сражений - и каких еще! Наполеоновских. Что побудило ее? Тайные

сердечные огорчения? Воспаленное воображение? Врожденная неукротимая

склонность? Любовь?"

Так все-таки - что?! Через сто с лишним лет тот же вопрос...


ПЕРВАЯ - Я просила маму... Я ее умоляла: только не надо плакать... Это

происходило не ночью, но было темно, и стоял сплошной вой. Они не плакали,

наши матери, провожавшие своих дочерей, они выли. Моя мама стояла, как

каменная. Она держалась, она боялась, чтобы я не заревела. Я же была

маменькина дочка, меня дома баловали. А тут постригли под мальчика, только

маленький чубчик оставили. Они с отцом меня не пускали, а я только одним

жила: на фронт, на фронт! На фронт! Вот эти плакаты, которые сейчас висят в

музее: "Родина-мать зовет!", "Что ты сделал для фронта?" - на меня,

например, очень действовали. Все время были перед глазами. А песни? (Звучит «Вставай, страна огромная!)

"Вставай, страна огромная... Вставай на смертный бой..."

Когда мы ехали, нас поразило, что прямо на перронах лежали убитые. Это

уже была война... Но молодость брала свое, и мы пели. Даже что-то веселое.

Какие-то частушки.

(Поют частушки.)

Сидит Гитлер на заборе,
Плетет лапти языком,
Чтобы вшивая команда
Не ходила босиком.

Полюбила лейтенанта.

По дороге шел майор.

На майора загляделась,

Лейтенанта кто-то спер!


Здравствуй острая пилотка,

Здравствуй китель, сапоги,

Я боец, а не девчонка!

Берегитеся, враги!

Девка в армию пошла,

Честь начальству отдала,

Там в Уставе пунктик есть -

Отдавать начальству честь!


Мы сидим на дне окопа

И имеем бледный вид.

У меня промокла попа,

Потому что моросит.


В Красной армии по моде

Одевают всех солдат.

Мне родные командиры

Каждый день дают наряд!


ТРЕТЬЯ - "Мне исполнилось восемнадцать лет... Я такая радостная, у меня -

праздник. А все вокруг кричат: "Война!!" Помню, как люди плакали. Сколько

встречала людей на улице, все плакали. Некоторые даже молились. Было

непривычно... Люди на улице молятся и крестятся. В школе нас учили, что Бога

нет. Но где наши танки и наши красивые самолеты? Мы их всегда видели на

парадах. Гордились! Где наши полководцы? Буденный... Был, конечно, момент

растерянности. Короткий момент... А потом стали думать о другом: как

победить?


ВТОРАЯ - "Мама прибежала к поезду... Моя мама была строгая. Она никогда нас не

целовала, не хвалила. Если что-то хорошее, то она только ласково посмотрит,

и все. А тут она прибежала, схватила мою голову и целует меня, целует. И так

смотрит в глаза... Смотрит... Долго... Я поняла, что больше уже никогда не

увижу свою маму. Я почувствовала... Захотелось бросить все, отдать вещмешок

и вернуться домой. Мне стало всех жалко... Бабушку... И братиков...

Тут заиграла музыка... (Звучит «Прощание славянки») Команда: "Ра-зойдись!! Са-дись! По ва-го-о-о-нам...!"

Я долго махала и махала рукой..."


ПЯТАЯ - ...В июне сорок третьего на Курской дуге нам вручают знамя полка, а наш

полк, сто двадцать девятый отдельный полк связи шестьдесят пятой армии, уже

был на восемьдесят процентов женский. И вот я хочу рассказать, чтобы вы

получили представление... Поняли... Что в наших душах творилось, таких

людей, какими мы были тогда, наверное, больше никогда не будет. Никогда!

Таких наивных и таких искренних. С такой верой! Когда знамя получил наш

командир полка и дал команду: "Полк, под знамя! На колени!", все мы

почувствовали себя счастливыми. Нам оказали доверие, мы теперь такой полк

как все - танковый, стрелковый. Стоим и плачем, у каждой слезы на глазах. Вы

сейчас не поверите, у меня от этого потрясения весь мой организм напрягся,

моя болезнь, а я заболела "куриной слепотой", это у меня от недоедания, от

нервного переутомления случилось, так вот, моя куриная слепота прошла.

