Г. М. Ибатуллина История русской литературы icon

Г. М. Ибатуллина История русской литературы


Смотрите также:
Г. М. Ибатуллина История русской литературы...
Программа дисциплины дпп. Ф. 12 История русской литературы (ч. 1)...
Программа дисциплины дпп. Ф. 12 История русской литературы (ч. 7) Цели и задачи дисциплины...
Учебно-методический комплекс дисциплины «История русской литературы» Специальности – 031001...
Учебно-методический комплекс по дисциплине: «история русской литературы XX века ( 1 / 3 )» для 4...
Учебно-методический комплекс по дисциплине: «история русской литературы XX века ( 3 / 3 )» для 5...
Программа дисциплины «Теория и история русской литературы» для направления: 031400...
Список литературы по дисциплине Основная литература: История русской поэзии: в 2-х т. М., 1969...
Учебно-методический комплекс по дисциплине «История русской литературы XIX века Iполовина» для...
Рабочая учебная программа по дисциплине История русской литературы 2-й половины 20 века для...
Кафедра русской и зарубежной литературы учебно-методический комплекс по дисциплине «История...
Кафедра русской и зарубежной литературы учебно-методический комплекс по дисциплине «История...



Загрузка...
страницы: 1   2   3   4   5   6   7
вернуться в начало
скачать

Н.Ф.Буданова

^ РАССКАЗ ТУРГЕНЕВА «ЖИВЫЕ МОЩИ» И ПРАВОСЛАВНАЯ ТРАДИЦИЯ

(К ПОСТАНОВКЕ ПРОБЛЕМЫ)

(Журнал «Русская литература», 1995, №1.)


Проблема «Тургенев и православие» никогда не ставилась. Очевидно, этому препятствовало прочно укоренившееся еще при жизни писателя представление о нем как об убежденном западнике и человеке европейской культуры.

Да, Тургенев действительно был одним из самых европейски образованных русских писателей, но он был именно русским европейцем, счастливо соединявшим в себе европейскую и национальную образованность. Он великолепно знал русскую историю и культуру в их истоках, знал фольклор и древнерусскую книжность, житийную и духовную литературу; интересовался вопросами истории религии, расколом, старообрядчеством и сектантством, что получило отражение в его твор­честве. Он превосходно знал Библию, и особенно Новый Завет, в чем нетрудно убедиться, перечитывая его произведения; преклонялся перед личностью Христа.1

Тургенев глубоко понимал красоту духовного подвига, сознательного отречения человека от узкоэгоистических притязаний ради высокого идеала или нравственного долга — и воспел их.

Л. Н. Толстой справедливо усмотрел в творчестве Тургенева «не формулирован­ную... двигавшую им и в жизни, и в писаниях, веру в добро — любовь и самоот­вержение, выраженную всеми его типами самоотверженных, и ярче и прелестнее всего в „Дон-Кихоте", где парадоксальность и особенность формы освобождала его от стыдливости перед ролью проповедника добра».2 Несомненно, что эта вера Тургенева в добро и любовь имела христианские истоки.

В упомянутой Л. Н. Толстым статье Тургенева «Гамлет и Дон-Кихот» (1859), проникнутой христианским духом 3 и являющейся, по общепризнанному мнению ученых, своеобразным ключом к пониманию нравственно-философской пробле­матики творчества писателя в целом, дана оригинальная интерпретация двух величайших образов мировой литературы как двух основных человеческих типов, «двух коренных, противоположных особенностей человеческой природы» (VIII, 172).

Деление людей на Гамлетов и Дон-Кихотов, по мнению Тургенева, определяется их отношением к идеалу, т. е. к тому, «что они почитают правдой, красотою, добром» (VIII, 172). Для одних этот идеал находится вне их (Дон-Кихоты); для других — в них самих (Гамлеты); иными словами, «либо собственное я становится на первом месте, либо нечто другое, признанное им за высшее» (VIII, 173).

Характерно, что Тургенев отдает предпочтение альтруисту и энтузиасту Дон-Кихоту с его неистребимой верой в победу добра, живущему «вне себя, для других, для своих братьев, для истребления зла...», противопоставив его рефлексеру, скептику и эгоисту Гамлету, который «не находит ничего в целом мире, к чему бы мог прилепиться душою» (VIII, 176).