Понимаете, я на другой день была здорова, я выздоровела, вот через такое

потрясение всей души..."


ШЕСТАЯ - ...За войну я так изменилась, что когда приехала домой, мама меня не

узнала. Мне показали, где она жила, я подошла к двери, постучала. Ответили:

- Да-да...

Я вошла, поздоровалась и говорю:

- Пустите переночевать.

Мама растапливала печь, а два моих младших братика сидели на полу на

куче соломы, голые, нечего было одеть. Мама меня не узнала и отвечает:

- Вы видите, гражданочка, как мы живем? Пока не стемнело, пройдите

дальше.

Подхожу ближе, она опять:

- Гражданочка, пройдите дальше, пока не стемнело.

Наклоняюсь к ней, обнимаю и произношу:

- Мама-мамочка!

Тогда они все на меня как набросятся... Как заревут...

Сейчас я живу в Крыму... У нас все утопает в цветах, я каждый день

смотрю из окна на море, а вся изнываю от боли, у меня до сих пор не женское

лицо. Я часто плачу, я ежедневно в стоне. В своих воспоминаниях..."


ПЕРВАЯ - Первая медаль "За отвагу"...

Начался бой. Огонь шквальный. Солдаты залегли. Команда: "Вперед! За

Родину!", а они лежат. Опять команда, опять лежат. Я сняла шапку, чтобы

видели: девчонка поднялась... И они все встали, и мы пошли в бой...

Вручили мне медаль, и в тот же день мы пошли на задание. И у меня

впервые в жизни случилось... Наше... Женское... Увидела я у себя кровь, как

заору:

- Меня ранило...

В разведке с нами был фельдшер, уже пожилой мужчина. Он ко мне:

- Куда ранило?

- Не знаю куда... Но кровь...

Мне он, как отец, все рассказал...


ВТОРАЯ - Когда я увидела первого фашистского солдата, я не смогла слово

выговорить, у меня отнялась речь. А они идут молодые, веселые и улыбаются. И

где бы они ни остановились, где бы ни увидели колонку или колодец, начинали

мыться. Рукава у них всегда закатаны. Моются, моются... Кровь вокруг, крики,

а они моются, моются... И такая ненависть поднималась... Я пришла домой, я

две блузки поменяла. Так все внутри протестовало против того, что они здесь.

Я не могла спать ночами. Ка-а-а-ак?! А соседку нашу, тетю Клаву,

парализовало, когда она увидела, что они ходят по нашей земле. В ее доме...

Она скоро умерла, потому что не могла это перенести..."


ШЕСТАЯ - В сорок третьем году родила дочку... Это уже мы с мужем пришли в лес к

партизанам. На болоте родила, в стогу сена. Пеленочки на себе сушила, положу

за пазуху, согрею и опять пеленаю. Вокруг все горело, жгли деревни вместе с

людьми. В школы сгоняли, в церкви... Обливали керосином... У меня моя

пятилетняя племянница, она слушала наши разговоры, спросила: "Тетя Маня,

когда я сгорю, что от меня останется? Только ботики... " Вот о чем наши дети

нас спрашивали…


^ ЦЕНЗОР - Нет, это слишком страшная война! Много ужаса. Натурализма. Кому нужна такая война!? Мне такая война не нравится! (Уходит.)


ТРЕТЬЯ - "Я - не героиня... Я была красивая девочка, меня в детстве баловали...

Пришла война... Умирать было неохота. Стрелять страшно, я никогда не

думала, что буду стрелять. Ой, что вы! Я темноты боялась, густого леса.

Конечно, зверей боялась... Ой... Даже собак с детства боялась. Ой, что вы! Такая я... А всему в партизанах научилась... Стрелять научилась - из винтовки, пистолета и

пулемета. И сейчас, если надо, покажу. Вспомню. Нас даже учили, как

действовать, если нет никакого другого оружия, кроме ножа или лопаты.

Темноты перестала бояться. И зверей... По ночам в лесу часто выли волчицы. А мы сидели в своих землянках - и ничего. Волки злые, голодные. У нас были такие маленькие землянки, как норы. Лес наш дом. Партизанский дом. Ой, что вы! Я стала бояться леса после войны... Я сейчас никогда не езжу в лес...

Но всю войну думала, что могла бы просидеть дома, возле мамы. Моей

красивой мамы, мама была очень красивая. Ой, что вы! Я бы не решилась...

Сама - нет. Не решилась... Но... Нам сказали... Город взяли немцы, и я

узнала, что я - еврейка. А до войны мы все жили дружно: русские, татары,

немцы, евреи... Были одинаковые. Ой, что вы! Даже я не слышала этого слова

"жиды", потому что жила с папой, мамой и книгами. Мы стали прокаженными, нас

отовсюду гнали. Боялись нас. Даже некоторые наши знакомые не здоровались. Их

дети не здоровались. А соседи нам говорили: "Оставьте все свои вещи, они все

равно вам уже не нужны". До войны мы с ними дружили. Дядя Володя, тетя

Аня... Что вы!

Маму застрелили... Случилось это за несколько дней до того, как мы

должны были переселиться в гетто. Везде по городу висели приказы: евреям не

разрешается - ходить по тротуарам, стричься в парикмахерской, покупать

что-либо в магазине... Нельзя смеяться, нельзя петь... Ой, что вы! Мама к

этому еще не привыкла, она всегда была рассеянная. Наверное, не поверила...

Может, она зашла в магазин? Ей что-нибудь грубое сказали, и она засмеялась.

Как красивая женщина... До войны она пела в филармонии, ее все любили. Ой,

что вы! Я представляю... Если бы она не была такая красивая... Наша мама...

Была бы она со мной или с папой... Я все время об этом думаю... Чужие люди

принесли нам ее ночью, принесли мертвую. Уже без пальто и ботинок. Это был

кошмар. Ужасная ночь! Ужасная! Пальто и ботинки кто-то снял. Снял золотое

обручальное кольцо. Папин подарок...

В гетто у нас не было дома, нам достался чердак в чужом доме. Папа взял

скрипку, самая дорогая наша довоенная вещь, папа хотел ее продать. У меня

была тяжелая ангина. Я лежала... Лежала с высокой температурой и не могла

разговаривать. Папа хотел купить каких-нибудь продуктов, он боялся, что я

умру. Умру без мамы... Без маминых слов, без маминых рук. Я, такая

балованная... Любимая... Ждала я его три дня, пока знакомые не передали, что

папу убили... Сказали, что из-за скрипки... Не знаю, была ли она дорогая,

папа, уходя, сказал: "Хорошо, если дадут банку меда и кусок масла". Ой, что

вы! Я - без мамы... Без папы...

Пошла искать папу... Хотела найти его хотя бы мертвого, чтобы мы были

вдвоем. Была я светлая, а не черная, светлые волосы, брови, и меня в городе

никто не тронул. Я пришла на базар... И встретила там папиного друга, он уже

жил в деревне, у своих родителей. Тоже музыкант, как и мой папа. Дядя

Володя. Я все ему рассказала... Он посадил меня на телегу, накрыл кожухом.

На телеге пищали поросята, кудахтали куры, ехали мы долго. Ой, что вы! До

вечера ехали. Я спала, просыпалась...

Так попала к партизанам..."


ЧЕТВЁРТАЯ - Однажды на учениях... Я не могу это без слез почему-то вспоминать...

Была весна. Мы отстрелялись и шли назад. И я нарвала фиалок. Маленький такой

букетик. Нарвала и привязала его к штыку. Так и иду.

Возвратились в лагерь. Командир построил всех и вызывает меня. Я

выхожу... И забыла, что у меня фиалки на винтовке. А он меня начал ругать:

"Солдат должен быть солдат, а не сборщик цветов". Ему было непонятно, как

это в такой обстановке можно о цветах думать. Мужчине было непонятно... Но я

фиалки не выбросила. Я их тихонько сняла и в карман засунула. Мне за эти

фиалки дали три наряда вне очереди...