Очевидно, великим первообразом высоких идеалистов в представлении Тургенева был Христос, образ которого присутствует в подтексте статьи и постоянно возникает при ее чтении. Так, в частности, суждение Тургенева о трагической судьбе идеалистов Дон-Кихотов в мире и их посмертном признании во многом навеяно размышлениями писателя о крестном пути Христа.4

Тургенев не был религиозным человеком, какими были, к примеру, Н. В. Гоголь, Ф. И. Тютчев и Ф. М. Достоевский. Однако, как большой и правдивый художник, неутомимый наблюдатель российской действительности, он не мог не отразить в своем творчестве типов русской религиозной духовности.

Думаю, что уже «Записки охотника» и «Дворянское гнездо» дают право на постановку проблемы «Тургенев и православие». Даже самый суровый и непримиримый оппонент Тургенева Достоевский, в пылу ожесточенной полемики нередко отождествлявший его с «заклятым западником» Потугиным, прекрасно понимал национальный характер творчества Тургенева. Именно Достоевскому принадлежит один из самых проникновенных анализов романа «Дворянское гнездо» как произведения глубоко национального по своему духу, идеям и образам. А в Пушкинской речи Достоевский прямо поставил Лизу Калитину рядом с Татьяной Лариной, увидев в них правдивое художественное воплощение высшего типа русской женщины, которая – в соответствии со своими религиозными убеждениями – сознательно жертвует личным счастьем ради нравственного долга, ибо для нее представляется невозможным построить свое счастье на несчастье другого.

После этих предварительных соображений перейду непосредственно к теме, обозначенной в заглавии.

Маленький шедевр Тургенева рассказ «Живые мощи» (1874) – произведение с незамысловатым сюжетом и весьма сложным религиозно-философским содержанием, раскрыть которое представляется возможным лишь при тщательном анализе текста, контекста и подтекста, а также изучении творческой истории рассказа.

Сюжет его крайне прост. Рассказчик во время охоты попадает на хуторок, принадлежащий его матери, где встречается с парализованной крестьянской де­вушкой Лукерьей, некогда веселой красавицей и певуньей, а теперь после произо­шедшего с ней несчастного случая живущей – всеми забытой – уже «седьмой годок» в сарайчике. Между ними происходит беседа, дающая подробную инфор­мацию о героине. Автобиографический характер рассказа, подкрепленный ав­торскими свидетельствами Тургенева в его письмах, легко выявляется при анализе текста рассказа и служит доказательством жизненной достоверности образа Лу­керьи. Известно, что реальным прототипом Лукерьи была крестьянка Клавдия из принадлежавшего матери Тургенева села Спасское - Лутовиново. О ней Тургенев рассказывает в письме к Л. Пичу от 22 апреля н. ст. 1874 года (X, 435).5

Основным художественным средством для обрисовки образа Лукерьи в рассказе Тургенева является диалог, содержащий информацию о биографии тургеневской героини, ее религиозном миросозерцании и духовных идеалах, о ее характере, главными чертами которого являются терпение, кротость, смирение, любовь к людям, незлобие, умение без слез и жалоб переносить свою тяжкую долю («нести свой крест»). Эти черты, как известно, высоко ценит православная церковь. Они присущи обычно праведникам и подвижникам.

Глубинную смысловую нагрузку несут в рассказе Тургенева его заглавие, эпиграф и опорное слово «долготерпение», определяющее основную черту характера героини. Подчеркну: не просто терпение, а именно долготерпение, т. е. великое, безграничное терпение. Возникнув впервые в тютчевском эпиграфе к рассказу, слово «долготерпение» неоднократно затем выделяется в качестве главной черты характера героини в тексте рассказа.

Заглавие – ключевое понятие всего рассказа, раскрывающее религиозно-фило­софский смысл произведения в целом; в нем в краткой, сжатой форме сконцентрирована содержательно-концептуальная информация всего рассказа.6

В четырехтомном «Словаре русского языка» находим следующее определение слова «мощи»:

«1. Высохшие, мумифицировавшиеся останки людей, почитаемых церковью святыми, имеющие (по суеверным представлениям) чудодейственную силу.

2. ^ Разг. Об очень худом, изможденном человеке. Живые (или ходячие) мощи — то же, что мощи (во 2 знач.)».7

Во втором значении дано истолкование слова «мощи» (с отсылкой на слово­сочетание «ходячие мощи») и во «Фразеологическом словаре русского литературного языка», где сказано: «Разг. Экспрес. Об очень худом, изможденном человеке».8

Тот факт, что внешний облик парализованной исхудавшей Лукерьи вполне соответствует представлениям о мумии, «ходячих (живых) мощах», «живом трупе», не вызывает никакого сомнения (именно такой смысл вкладывают в это понятие местные крестьяне, давшие Лукерье меткое прозвище).