Другой раз стою на посту. В два часа ночи пришли меня сменять, а я

отказалась. Отправила сменщика спать: "Ты днем постоишь, а я сейчас".

Согласна была простоять всю ночь, до рассвета, лишь бы послушать птиц.

Только ночью что-то напоминало прежнюю жизнь. Мирную.

Когда мы уходили на фронт, шли по улице, люди стояли стеной: женщины,

старики, дети. И все плакали: "Девчонки идут на фронт". Нас шел целый

батальон девушек.


ПЯТАЯ - Смотрю теперь фильмы о войне: медсестра на передовой, она идет

аккуратненькая, чистенькая, не в ватных брюках, а в юбочке, у нее пилоточка

на хохолке. Ну, неправда! Разве мы могли вытащить раненого, если бы были

такие... Не очень-то в юбочке наползаешь, когда одни мужчины вокруг. А по

правде сказать, юбки нам в конце войны только выдали, как нарядные. Тогда же

мы получили и трикотаж нижний вместо мужского белья. Не знали, куда деваться

от счастья. Гимнастерки расстегивали, чтобы видно было..."


ВТОРАЯ - "Ты спрашиваешь, что на войне самое страшное? Я знаю,

чего ты ждешь... Думаешь: я отвечу: самое страшное на войне - смерть.

Умереть.

Ну, так? Знаю я вашего брата... Журналистские штучки... Ха-ха-а-а...

Почему не смеешься? А?

А я другое скажу... Самое страшное для меня на войне - носить мужские

трусы. Вот это было страшно. И это мне как-то... Я не выражусь... Ну,

во-первых, очень некрасиво... Ты на войне, собираешься умереть за Родину, а

на тебе мужские трусы. В общем, ты выглядишь смешно. Нелепо. Мужские трусы

тогда носили длинные. Широкие. Шили из сатина. Десять девочек в нашей

землянке, и все они в мужских трусах. О, Боже мой! Зимой и летом. Четыре

года.

Перешли советскую границу... Добивали, как говорил на политзанятиях наш

комиссар, зверя в его собственной берлоге. Возле первой польской деревни нас

переодели, выдали новое обмундирование и... И! И! И! Привезли в первый раз

женские трусы и бюстгальтеры. За всю войну в первый раз. Ха-а-а... Ну,

понятно... Мы увидели нормальное женское белье...

Почему не смеешься? Плачешь... Ну, почему?"


ПЯТАЯ - "Меня на фронт не брали... Только шестнадцать лет мне, до семнадцати

еще далеко. А взяли у нас фельдшера, ей принесли повестку. Она сильно

плакала, у нее дома мальчик маленький оставался. Я пошла в военкомат:

"Возьмите вместо нее меня". Мама не пускала: "Нина, ну сколько тебе лет?

Может, там и война скоро кончится". Мама есть мама.

Бойцы кто сухарик, кто сахару кусочек мне оставит. Оберегали. Я не

знала, что у нас "катюша" есть, в прикрытии за нами стоит. Начала она

стрелять. Она стреляет, гром вокруг стоит, все горит. И настолько это меня

поразило, настолько я испугалась этого грома, огня, шума, что упала в лужу,

пилотку потеряла. Бойцы хохочут: "Ты что, Ниночек? Ты что, милая?"

Атаки рукопашные... Я что запомнила? Я запомнила хруст... Начинается

рукопашная: и сразу этот хруст - хрящи ломаются, кости человеческие трещат.

Звериные крики... Когда атака, я с бойцами иду, ну, чуть-чуть позади, считай

- рядом. Все на моих глазах... Мужчины закалывают друг друга. Добивают.

Доламывают. Бьют штыком в рот, в глаз... В сердце, в живот... И это... Как

описать? Я слаба... Слаба описать... Одним словом, женщины не знают таких

мужчин, они их такими дома не видят. Ни женщины, ни дети. Страшно вообще

делается...

После войны вернулась домой в Тулу. По ночам все время кричала. Ночью

мама с сестрой сидели со мной... Я просыпалась от собственного крика..."