Однако подобное чисто житейское толкование символа «живые мощи» пред­ставляется недостаточным, односторонним и обедняющим творческий замысел писателя. Вернемся к первоначальному определению и вспомним, что для православной церкви нетленные мощи (тело человека, не подвергшееся после смерти разложению) являются свидетельством праведности умершего и дают ей основание причислить его к лику святых (канонизировать); вспомним определение В. Даля: «Мощи — нетленное тело угодника Божия».9

Итак, нет ли в заглавии рассказа Тургенева намека на праведность, святость героини? Думаю, что анализ текста и подтекста рассказа и особенно эпиграфа к нему, дающего ключ к дешифровке закодированного заглавия, позволяет ответить на этот вопрос положительно.

Н. Ф. Дробленкова в превосходной статье «„Живые мощи». Житийная традиция и „Легенда" о Жанне д'Арк в рассказе Тургенева» 10 убедительно доказала, что при создании образа Лукерьи Тургенев сознательно ориентировался на древнерусскую житийную традицию. Даже внешний облик Лукерьи напоминает старую икону («ни дать ни взять икона старинного письма...» – IV, 354). Жизнь Лукерьи, исполненная тяжких испытаний и страданий, более напоминает житие, чем обыч­ную жизнь. К числу житийных мотивов в рассказе относятся, в частности: мотив внезапно расстроившейся свадьбы героя (в данном случае героини), после чего он вступает на путь подвижничества; вещие сны и видения; безропотное много летнее перенесение мук; предзнаменование смерти колокольным звоном, который доносится сверху, с неба, причем праведнику открыто время его смерти, и т. д.

Духовные и нравственные идеалы Лукерьи сформировались в значительной мере под влиянием житийной литературы. Она восхищается киево-печерскими подвижниками, чьи подвиги, в ее представлении, несоизмеримы с ее собственными страданиями и лишениями, а также «святой девственницей» Жанной д' Арк, пострадавшей за свой народ.

Тонко и убедительно доказав связь «Живых мощей» с древнерусской житийной традицией, II. Ф. Дробленкова приходит к неожиданным и весьма спорным, на мой взгляд, выводам. По мнению исследовательницы, Тургенев, использовав житийную схему, в то же время разрушает ее изнутри новым «тургеневским наполнением» и создает произведение, «полемически направленное против идеи религиозного фанатизма». «Создавая типичный характер русской крестьянки,— пишет II. Ф. Дробленкова, — Тургенев реставрировал и религиозную оболочку на­родного сознания; однако его „житие" Лукерьи лишено житийной морали, а силу духа „терпения" его героиня черпает не в христианской религии. „Долготерпение" Лукерьи – это не смирение верующей перед своей судьбой, это терпение человека, сознающего безвыходность своего положения и в то же время втайне мечтающего о „подвиге" – самопожертвовании на благо своего народа».11

А. Б. Муратов, выразив в целом согласие с концепцией II. Ф. Дробленковой, вносит в нее известные коррективы. Признав, что смирение Лукерьи, безропотно несущей свой крест, имеет религиозный смысл, А. Б. Муратов добавляет: «Но Н. Ф. Дробленкова права: Тургенев „реставрировал религиозную оболочку народ­ного сознания", не делая в то же время свою героиню религиозной фанатичкой, т. е. показывая иные истоки ее смирения и „долготерпения"».12

В обоих случаях нетрудно обнаружить стремление исследователей оторвать «смирение» и «долготерпение» Лукерьи от ее религиозной веры, причем последняя почему-то непременно ассоциируется с «религиозным фанатизмом». Однако из текста рассказа непреложно следует, что источником духовных сил Лукерьи и ее безграничного долготерпения является ее религиозная вера, которая составляет суть ее миросозерцания, а не его внешнюю оболочку, форму.

Знаменательно, что эпиграфом к своему рассказу Тургенев выбрал строки о «долготерпенье» из стихотворения Ф. И. Тютчева «Эти бедные селенья...» (1855), проникнутого глубоким религиозным чувством:

Край родной долготерпенья,

Край ты русского народа.

В этом стихотворении смирение и долготерпение как коренные национальные черты русского народа, обусловленные его православной верой, восходят к своему высочайшему первоисточнику – Христу.

Удрученный ношей крестной,

Всю тебя, страна родная,

В рабском виде Царь Небесный

Исходил, благословляя.

Тютчевские строки о Христе, не приведенные непосредственно Тургеневым в эпиграфе, являются как бы подтекстом к приведенным, наполняя их дополнитель­ным существенным смыслом. В православном сознании смирение и долготер­пение – главные черты Христа, засвидетельствованные его крестными муками (вспомним прославление долготерпения Христа в церковной великопостной службе). Этим чертам как высочайшему образцу верующие люди стремились подражать в реальной жизни, безропотно неся выпавший на их долю крест.

В доказательство моей мысли об удивительной чуткости Тургенева, выбравшего именно тютчевский эпиграф к своему рассказу, напомню, что о долготерпении русского народа много писал (но с другим акцентом) другой знаменитый совре­менник Тургенева – Н. А. Некрасов.

Как относится рассказчик к «долготерпению» Лукерьи? Из текста рассказа следует, что он безгранично удивляется ему («Я... опять-таки не мог не подивиться вслух ее терпенью» – IV, 363). Оценочный характер этого суждения не вполне ясен. Можно удивляться, восхищаясь, и можно удивляться, порицая (последнее было присуще революционным демократам и Некрасову: в долготерпении русского народа они усматривали пережитки рабства, вялость воли, духовную спячку).

Для уяснения отношения самого автора, Тургенева, к своей героине следует привлечь дополнительный источник – авторское примечание писателя к первой публикации рассказа в сборнике «Складчина» 1874 года, изданном в помощь крестьянам, пострадавшим от голода в Самарской губернии. Примечание это первоначально было изложено Тургеневым в письме к Я. П. Полонскому от 25 января (6 февраля) 1874 года.

«Желая внести свою лепту в „Складчину" и не имея ничего готового», Тургенев, по собственному признанию, реализовал старый замысел, предназначавшийся ранее для «Записок охотника», но не вошедший в цикл. «Конечно, мне было бы приятнее прислать что-нибудь более значительное, – скромно замечает писатель, – но чем богат – тем и рад. Да и сверх того, указание на „долготерпение" нашего народа, быть может, не вполне неуместно в издании, подобном „Складчине"» (IV, 603).

Далее Тургенев приводит «анекдот», «относящийся тоже к голодному времени у нас на Руси» (голод в средней полосе России в 1840 году), и воспроизводит свой разговор с тульским крестьянином:

«Страшное было время?» – спрашивает Тургенев крестьянина.

«„Да, батюшка, страшное". – „Ну и что, – спросил я, – были тогда беспорядки, грабежи?" – „Какие, батюшка, беспорядки? –возразил с изумлением старик. – Ты и так Богом наказан, а тут ты еще грешить станешь?"»

«Мне кажется, – заключает Тургенев, – что помогать такому народу, когда его постигает несчастье, священный долг каждого из нас» (IV, 604).14

В этом заключении не только удивление писателя, размышляющего о «русской сути», перед народным характером с его религиозным миросозерцанием, но и глубокое уважение к ним.

В бедах и несчастьях личного и общественного плана винить не внешние обстоятельства и других людей, а прежде всего себя самих, расценивая их как справедливое воздаяние за неправедную жизнь, способность к покаянию и нрав­ственному обновлению – таковы, по мысли Тургенева, отличительные черты на­родного православного миросозерцания, равно присущие Лукерье и тульскому крестьянину.15

В понимании Тургенева подобные черты свидетельствуют о высоком духовном и нравственном потенциале нации.

В заключение отмечу следующее. В 1874 году Тургенев вернулся к старому творческому замыслу конца 1840-х – начала 1850-х годов о крестьянке Лукерье и реализовал его не только потому, что в голодный 1873 год целесообразно было напомнить русскому народу о его национальном долготерпении, но и потому, что это, очевидно, совпало с творческими исканиями писателя, его размышлениями о русском характере, поисками глубинной национальной сути. Не случайно Тур­генев включил этот поздний рассказ в давно законченный (в 1852 году) цикл «Записки охотника» (вопреки совету своего друга П. В. Анненкова не трогать уже завершенный «памятник»). Тургенев понимал, что без этого рассказа «Записки охотника» были бы неполны. Поэтому рассказ «Живые мощи», являясь

органическим завершением блистательного тургеневского цикла рассказов о народе, занимает также достойное место в ряду повестей и рассказов писателя второй половины 1860-х–1870-х годов, в которых национальная суть раскрывается во всем многообразии типов и характеров.

Представляется знаменательным тот факт, что в середине 1870-х годов Тур­генев, не будучи лично, как уже отмечалось выше, религиозным человеком, отдал дань глубокого уважения «Святой Руси» с ее многочисленными «безымянными» народными подвижниками и праведниками, увидев в ней глубинное отражение русской национальной сути. Светлые стороны этой высокой духовности писатель с удивительной художественной правдой запечатлел в образе крестьянки Лу­керьи.