ШЕСТАЯ - Никогда не знаешь своего сердца. Зимой вели мимо нашей части

пленных немецких солдат. Шли они замерзшие, с рваными одеялами на голове,

прожженными шинелями. А мороз такой, что птицы на лету падали. Птицы

замерзали. В этой колонне шел один солдат... Мальчик... У него на лице

замерзли слезы... А я везла на тачке хлеб в столовую. Он глаз отвести не

может от этой тачки, меня не видит, только эту тачку. Хлеб... Хлеб... Я беру

и отламываю от одной буханки и даю ему. Он берет... Берет и не верит. Не

верит... Не верит!

Я была счастлива... Я была счастлива, что не могу ненавидеть. Я сама

себе тогда удивилась..."


АВТОР – Я уже перестала понимать, как нужно выбирать среди десятков, сотен адресов, тех женщин, что прошли войну. Я практически живу в поездах, мотаясь по всей стране. Первое время записывала всех, кого встречала. Но скоро я поняла, что невозможно записать всех. И решила записывать только истории женщин военных профессий. Но ведь и мужчины могут многое рассказать о женщинах на войне… Ехала как-то в поезде с двумя офицерами. На столе появляется традиционная бутылка «Московской», домашняя закуска, и начинается, как у нас обычно заведено, душевный разговор. Давно поняла, что мы люди дороги и разговора…


ПЕРВЫЙ - Мы - уже вымирающее племя. Мамонты! Мы - из поколения, которое верило, что есть в жизни нечто большее, чем человеческая жизнь. Родина есть и

великая идея. Ну, и Сталин. Зачем врать? Из песни, как говорится, слов не

выкинешь. Ну а девчонкам не место на войне. Много возни с ними.


ВТОРОЙ - Незачем женщине лезть на передний край. В пекло. Хватает нас, мужиков. А ещё надо будет строить им отдельный блиндаж, обставлять их

деятельность кучей всякого рода девичьих дел.


АВТОР - Если вспомнить историю, то во все времена русская женщина не только

провожала на битву мужа, брата, сына, горевала и ждала их. Еще княжна

Ярославна поднималась на крепостную стену и лила расплавленную смолу на

головы врагов.


ПЕРВЫЙ - Но у нас, у мужчин, было чувство вины, что девчонки воюют, и

оно у меня осталось. Помню, мы отступаем. А это осень, дожди идут сутками,

день и ночь. Возле дороги лежит убитая девушка... У нее длинная коса, и она

вся в грязи...


ВТОРОЙ - Это, конечно... Когда я слышал, что наши медицинские сестры, попав в

окружение, отстреливались, защищая раненых бойцов, потому что раненые

беспомощны, как дети, я это понимал. А теперь такая картина: две женщины

ползут по нейтральной полосе кого-то убивать со "снайперкой". Ну, да... Не

могу отделаться от чувства, что это, конечно, все-таки "охота"... Я сам

стрелял... Так я же мужчина...


^ АВТОР - Но они защищали родную землю? Спасали отечество...


ПЕРВЫЙ - Это, конечно... В разведку с такой, может быть, и пошел, а замуж бы

не взял. Ну, да... Мы привыкли думать о женщине как о матери и невесте.

Прекрасной Даме, наконец. Мне младший брат рассказывал, как вели по нашему

городу пленных немцев, ну и они, мальчишки, палили по колонне из рогаток.

Мать увидела и дала ему затрещину. А шли молокососы, из тех, которых Гитлер

последними подбирал. Брату было семь лет, но он запомнил, как мать наша

смотрела на этих немцев и плакала: "Чтобы ослепли ваши матери, как они вас

таких на войну пустили!" Война - дело мужское. Мужчин, что ли, мало, о

которых можно написать?


ВТОРОЙ – Хотя с другой стороны… Я сам свидетель… Мы поднялись в атаку, а нас давай косить из пулемета. И батальона не стало. Все лежали. Они не были все убиты, много раненых. Немцы бьют, огня не прекращают. Совсем неожиданно для всех из траншеи выскакивает сначала одна девчонка, потом вторая, третья... Они стали перевязывать и оттаскивать раненых, даже немцы на какое-то время онемели от изумления. К часам десяти вечера все девчонки были тяжело ранены, а каждая спасла максимум два-три человека. Награждали их скупо, в начале войны наградами не разбрасывались. Вытащить раненого надо было вместе с его личным оружием. Первый вопрос в медсанбате: где оружие? В начале войны его не хватало. Винтовку, автомат,

пулемет - это тоже надо было тащить.


^ ПЕРВЫЙ – Давайте за погибших!


АВТОР – А любовь была на войне?


ВТОРОЙ - Среди фронтовых девчонок я встречал много красивых, но мы не видели в

них женщин. Хотя, на мой взгляд, они были чудесные девчонки. Но это были

наши подружки, которые выволакивали нас с поля боя. Спасали, выхаживали.

Меня дважды вытаскивали раненого. Как я мог к ним плохо относиться? Но вы

могли ли бы выйти замуж за брата? Мы называли их сестренками.


(Выходят девушки взявшись под руки. О чём-то шушукаются и смеются.)


ПЕРВАЯ – Ой, девочки, а меня случай был… Солдаты, видя какие мы молодые, лбили над нами пошутить… Послали меня однажды из медсанвзвода за чаем. Я прихожу к повару. Он на меня смотрит:

- Чего пришла?

Я говорю:

- За ча-ем...

- Чай еще не готов.

- А почему?

- Повара в котлах моются. Сейчас помоются, будем чай кипятить...

Я поверила. Приняла это вполне серьезно. Взяла свои ведра, иду обратно.

Встречаю врача:

- А чего пустая идешь? Где чай?

Отвечаю:

- Да повара в котлах моются. Чай еще не готов.

Он за голову схватился:

- Какие повара в котлах моются?

Вернул меня, выдал хорошенько этому повару, налили мне два ведра чаю.

Несу чай, а навстречу мне идут начальник политотдела и командир бригады. Я

тут же вспомнила, как нас учили, что надо приветствовать каждого, потому что

мы рядовые бойцы. А они идут двое. Как же я их двоих буду приветствовать?

Иду и соображаю. Поравнялись, я ставлю ведра, обе руки к козырьку и кланяюсь

одному и второму. Они шли, меня не замечали, а тут остолбенели от изумления:

- Кто тебя так учил честь отдавать?

- Старшина учил, он говорит, что каждого надо приветствовать. А вы

идете двое и вместе...


ПЯТАЯ – Поначалу, всё в армии для нас было сложно. Очень трудно давались нам

знаки отличия. Когда мы прибыли в армию, еще были ромбики, кубики, шпалы, и

вот сообрази, кто там по званию. Скажут - отнеси пакет капитану. А как его

различить? Пока идешь, даже слово "капитан" из головы вылетит. Прихожу:

- Дяденька, а дяденька, мне дяденька велел вам отдать вот это...

- Какой еще дяденька?

- А тот, что всегда в гимнастерке ходит. Без кителя.

Запоминалось не то, что этот лейтенант, а тот капитан, нам запоминалось

другое: красивый или некрасивый, рыжий или высокий. "А, тот, высокий!" -

вспоминаешь.


ТРЕТЬЯ - В плен военных женщин немцы не брали... Сразу расстреливали. Или

водили перед строем своих солдат и показывали: вот, мол, не женщины, а

уроды. И мы всегда два патрона для себя держали, два - на случай осечки.

У нас попала в плен медсестра... Через день, когда мы отбили ту

деревню, везде валялись мертвые лошади, мотоциклы, бронетранспортеры. Нашли

ее: глаза выколоты, грудь отрезана... Ее посадили на кол... Мороз, и она

белая-белая, и волосы все седые. Ей было девятнадцать лет.

В рюкзаке у нее мы нашли письма из дома и резиновую зеленую птичку.

Детскую игрушку...