В 1883 году Я. П. Полонский писал Н. Н. Страхову: «И один рассказ его (Тургенева. – Н. ^ Б.) „Живые мощи", если б он даже ничего иного не написал, подсказывает мне, что так понимать русскую честную верующую душу и так все это выразить мог только великий писатель».16

____________________________________________________________________________

1 Речь идет, в частности, о рассказах и повестях «Касьян с Красивой Мечи», «Пос­тоялый двор», «Странная история», «Степной король Лир». К 1867 – 1869 годам относится неосуществленный Тургеневым замысел исторического романа, посвященного вождю рус­ского старообрядчества XVII века суздальскому священнику Никите Добрынину, прозван­ному «Пустосвятом». Подробнее об этом см.: Левин Ю. Д. Неосуществленный исторический роман Тургенева // И. С. Тургенев. Статьи и материалы / Под ред. акад. М. П. Алексеева. Орел, 1969. С. 96- 131. См. также: Бродский Н. Л. Тургенев и русские сектанты. М., 1922; Головко В. М. Черты национального архетипа в мифологеме Христа произведений И. С. Тургенева // Евангельский текст в русской литературе XVIII--XX веков. Петрозаводск, 1994. с.231-248.

2 Толстой Л. Н. Полн. собр. соч.: В 90 т. М.; Л., 1934. Т. 63. С. 150.

3 Характерен в этом отношении финал статьи: «Все пройдет, все исчезнет, высочайший сан, власть, всеобъемлющий гений, все рассыплется прахом... (...) Но добрые дела не разлетятся дымом; они долговечнее самой сияющей красоты. „Все минется, – сказал апо­стол, – одна любовь останется"» (Тургенев И. С. Полн. собр. соч.: В 28 т. М.; Л., 1964. Т. VIII. С. 191. Далее ссылки на это издание в тексте).

4 Ср.: «Попирание свиными ногами встречается всегда в жизни Дон-Кихотов – именно перед ее концом; это последняя дань, которую они должны заплатить грубой случайности, равнодушному и дерзкому непониманию... Это пощечина фарисея (курсив мой. – Н. Б.)... Потом они прошли через весь огонь горнила, завоевали себе бессмертие – и оно открывается перед ними» (VIII, 188; ср. С. 180).

5 Лукерья, в частности, упоминает рассказчику, что она у его матушки «хороводы... в Спасском водила», а несчастье с ней случилось «лет шесть или семь. (...) Да вас уже тогда в деревне не было, в Москву уехали учиться» (IV, 355).

6 Подобный же характер носят у Тургенева названия его романов «Накануне», «Отцы и дети», «Дым», «Новь».

7 Словарь русского языка: В 4 т. М., 1982. Т. 2. С. 306.

8 Фразеологический словарь русского литературного языка. Новосибирск, 1991. Т. 1. С. 304.

9 Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. М., 1979. Т. 2. С. 354.

10 Тургеневский сборник. Л., 1969. Вып. V. С. 289—302.

11 Там же. С. 289-291, 302.

12 Муратов А. Б. Тургенев-новеллист. Л., 1985. С. 64.

13 Эта же мысль подчеркнута в письме Тургенева к Я. П. Полонскому от 18 (30)

декабря 1873 года, где, в частности, о рассказе «Живые мощи» говорится: «Очень он короток и едва ли не плоховат – но идет к делу, ибо в нем выводится пример русского долготерпения» (Письма, X, 182).

14 В последующих переизданиях рассказа Тургенев снял это примечание, очевидно, потому, что оно было навеяно частным, конкретным событием – голодом в средней полосе России.

15 Эта же черта народного религиозного миросозерцания получила отражение в отзыве десятского о Лукерье: «...был у меня разговор... с хуторским десятским, – вспоминает рассказчик. Я узнал от него, что ее в деревне прозывали „Живые мощи", что, впрочем, от нее никакого не видать беспокойства; ни ропота от нее не слыхать, ни жалоб. „Сама ничего не требует, а напротив – за все благодарна; тихоня, как есть тихоня, так сказать надо. Богом убитая, – так заключил десятский, - стало быть за грехи; но мы в это не входим. А чтобы, например, осуждать ее – нет, мы ее не осуждаем. Пущай ее!"» (IV,365).

16 Лит. наследство. 1973. Т. 86. С. 554.


Н.Н.Мостовская

^ ХРАМ В ТВОРЧЕСТВЕ НЕКРАСОВА

(«Русская литература»,1995, №1.)


Поэту, прочно застегнутому усилиями литературоведов в мундир «революционного демократа», эта тема как будто внеположна. В самом деле: только гражданские мотивы, служение злобе дня, призванность воспеть страдания народа или вырванное из контекста (и ставшее клише) «Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан» и многое другое неизбежно заслоняют просветленность и трагичность поэзии Некрасова. Не только заслоняют, но противувольно обедняют ее общечеловеческий смысл.

Щедро облепленный суетной шелухой легенд, отмеченный разноречивыми (под­час лишенными объективности) отзывами современников, смешением эстетического и социального (точнее, подменой этих понятий) в трудах исследователей, Некрасов словно вырывался из своего времени, когда христианское православие было и государственной нормой, и знаком духовной жизни русского народа, его культурой. В небрежении оставался и глубинный смысл широкоизвестного автопризнания поэта:

Я призван был воспеть твои страданья,

Терпеньем изумляющий народ!

И бросить хоть единый луч сознанья

На путь, которым Бог тебя ведет...

Между тем «призванность воспеть страдания» не поэтическая фраза, не ме­тафора. Темы покаяния, искупительной жертвы («песнь покаяния»), подвижниче­ства, храма, ведущие в творчестве поэта («Рыцарь на час», «Влас», «Молебен», притча «О двух великих грешниках», поэма «Тишина» и др.), – приметы подлинной духовности и, по сути, краеугольные камни христианского православия, евангельского и народного христианства.2

Если попытаться отойти от заштампованных представлений о «поэте-граж­данине», то обнаружится, что в его творчестве мощно звучат мотивы и темы Священного писания: евангельские мотивы кающегося грешника, блудного сына, сеятеля, библейского Пророка и вечного Храма. А в позднюю лирику Некрасова, автора «Последних песен», проникают настроения апокалипсиса, катастрофич­ности, неблагополучия в мире:

В мире нет святых и кротких звуков,

Нет любви, свободы, тишины!

(«Страшный год» – 3, 124)

При этом мир, тишина в сознании поэта понятия всеобъемлющие, почти философские. Оговорка «почти» не случайна. В отличие от Гоголя, Достоевского, Л. Толстого в творчестве Некрасова нет собственно философских рассуждений отвлеченного характера. Художественный мир поэта – скорее конкретен, вещен. В 40-е годы в нем преобладает атрибутика натуральной школы, физиологического очерка (водевильные сценки, фельетонность, памфлет). Поэзия зрелого мастера, исполненная покаянным настроением, болью и тревогой за судьбы России, со­знанием невозможности что-то исправить в мире, насыщена многоголосьем эпохи, как общественной, так и литературной.

В исследованиях о поэтике Некрасова 4 часто говорится о « литературности» его творчества. С разной долей успешности разыскиваются литературные источ­ники, аналогии, ассоциации, так называемое «чужое слово» у поэта или «слово и предмет в стихе Некрасова».

Создаются интересные концепции и гипотезы вроде: «пушкинское», «державинское», «гоголевское», «тютчевское» и даже «гофманское» в его творчестве. И досадно мало обращается внимания на то, что некрасовская поэзия, родственно связанная с народным творчеством (кстати, эта проблема исследовалась неодно­кратно), основывается и на вечной культуре: Библия, Евангелие, агиографическая литература, органически вбирая в себя их темы и стилистику. Христианские мотивы во всей их глубине и многообразности не только живут в некрасовских поэтических текстах наряду с литературными, но порой и перекрывают их.

Возникает парадоксальное явление. Одновременно с прозаизацией лирики (что, кстати, и вызывало сопротивление И. С. Тургенева, А. В. Дружинина и др.) и обращением к народному слову (иногда сырому, бытовому) поэзия Некрасова обогащается высокой библейской стилистикой, евангельскими образами и притчами. При этом поэтическое слово не превращается в апостольскую проповедь (как это случилось с Гоголем), а остается буднично знакомым, хрестоматийным.

В этой связи характерно стихотворение «Пророк». Если отвлечься от устойчивой его трактовки (памяти Чернышевского, опора на классические традиции: «Пророк» Пушкина, Лермонтова и т. д.), то по сути своей – это стихотворное переложение евангельского сюжета, окрашенного библейской символикой:

Его еще покамест не распяли,

Но час придет – он будет на кресте;

Его послал Бог Гнева и Печали

Рабам земли напомнить о Христе.

(3, 154)

«Бог Гнева и Печали» (поэтическая формула, часто повторяющаяся у Некра­сова) – библейский образ, заимствованный из книги пророка Иеремии (Иер. 21, 5); встречается, кстати, и у Гоголя в «Выбранных местах из переписки с друзьями». И призван он усилить глубинную смысловую нагрузку, пророческий тон стихот­ворения.

Стихотворения «Ночь. Успели мы всем насладиться...» и «Молебен» (написан­ные в разное время, но внутренне связанные между собой) по жанру, смыслу и поэтической структуре восходят к молитве.6

В первом (созданном в 1858 году) потребность молиться возникает у лирических героев стихийно, в результате просветления, радости, духовного подъема:

Мы теперь бы готовы молиться,

Но не знаем, чего пожелать.

(2, 50)

И в их молитве, как выражении благодарности, очищения, содержится просьба о благодати для других, для тех, кто выполняет свое земное предназначение. Стихотворение, как и любая молитва, отмечено взаимопроникновением человече­ского и духовного. Самодовлеющая личность в нем словно исчезает, растворяясь в едином соборном настрое.

Прямого обращения к Священному имени, обязательного для молитвы, здесь нет, но эмоциональный тон и многократно повторенное как заклинание пожелание благодати и прощения тем «Кто всё терпит, во имя Христа, Чьи не плачут суровые очи, Чьи не ропщут немые уста(...) Кто бредет по житейской дороге В безрассветной, глубокой ночи...» (2, 50), ассоциативно восходят к строю и ладу молитвы с ее неизменным рефреном «Господи, помилуй».

Поэтика второго стихотворения «Молебен» (вошедшего в состав «Последних песен») значительно сложнее. Молитва здесь возникает естественно и традиционно как последняя, единственная надежда в момент народного неблагополучия. Ее содержание не только сокрушенная мольба о милости («О прекращении лютого голода Молится жарко народ» – 3, 181), но и всенародное покаяние в греховности, приведшей к наказанию – мору. Именно соборной молитвой (она творится в сель­ском храме, исконном духовном прибежище православных христиан) возможно противостоять всеобщему хаосу, раздору и смерти. Этой тональностью проникнуто одно из ярких стихотворений «Последних песен», в котором воссоздается общее молитвенное настроение, как естественное и священное действо, которое веками совершалось народом в беде.

Все население, старо и молодо,

С плачем поклоны кладет...

(3, 181)

К народному молебну, символизирующему скорбь Руси земледельческой, приобщается и герой-рассказчик (за ним голос автора), творящий свою молитву (как и в стихотворении «Ночь. Успели мы всем насладиться...») не о себе, а о судьбе бедствующего народа и его защитников-страстотерпцев. Так происходит духовное слияние в храме, объединяющем всех (говоря словами Евг. Трубецкого) в «живое целое, собранное воедино духом любви» 7 и покаяния.

В финальной строфе стихотворения, несущей основную смысловую нагрузку в его композиции, соблюдены форма и стиль молитвы. Она начинается обращением к Богу («Милуй народ и друзей его, Боже!») и заключается молитвенным возгласом: «Молимся, Боже, тебе».

В художественной структуре стихотворения просматриваются и другие ана­логии. Так, финальная строфа по своему содержанию и тональности ассоциируется с заключительным чином литургии (когда священник после общей храмовой молитвы молится вместе с прихожанами за всех сущих, болящих, скорбящих, пострадавших и т. д.). Вместе с тем стилистически она напоминает и стихотворное переложение Молитвы из «Псалтири, или Богомысленных размышлений, извле­ченных из творений Св. отца нашего Ефрема Сирианина и расположенных по порядку псалмов Давидовых». Русский перевод некоторых трудов Ефрема Сирина, в том числе «Псалтири», опубликованной в 1848–1853 годах Московской духовной академией, возможно, был известен Некрасову.8

Обратимся к некрасовскому тексту:

В церкви провел я то утро ненастное -

И не забуду о нем.

…………………………………………

Редко я в нем настроение строже

И сокрушенней видал!

«Милуй народ и друзей его, Боже! –

Сам я невольно шептал,

Внемли моление наше сердечное

О послуживших ему...

0б осужденных в изгнание вечное,

О заточенных в тюрьму,

О претерпевших борьбу многолетнюю

И устоявших в борьбе,

Слышавших рабскую песню последнюю

Молимся, Боже, тебе»

(3, 181)

Скорбный настрой стихотворения «Молебен» углубляется и грозящим народу голодом (соборная молитва), и трагической судьбой «послуживших ему». За­ключительная молитва о них героя-повествователя – косвенный ответ автора на плач и поклоны прихожан.

Сравним строки из молитвы Ефрема Сирина «В тебе все для нас, Господи».

«Тебя, Господи, ищем мы в молитве, потому что в Тебе заключено все. Тобою да обогатимся, потому что Ты – богатство(...)

Милосердие Твое да приидет на помощь к нам!

Благодать Твоя да защитит нас! Из сокровища Твоего излей на нас врачевство, исцеляющее язвы наши{...)

В Тебе богатство для нуждающихся, сердечная радость для скорбящих, вра­чевство для всех уязвленных, утешение для всех сетующих(...)

Приими от нас молитвы наши, снисшедший к нам, Боже наш, приими слезы грешников и окажи милость виновным...» 9

Приведенное сопоставление вовсе не свидетельство прямого заимствования, но иллюстрация внутреннего созвучия некрасовского поэтического слова музыке и строю слова молитвы, читавшейся в храме во время богослужения (молебна).

Литературное слово здесь явственно соотнесено с молитвенным (композицией, ритмикой обрядового церковного жанра), обретшим в интерпретации великого учителя церкви, проповедника Ефрема Сирина силу звучания поэтического. Не в этом ли взаимопроникновении стилей кроется секрет высокой поэзии стихотворения, сюжет которого, на первый взгляд, предельно прост и будничен?

Сельский храм в стихотворении «Молебен» – один из многих в некрасовском творчестве. Их обилие (не замеченное литературоведами, озабоченными поисками иной, заземленной предметности в стихе Некрасова) вовсе не этнографическая деталь, они не место действия. Храм явлен в его поэзии как символ православной Руси с ее многовековой культурой; как символ отчего дома-родины, исторической памяти, вбирающей в себя прошлое и настоящее России («Главы церквей сияют впереди Недалеко до отчего порога»); как знак покаяния и душевного успокоения; нравственного богатства народной души и мира; как якорь спасения, без которого человеку в утилитарно-прагматическую эпоху грозит погибель. У Некрасова храм не стены и не архитектурные линии, а то внутренне глубокое, невыразимое, что «русской душе так мучительно мило».

И именует поэт церковь трепетно и торжественно, сохраняя традиции Священного писания: «Дом Божий» («Рыцарь на час»), «Божий храм» («Влас»), «храм Бога высокий» («Молитва брата»), «Краса и гордость русская Белели церкви Божии» («Кому на Руси жить хорошо»), «Русь православная» («Начало поэмы»). Дом Божий – название самое исконное и широко распространенное – заимствовано из Вет­хого завета (Первая книга Моисеева; Быт. 28, 17). Оно давно стало народным.

У Некрасова много и других наименований: «кладбищенская» «церковь убогая», «храм сельский» («Детство»). И это естественно: в его художественном мире преобладает мощная народная стихия и сельский храм, «вырастающий из лепты трудовой» («Влас»). «Золоченые купола пышных церквей» в его стихах отсутст­вуют, и не только потому, что они сопричастны роскоши, внеположной бедняку. Очевидно, в некрасовской стилистике видения храмов сказались и традиции древнерусской иконописи, в которой сочетались аскетизм и строгость красок.

«Шпиль за угрюмой Невой» наводит на героя-повествователя уныние (имеется в виду величественный собор св. апостолов Петра и Павла в стихотворении «Сумерки»). Помпезному собору св. Петра в Риме 1() противопоставлен сельский «храм воздыханья и печали» (поэма «Тишина»). Даже останки развалившейся от времени деревенской церкви остаются для поэта священными, «странными, чудно красивыми». Они дают жизнь венчающей их «берёзке кудрявой»; здесь дети бегали, «звонко аукались», «наполнились звуками жизни развалины» («Детство»). В эстетическом сознании поэта храм – олицетворение человеческого единения, духовного просветления – многомерен и многозначен. Это и «свет лампады печальной и скудной» («Свадьба»), и звон колоколов: «Колокол глухо гудит в отдалении» («Молебен»), «Этих звуков властительно пенье» («Рыцарь на час»), и крест одинокий, часовня, кладбищенская ограда. Все эти метафорические образы во­площают в поэзии Некрасова историческую и житейскую память, знаменуя искон­ные православные обряды – приметы духовности и временные вехи – от рождения, крестин, свадьбы до последнего приюта.

Религиозные философы и публицисты не раз писали о том, что истинная русская философия «живет в красках и образах живого дышащего слова».11 При этом имелось в виду творчество почти всех классиков от Пушкина до Чехова. Некрасов в этом ряду неизменно отсутствовал или упоминался не часто. Не потому ли, что сильно наваждение суетного, сопровождавшего имя поэта во все времена?

Между тем многие грани его творчества красноречиво подтверждают известное наблюдение И.А




оставить комментарий
страница6/7
Дата23.01.2012
Размер1,14 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

наверх