ВТОРАЯ - Мы в восемнадцать-двадцать лет ушли на фронт, а вернулись в двадцать -

двадцать четыре. Сначала радость, а потом страшно: а что мы будем делать на

гражданке? Страх перед мирной жизнью... Подружки институты успели окончить,

а кто мы? Ни к чему не приспособленные, без специальности. Все, что знаем -

война, все, что умеем, - война. Хотелось скорее отделаться от войны. Из

шинели быстренько сшила себе пальто, пуговицы перешила. На базаре продала

кирзовые сапоги и купила туфельки. Надела первый раз платье, слезами

обливалась. Сама себя в зеркале не узнала, мы же четыре года - в брюках.

Кому я могла сказать, что я раненая, контуженая. Попробуй скажи, а кто тебя

потом на работу примет, кто замуж возьмет? Мы молчали, как рыбы. Никому не

признавались, что воевали на фронте. Так между собой связь держали,

переписывались. Это потом чествовать нас стали, через тридцать лет...

Приглашать на встречи... А первое время мы таились, даже награды не носили.

Мужчины носили, а женщины нет. Мужчины - победители, герои, женихи, у них

была война, а на нас смотрели совсем другими глазами. Совсем другими... У

нас, скажу я вам, забрали победу. Тихонько выменяли ее на обычное женское

счастье. Победу с нами не разделили. И было обидно... Непонятно... Потому что на фронте мужчины относились к нам изумительно, всегда оберегали, я не

встречала в мирной жизни, чтобы они так относились к женщинам. Когда

отступали, ляжем отдохнуть - земля голая, они сами останутся в гимнастерках,

а нам отдадут свои шинели: "Девчонок... Девочек надо укрыть..." Найдут

где-то кусочек ваты, бинта: "На, возьми, тебе пригодится..." Сухарик

последний поделят. Кроме добра, кроме тепла мы ничего другого на войне не

видели. Не знали. А после войны? Я молчу... Молчу... Что мешает нам

вспоминать? Непереносимость воспоминаний...


АВТОР - Запомнила еще одно письмо, без обратного адреса:

"Мой муж, кавалер орденов Славы, после войны получил десять лет

лагерей... Так родина встречала своих героев. Победителей! Написал в письме

своему товарищу по университету, что ему трудно гордиться нашей победой -

свою и чужую землю завалили русскими трупами. Залили кровью. Его тут же

арестовали... Сняли погоны...

Вернулся из Казахстана после смерти Сталина... Больной. Детей у нас

нет. Мне не надо вспоминать о войне, я воюю всю жизнь..."


ЧЕТВЁРТАЯ- Привезли раненого... Лежит на носилках полностью забинтованный, у него было ранение в голову, он чуть только виден. Немножко. Но, видно, я ему

кого-то напомнила, он ко мне обращается: "Лариса... Лариса... Лорочка..." По

всей видимости, девушку, которую он любил. А это - мое имя, но я знаю, что

никогда этого человека не встречала, а он зовет меня. Я подошла, никак не

пойму, все присматриваюсь. "Ты пришла? Ты пришла?" Я за руку его взяла,

нагнулась... "Я знал, что ты придешь..." Он что-то шепчет, но я не понимаю,

что он шепчет. И сейчас не могу спокойно рассказывать, как вспомню этот

случай, слезы пробиваются. "Я, - говорит, - когда уходил на фронт, не успел

тебя поцеловать. Поцелуй меня..."

И я наклонилась над ним и поцеловала. У него слеза выскочила и поплыла

в бинты, спряталась. И все. Он умер...


ПЯТАЯ - Люди не хотели умирать... Мы на каждый стон отзывались, на каждый

крик. Меня один раненый, как почувствовал, что умирает, вот так за плечо

обхватил, обнял и не отпускает. Ему казалось, что если кто-то возле него

рядом, если сестра рядом, то от него жизнь не уйдет. Он просил: "Еще бы пять

минуток пожить. Еще бы две минутки..." Одни умирали неслышно, потихоньку,

другие кричали: "Не хочу умирать!" Ругались: мать твою... Один вдруг

запел... Запел молдавскую песню... Человек умирает, но все равно не думает,

не верит, что он умирает. А ты видишь, как из-под волос идет желтый-желтый

цвет, как тень сначала движется по лицу, потом под одежду... Он лежит

мертвый, и на лице какое-то удивление, будто он лежит и думает: как это я

умер? Неужели я умер?

Пока он слышит... До последнего момента говоришь ему, что нет-нет,

разве можно умереть. Целуешь его, обнимаешь: что ты, что ты? Он уже мертвый,

глаза в потолок, а я ему что-то еще шепчу... Успокаиваю... Фамилии вот

стерлись, ушли из памяти, а лица остались..."


ШЕСТАЯ - Если мужчины видели женщину на передовой, у них лица становились

другими, даже звук женского голоса их преображал. Как-то ночью я села возле

землянки и тихонько запела. Я думала, что все спят, никто меня не слышит, а

утром мне командир сказал: "Мы не спали. Такая тоска по женскому голосу...»


(Женщины тихонько поют русскую народную песню)


ПЕРВАЯ - Перевязываю танкиста... Бой идет, грохот. Он спрашивает: "Девушка, как

вас зовут?" Даже комплимент какой-то. Мне так странно было произносить в

этом грохоте, в этом ужасе свое имя - Оля. Всегда я старалась быть

подтянутой, стройной. И мне часто говорили: "Господи, разве она была в бою,

такая чистенькая". Я очень боялась, что если меня убьют, то буду лежать

некрасивая. Я видела много убитых девочек... В грязи, в воде... Ну... Как

это... Мне не хотелось так умереть... Другой раз прячешься от обстрела и не

столько думаешь о том, как бы тебя не убило, а прячешь лицо. Руки. Мне

кажется, все наши девчонки об этом думали. А мужчины над нами смеялись, им

это казалось забавным. Мол, не о смерти думают, а черт-те о чем, о глупом. О

женской чепухе.


ЧЕТВЁРТАЯ - А мне из последних дней на войне вот что запомнилось. Едем мы - и

вдруг откуда-то музыка. Скрипка... Вот в этот день для меня кончилась

война... Это было такое чудо: вдруг музыка. Другие звуки... Я как

проснулась...


(Звучит скрипка)


ВТОРАЯ - На войне было столько чудес... Я вам расскажу...

Лежит на траве Аня Кабурова... Наша связистка. Она умирает - пуля

попала в сердце. В это время над нами пролетает клин журавлей. Все подняли

головы к небу, и она открыла глаза. Посмотрела: "Как жаль, девочки". Потом

помолчала и улыбнулась нам: "Девочки, неужели я умру?" В это время бежит наш

почтальон, наша Клава, она кричит: "Не умирай! Не умирай! Тебе письмо из

дома..." Аня не закрывает глаза, она ждет...

Наша Клава села возле нее, распечатала конверт. Письмо от мамы:

"Дорогая моя, любимая доченька..." Возле меня стоит врач, он говорит: "Это -

чудо. Чудо!! Она живет вопреки всем законам медицины..." Дочитали письмо...

И только тогда Аня закрыла глаза...


АВТОР - Раньше я не задавала себя вопросов: как можно было, например, годами спать в окопах или у костра на голой земле, ходить в сапогах и шинелях, и наконец - не смеяться, не танцевать. Не носить летние платья. Забыть о туфлях и цветах... Им же было по восемнадцать-двадцать лет! Я привыкла думать, что женской жизни нет места на войне. Она невозможна там, почти запретна. Но я ошибалась... Очень скоро, уже во время первых встреч, заметила: о чем бы женщины не говорили, даже о смерти, они всегда вспоминали (да!) о красоте, она являлась неистребимой частью их существования… Человеческое побеждало нечеловеческое, только лишь потому, что оно человеческое.

У ВОЙНЫ НЕ ЖЕНСКОЕ ЛИЦО!


ВСЕ ХОРОМ – У ВОЙНЫ НЕ ЖЕНСКОЕ ЛИЦО!


Лымарев Вячеслав Борисович

тел. 8-905-608-92-41, +7- 920-542-80-25




Скачать 315.1 Kb.
оставить комментарий
Дата25.01.2012
Размер315.1 Kb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх