Н. Я. Кузнецову icon

Н. Я. Кузнецову


Загрузка...
страницы: 1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   21
вернуться в начало
скачать

^ ПИСЬМА

Г-ну(?) ШЕЛЕКОВУ ·

Г-н Шелеков, на днях получил Ваше письмо и был очень рад, что оно застало меня еще в посаде, так как липа случайная причина задержала меня здесь после экзаменов (окончившихся 26 апреля).

Я попытаюсь удовлетворить Ваше желание — попытаться представить Вам духовную академию, насколько и как я ее знаю, и скажу, что вынес я лично из соприкосновения с нею; я буду очень рад, если это хоть немного поможет Вам разрешить важный для Вас вопрос относительно поступления в академию.

Я считаю нужным обратить Ваше внимание на одно обстоятельство: в том кругу, в котором Вы жили до сих пор и жил я, сложился неправильный взгляд на духовную академию. Часто здесь можно встретить, что «духовную академию» отождествляют чуть ли не с «монастырем» или чем-то в этом роде; думают некоторые и даже проповедуют, что духовная академия имеет целью воспитывать в людях особые, строго определенные, так сказать, специальные взгляды и настроения и т. п. Одним словом, цель духовной академии в нашем кругу в большинстве случаев представляется в виде особого нравственного и религиозного культивирования входящих в нее людей, - культивирования в строго определенном направлении. <...>

На самом деле, насколько я знаю академию из собственного наблюдения, ничего подобного нет, но академия сама по себе как учебное заведение не имеет и не может иметь никаких других целей, кроме простого распространения знаний, научных или философских.

От неправильного взгляда на академию происходит то, что столь нередкие в настоящее время случаи стремления

326


и поступления в нее людей нашего круга основываются в сущности на недоразумении, этим же объясняется и то, что эти люди, поступив в академию, вскоре начинают чувствовать странность своего положения и зачастую остаются в стороне от действительной жизни академии как высшего учебного заведения. Да и в самом деле, ведь престранное положение! Человек ищет успокоения, ищет монастыря, Афона, и вот он поступает в духовную академию в убеждении, что это и есть (как говорят) монастырь или орден, надеется успокоиться от «мирской суеты» и вдруг... вместо монастыря-то он попадает в высшее учебное заведение, где его заставляют учиться, и умственно трудиться, и входить в цикл идей, насущнейших для человечества, волей-неволей наталкивают на научную и философскую критику этих идей и... одним словом, бедный «человек нашего круга» попадает из огня да в полымя, он убегал от «мирской суеты», а попал в науку — эту «льстивую премудрость века сего». И вот этот бедный человек становится в ложное, мучительное и вряд ли желательное положение. Примеров этому в академии немало.

Итак, духовная академия есть прежде всего учебное заведение и нет причины или нужды ожидать от нее что-либо кроме получения научных сведений в известных сферах знания. Я не думаю, чтобы было разумное основание быть в академии, кроме желания учиться.

Чему же можно учиться в академии? Есть ли нужда человеку нашего круга стремиться в академию?

Ответ на этот вопрос я получил еще в корпусе от И. П. Долбни, который своим ответом и утвердил меня в желании поступить в духовную академию. Иван Петрович сказал, что «в духовной академии можно получить хорошее философское и историческое образование, а это, конечно, очень важно». Он же указал мне на известного русского философа Вл. Соловьева, который после университета слушал лекции в московской духовной академии и говорит, что всем обязан именно академии. Также нередко можно слышать похвалы академическому образованию от довольно компетентных лиц, например, от университетских профессоров...

За академическое образование говорит и то, что из академии вышло немало выдающихся русских профессоров и деятелей, перечислять которых я пе вижу надобности.

Со своей стороны я могу отозваться об академическом умственном пути только с похвалой; несмотря на то, что выдающихся профессоров за немногим исключением в академии пет, тем не менее общее настроение академии (я знаю о московской академии) в отношении к умственной жизни

327


мне нравится. Я могу сказать, что во мне много воспитано из сравнительно недолгого соприкосновения с академией. Сблизиться с академией особенно полезно нам, людям совсем другого конца общества (во многих отношениях); в настроении академии есть нечто столь новое для нас, что мы совсем не подозревали о его существовании, а это новое необходимо.

Наконец — в академии мы имеем единственную помощницу вникнуть ближе и конкретнее в идеи чистого христианства и в исторические судьбы этих идей, а о важности такого вникания для современного образованного человека нечего и говорить... Тот или другой взгляд человека на эти вещи, слагающийся при способе перевернуть всю его духовную жизнь, все его настроение в совсем другую сторону.

Итак, есть очень много оснований стремиться поучиться в духовной академии и можно сказать, что действительно образованный человек должен так или иначе пройти то, что преподается в академии.

ПРИМЕЧАНИЯ

Личность адресата не установлена. Письмо написано между 1896—1898 гг. Печатается по оригиналу, хрянящемуся в С.-Петербургском отделении Архива Российской Академии наук (ф. 749, on. 3, № 25).


^ Н. Я.КУЗНЕЦОВУ'

9 ноября 1907

Дорогой Николай Яковлевич,

Мне хочется вернуться к тому спекулятивному вопросу, о котором Вы сегодня говорили. Классификация в биологии производится во множестве отношений, которые до сих пор далеко не сводятся одно на другое.

Идеал рациональной зоологии, конечно, в том, чтобы постепенно свести свою классификацию на возможно меньшее число отношений. Это значит, что рациональная зоология, в отличие от скромно-описательной, заранее предполагает признаки классификации, как координированные (взаимно-зависимые), стремится путем гипотез и теорий открыть эту координацию и тем свести свою классификацию на наименьшее число отношений. Когда зоолог ищет объяснения, почему, например, мезенхима в одном ряду развивается так, а в другом так, он втайне стремится к тому, чтобы в дальнейшей классификации зоологических фактов иметь дело уже не с многообразием форм развития мезенхимы, но с общим их аргументом, производящим вариации. Так что постулат рациональной зоологии в том, что множество признаков, в которых классифицируются факты, координировано.

Отсюда, допуская этот постулат, мы допускаем сразу и 1) то, что многообразие, в котором определяются зоологические факты, могут и должны быть когда-нибудь сведены на наименьшее число отношений, и потому задача установления функционых зависимостей (хотя бы периодики) в фактах зоологии уместна и законна. С другой стороны, 2) именно на основании того же постулата, что признаки зоологической классификации координированы (взаимно зависимы), мы не имеем права вырывать из многообразия два-три произвольных признака и на их основании строить общий закон. Такой закон будет произволен, потому что стремится определить изменения Υ и Ζ в зависимости от изменений X, тогда как

329


lie доказали, ιιυ ι и л не изменяются одновременно в зависимости от Е и Ω. Однако, вообще говоря, допустимо, что зависимость (скажем, периодика), установленная для двух отношений, окажется при том такою и для 3-х и для многих отношений. Ведь, если, например, какая-нибудь кривая поверхность рассекает плоскость до периодической кривой, то этот факт двух измерений уже характеризует ее поверх^ ность и как таковую в тех измерениях. Стало быть, на первом плане все-таки чисто конкретный вопрос, насколько установлена зависимость (хотя бы и условно). В частности чтобы установить периодику, нужно, чтобы одна из входя^ щих величин изменилась в арифметическом ряду (то есть, хотя бы условно была принята за координатную сеть). Так, для «периодического закона» в химии принято условно за арифметический ряд атомные веса элементов. Главный вопрос и первая критика в Вашем случае, мне кажется, должны быть совершенно конкретны: что и с каким правом Ваш автор принимает в своей периодике за арифметический ряд.

С тех пор, как говорил с Вами, не могу придумать, что бы можно было принять за арифметический ряд для «развития», кроме времени. Очень было бы интересно вникнуть в Вашего автора.

А пишу все это, чтобы еще раз, в виде отдыха, дать себе отчет в том, о чем вы говорили сегодня. (Уж очень меня допекла сегодняшняя собака!)

^ Ваш искренний А. Ухтомский.

23 ноября 1907

Дорогой Николай Яковлевич,

Мне не дает покоя сегодняшнее «столкновение» на счет «следов». Они мне лично уж очень дороги. И вот сижу за книгой, а голова все бродит около «следов». Мне просто больно, что Вы называете «глупостью» постановку вопроса о них в физиологии.

Я решил для самоуспокоения опять писать Вам. Я просто уверен, что необходимо поставить в физиологии вопрос о следах, о сохранении, о закреплении их и так далее.

Начну с примеров, несколько «ругательного свойства». Несмотря на то, что множество условий вносили изменения в процесс, в конце концов, после разных вариаций, процесс все-таки осуществляет свой старый тип. Некоторые говорят:

«следовательно, все то множество изменяющихся условий

330


не было спосооно в конце концов нарушит типа в upu-цессе».

Другой более конкретный пример: у зачатка с громадным количеством белка сердце закладывается так, что в конце концов после резорбции желтка оно оказывается на том же месте и в таком же отношении к прочим органам, как у голо-бластического зачатка. Некоторые опять говорят: «следовательно, изменения пространственных условий в эмбрионе не мешают сердцу проявляться на старом месте».

В сегодняшнем нашем споре о «следах» Вы сказали, что это даже и единственно возможное ergo (следствие. — Сост.) из этого рода фактов. И в самом деле, в том и другом случае заключение кажется удивительно прочным и наилучшим — по простоте. Но мне хочется обратить Ваше внимание на то, что если Вы вычеркните там и тут слово ergo, то оба предложения, или соединяемые, будут по смыслу и по объему тождественны. Это не посылка и заключение, а два равных предложения, которые вполне покрывают друг друга. Слово ergo делает только вид, будто тут есть «заключение». На самом деле в этом единственно будто бы возможном ergo нет ничего, кроме тавтологии. <...>

Мне думается, что в биологии до сих пор мало «заключений», кажущихся хорошими, потому что они — скрытые тавтологии. Тип их всегда один и тот же: «морфий потому усыпляет, что он обладает снотворной силой». На самом деле в том, что в конце ряда вариаций α, β, γ до ω некоторое А оказывается неизменным, то еще нет никакого основания для заключения, что А не зависит от α, β, γ до ω, это предполагает, что Α, α, β, γ... ω связаны особой закономерностью, выражаемой аналитически, по которой, при всех вариациях α, β, γ... ω, величина А постоянная. В биологическом процессе, подобном приведенным, мы менее всего можем говорить в сколько-нибудь точном смысле о независимости одного ряда явлений от другого. Очевидно, что явления так или иначе зависят друг от друга и изменяют друг друга; и при всем том, в конце концов, сохраняется тип. Почему это? И как это возможно? Ведь это, конечно, вопросы не какой-нибудь таинственной науки, а именно физиологии. Теперь мне хочется защитить ту точку зрения, что для решения подобного вопроса: «как сохраняется тип при изменениях условий среды», — для решения такого вопроса предстоит разобраться в совершенно реальном явлении «следов», — как они появляются, как закрепляются и прочее. Это мне важно потому, что с этим для меня лично связаны все мои надежды на физиологию.

331


Я вполне понимаю, что при популярном взгляде на «положительное значение» понятие «следа» может претить. То, что называется на обыденном языке «положительным значением» или «механическим истолкованием явлений» держится того убеждения, что явление, как бы сложно оно ни было, должно быть истолковано исчерпывающим образом из того, как оно сейчас перед нами есть, — подобно тому, как геометр или механик истолковывает свои явления в том положении, как сейчас перед собой их имеет. <...>

Между тем, когда допускают понятие «следам, это значит, что процесс, который сейчас перед Вами протекает, зависит не от одного «статического состояния в данный момента, то есть не от того только, что данная система представляет из себя в данный момент, но еще и от чего-то постороннего данному ее моменту, от следа, оставленного ее прежним состоянием и ее прежними «динамическими моментами^.

На первый взгляд, оно и в самом деле кажется, что как только допустить подобное влияние «следа», так и конец «положительному знанию» вещи. Ведь тогда приходится допускать, что «динамика» системы будет зависеть не только от того, что сейчас Вы можете видеть и найти в вещи, а еще от того, что когда-то было с этою вещью!

Что же станет с наукою, — будет укорять, поматывая головой иной химик, — если ход реакции будет зависеть не только от веществ, которые в нее входят и которые всегда равны себе самим, но еще от того, встречались ли между собою ранее эти вещества, или нет, откуда они добыты и прочее! Нет, господа, — печалится какой-нибудь другой механист, — Ваше знание будет стоить чего-нибудь только тогда, когда Вы сможете предсказать явление исключительно на основании того, что сейчас есть перед Вами. Вот тут-то и начинается настоящий и постоянный антагонизм (до сих пор!) между физиологами и морфологами, как те и другие представлены в большинстве — антагонизм коренной и роковой, пока физиолог, в качестве «положительного ученого», будет считать своею задачею «объяснять исчерпывающим образом явления в организме на основании состояния последнего в данный момент, — в современных условиях».

Я сейчас нашел в своем дневнике 1900 года строки, с которыми в общем согласен и сейчас: «Физиолог считает своим идеалом понять вещь исчерпывающим образом в ея сейчас существующих условиях. Диалектическое естествознание говорит, что сейчас, в исключительно современных условиях, эту вещь свести вполне на физико-химические процессы

332


нельзя, — она становится понятной физико-химически только тогда, когда приняты во внимание другие условия, при которых начинался и протекал процесс ея жизни и с которым она связана исторически. Физиолог готов бесконечно ломать голову над тем, чтобы с точки зрения физико-химических представлений, какие можно приложить к современному состоянию тканей, уразуметь процесс окостенения волокнистой соединительной ткани в голове зародыша; морфолог же посылает его в дни древние, говоря, что на современном процессе окостенения отразились следы прежних условий физико-химического процесса в тканях».

Антагонизм физиологов и морфологов не случайный. Он ведь начался от Галлера и Г. Ф. Вольфа, то есть с того момента, как морфолог стал впервые морфологом в современном смысле слова, то есть допустил идею эпигенеза. И морфолог оказался тогда, сравнительно с физиологом, новатором, провозгласив, что для понимания жизненного процесса надо принимать во внимание время, — историю, т. е. не только состояние организма в данный момент, но и его старые и древние состояния. Морфолог сказал (и тем самым рассердил физиолога): «динамика организма не исключительно зависит от его статического состояния в данный момент, но и от состояний, пережитых им в прежние моменты».

Э. Геккель в своем споре с Гисом за «положительность» исторического метода в биологии указывал, что тому, кто будет упорно игнорировать при своих «объяснениях» факты развития, унаследования и прочее, придется в конце концов хлопать глазами на Mutter Natur, как удивительно ловкую и до непонятности фантастическую закройщицу тканей и органов. В самом деле, ведь не далеко уйдешь с такими «тонкими и умными теориями», что изменение в условиях жизни зародыша не повлияло на положение сердца в организме, потому что положение сердца в организме не изменяется от условий эмбриональной жизни. Между тем, для сложных процессов жизни <далыпе> таких благочестивых и самоотверженных тавтологий с «положительным методом» не уедешь. Разве еще остается забраться в такие спекуляции, что «разуметь и умные не станут».

Камни вопиют, что для понимания явлений жизни надо принимать во внимание время, то есть связь разных моментов в процессе, — следы одного момента в другом, — историю явления. Только в самых простых явлениях, которые, по выражению Бунге, «не жизнь, а отбросы жизни», можно кое-как довольствоваться «статическим моментом». А как

ззз


же может один момент времени влиять на другой, который сейчас перед нами? Очевидно тут «следы», оставленные тем моментом. Это конкретное и отвечающее фактам понятие! Итак, как же след возникает? Как он фиксируется? Как и при каких условиях? Разве это не капитальный вопрос физиологии? Все, что может, она должна тут сделать, потому что ясно, какое значение имеет «сохранение следов» для фактов жизни, кончая психическими. И когда физиология разработает их, она откроет почву и для психологии и для теории познания. Пусть сделает, что может. Пусть только сознает, что надо поставить задачу. Ведь в теории познания более в более чувствуется, что «формы мышления» суть древнеасси-милированный моими предками «опыт», т. е. следы древне-пережитых «опытов», следы прежних и древних столкновений со средою. Как же этот след мог возникнуть? Как он мог сохраниться? Разве это не вопросы физиологии по своему духу?

Вот почему я со всей силою стою за право и потребность постановки вопроса, какой ставит Ферворн. Другое дело, как он пытается решить. Вопрос не теряется от того, что его не умеют решить.

Мне кажется, что теперешние работы И. П. Павлова с «условными рефлексами» есть ничто иное, как постановка вопроса о «следах», каков становится рефлекс при условии сохранившегося следа от других процессов.

Вопросы нашего Н. Е. Введенского, Шеррингтона тоже ведь вопросы о кратковременных следах.

Ну, так нарушают ли понятие «следа» пресловутые выкладки положительного метода? Нарушается ли научный метод, когда допущено, что на основании одного «статического состояния» системы в данный момент не прекращается еще динамика ея? Когда механисты кричат таким образом, они, к счастью, оказываются больше роялистами, чем сам король. Я помню, с каким удовольствием я прочел в Духовной академии одного из «королей» — В. Оствальда, указывающего, что законность, независимая от времени, может быть установлена лишь для такого процесса, который вполне обратим. А из положений других «королей» — Карно и Клаузиуса, следует, что во всякой консервативной системе, которая лишена постоянного притока энергии извне и в которой идут необратимые процессы (тепло -> движение), количество энергии, утилизируемой на работу, постоянно изменяется в смысле убывания, так что всякий предшествующий момент влияет на последующий. <..·> Система ни при каких условиях не повторяет момента!

334


И, однако, в ней постоянно сказывается влияние предшествующего момента. Раз это допускается без противоречий в современной рациональной механике, то мы тоже можем поднять голову перед завыванием механистов старого завета. Система, в которой все моменты в последовательности обновляют друг друга и, однако, каждый момент <...> приходит для того, чтобы более не повторяться вполне «в своем статическом состоянии», - разве это не схема именно для процесса жизни, где от момента к моменту передается «след», но не повторяется в нем? <...>

Вот картина «родовой памяти». «Следы» — это то, что делает процессы жизни связанными, это более или менее преобразующий остаток того, что известным образом обусловливает настоящий момент, но это вполне никогда не повторится.

Мне хотелось написать Вам все это, потому что в это я очень верю и это не «глупость».

Сейчас четверть 7-го утра. Прописал всю ночь и рад, что написал. Мне хочется, чтобы Вы меня понимали, то есть то, что меня связывает, так сказать, с физиологией.

Ваш искренний ^ А. Ухтомский.

26 августа 1918. Рыбинск

Дорогой Николай Яковлевич, Спасибо Вам за выполнение моих прежних просьб. Дай Бог здоровья. Миша доставил все благополучно и очень вовремя, ибо наступившие события нашли меня совершенно беззащитным в отношеньтваередств жизни, если бы не Ваша посылка. Теперь же я обращаюсь к Вам с новой и чрезвычайно важной просьбой. Если бы кто-нибудь стал спрашивать Вас или Ваших, гостил ли я у Вас в Карташевке между 15—26 августа (старого стиля) сего года, то, пожалуйста, подтвердите это. Числа я указываю, впрочем, приблизительно. Помните, что подтверждение моего показания, что я был в это время у Вас, чрезвычайно важно для меня. Если Бог приведет нам увидеться, тогда объяснится для Вас, в чем дело. Еще некоторая просьба моя, — выхлопочите мне у ректора, если у него нужно, — бумагу-удостоверение, что мне можно предоставить пропуск в Петроград ввиду места моей службы в этом городе. Эта бумага может быть необходима в близком будущем. Всю мою корреспонденцию на мое имя прошу направлять по такому адресу: Рыбинск, Ярославской губернии, за Черемху, Инвалидная улица, дом 32. Михаилу

335


Александровичу Касенкову. Больше ничего прибавлять не следует. Миша разберет, что надо передать мне.

Господь с Вами! Надеюсь, что Бог даст еще увидеться

с Вами!

Какие времена! Сердечно любящий Вас А. У.

энтомолог и физиолог,

ПРИМЕЧАНИЯ

' Кузнецов Николай Яковлевич (1873—1948) близкий друг А. А. Ухтомского.

Печатается по оригиналу, хранящемуся в С.-Петербургском отделении Архива Российской Академии наук в фонде Н. Я. Кузнецова (ф. 793, on. 2, № 713). Письма к Н. Я. Кузнецову см. также в книге «А. Ухтомский. Интуиция совести» (СПб., 1996).


^ А. И. МЯКУТИНУ'

Любезный друг А^ксандр Иванович, просите рассказать Вам историю нашего братского адреса Государю. Постараюсь.

Вы знаете, что уже года полтора тому назад Совету Братства было обещано Столыпиным, что он (т. е. Совет или его представители) будут представлены Государю. Прошло много дней и недель после этого обещания, а совет ничего не знал о том, будет ли он у Государя или его забыли. Кажется, в конце февраля текущего года Папков решил напомнить Столыпину о его обещании; от Совета Братства было написано Столыпину письмо, в котором говорилось, что об обещании мы помним и ждем, когда оно будет исполнено. Под этим письмом подписалось человек 5 из состава Совета, в том числе и я. Великим Постом я ходил к Николе почаще, почаще видел и тамошних людей и был более или менее в курсе дела, что касается Братства. Насколько я был посвящен в братские дела, никакого определенного ответа от Столыпина на наше письмо не было. Однако откуда-то шли слухи, что представлены мы будем, только неизвестно когда. Как-то на Страстной неделе о. Симеон позвал меня из церкви к себе (помнится, в Великий Вторник после обедни). У него я застал А. А. Папкова. И вот тут заговорили о необходимости составить адрес Государю. Отец Симеон прочитал составленный им проект адреса. Этот-то проект и лег в основу того, что прочитано было пред Государем. Когда о. Симеон читал нам на Страстной свой черновик, было слышно, что он трогается от того, что читается; видно было, что это вылилось у него из души; что во всяком случае тут говорит в нем искреннее чувство. Поэтому я не видел и нужды вмешивать-^ в дело со своей критикой: ведь самое-то главное и ценное — искренность чувства — было на лице; к чему же стилистические и другие мелочные исправления? А. А. Панков, со своей стороны, тоже удовлетворился проектом о. Симео-

337


на, но добавил, что по его мнению, нужно более ярко оттенить значение и, так сказать, «лицо» Единоверия в настоящее время, время церковной разрухи не только в господствующей церкви, но и в старообрядчестве: надо, дескать, чтобы Государю обрисовалось, что могло бы сделать Единоверие в это тяжелое время, если бы под ногами единоверческих деятелей была сколько-нибудь прочная опора. Вот тут-то и вошло в наш проект досадное, фарисейски звучащее, покива-ние на австрийских, что у них дело идет до перерождения и переоценки ценностей и настолько, что австрийские деятели поворачивают взоры свои к Риму. Но в устах Папкова, да и в ушах у нас, его слушателей, все это звучало отнюдь не как фарисейское покивание на ближнего, а как указание на скорбный акт, скорбное заблуждение русских братьев, которого могло и не быть, если бы глаза братьев-старообрядцев могли с надеждой смотреть на Русскую церковь чрез благословенное Единоверие. О. Симеон вспоминает однако, что именно я высказал тогда, во время нашего совещания, опасение, не было бы понято наше указание на австрийскую разруху в нежелательном смысле, в смысле «осуждения брату своему». Но общий тон нашей беседы был так далек, очевидно, от осуждения братьев, что мое опасение рассеялось, и я сам даже забыл потом о нем. А тогда-то, значит, в проект о. Симеона и были вставлены слова, наделавшие теперьстоль-ко шуму, — слова о том, что «старообрядцы Белокриницкой иерархии, вступающие в наши дни в отношения с римско-католическою церковною властью... могли бы с упованием взирать на благословенное Единоверие, лишь бы...» и т. д.

Должен сказать, что я и сейчас, перечитывая эти строки, не вижу совершенно признаков клеветы, или злостного фарисейства, не вижу в них того, что понаписано в «Церкви»! Скажу лишь, что строки неосторожные в том смысле, что они могут уколоть, уязвить австрийских, и потому лучше было бы не печатать их, <сда не соблазнится брат^. Но «клеветы», «безнравственности», «доноса» и т. п. нет, как впрочем никто ничего подобного тут и не усмотрел, кроме самих австрийцев (да склонных к ним людей!).

Как бы то ни было, папковское добавление решили вставить в текст предполагаемого адреса, в остальном же остался проект о. Симеона. Очень-то серьезно в дело мы не вникали:

представление Государю предполагалось еще далеко, а в Великий Вторник много говорить не хотелось. Может быть, дело было бы по-другому, если бы удалось еще раз на покое посидеть над адресом.

Но вот в 10 ч. вечера в Фомин понедельник я неожиданно

338


получаю приглашение от Министерства Двора, что утром в Фомину среду я должен быть в Царском для представления Государю. Таким же экспромтом было это извещение и для о. Симеона, и для прочих. Оставался ведь всего день на все сборы. И в этот-то день, совершенно наспех, был напечатан в синодальной типографии один экземпляр адреса в той получерновой редакции, как он был читан в Великий Вторник!

Повторяю, редакция была бы, может быть, и не та, если бы все дело было сделано не так наспех.

20 апреля состоялось, как Вы знаете, наше представление Государю; никому в голсч^ую приходило, что мы совершили «донос» или «клевету»; попав в прекрасную церковь Сводного полка и поя там стихиры Пасхи, мы чувствовали напротив, что поем там, пред древними святыми иконами, как бы от лица всего старообрядческого братства российского. Настолько, повторяю, далека была мысль, что что-либо из адреса можно было понять, как отщепление от старообрядчества или даже как «злую клевету на братьев-старообрядцев». И только в субботу 23 апреля за всенощной на Громовском из слов Голубина я увидал, что австрийские поняли известные слова нашего адреса как клевету на всю Белокриниц-кую иерархию (!?); и потом, возвращаясь с Громовского домой с Голубиным, я услыхал от него, что он написал обо всем в «Церковь», а также поднял вопрос о подаче протеста Столыпину. Я пробовал его отговаривать, но через пять минут убедился, что говорить тут напрасно. Они поняли вышеприведенные слова адреса как «поношение всей Белокриницкой иерархии», это именно потому, что они, австрийцы, дышут духом прозелитизма, они ждут собрат к себе — все старообрядческое стадо — а тут, видите ли, такое «компрометирующее» их в глазах старообрядческого стада дело... Но согласитесь, «старообрядцы Белокриницкой иерархии» — это не есть «Белокриницкая иерархия»; если же дела, делающиеся отдельными австрианами, могут показаться симптоматическими по отношению ко всему белокри-ницкому согласию, то в этом винить единоверческий адрес не приходится.

Тогда же я сообщал в письме о. Симеону, что громовские затевают против нас бурю. Буря эта и не замедлила проявить себя в номере 20-м «Церкви». Однако статья, обрушившаяся там на Единоверцев, принадлежит, очевидно, не перу Голубина; может быть, это переделка голубинского письма, принадлежащая более опытному на такие вещи перу, например, перу Сенатова? Этого сказать не могу, ибо с Голубиным с тех пор не видался.

339


Я думаю, что громовским, да и вообще австрийским, наши слова показались столь ужасными и «безнравственными» потому, что 1) за ними есть какая-то правда; 2) что дело бе-локриницких деятелей — дело торговое, дело прозелитизма и «обирания Рус»; 3) что Единоверцы, как бы то ни было, — в своем роде конкуренты по «собиранию».

И чисто по-торговому австрийские писатели из «Церкви» поспешили повернуть дело так, что, говоря Государю о колебаниях в белокриницком согласии, Единоверцы, дескать, встали против всего старообрядчества. «Вот, дескать, видите, каковы Единоверцы! Не ходите же к ним, идите к нам, — у нас все первый сорт!» К счастью, тот «покупатель», о «спросе» которого беспокоятся австрийцы и которого они так отгоняют от единоверческой «лавки», — именно коренной старообрядец-беспоповец и беглопоповец — довольно-таки сметливый русак и не даст себе накласть в шапку. Мне приходилось со многими из них беседовать за это время, и я вижу, что 1) слова нашего адреса их ни в чем не задели; 2) австрийские тревоги их нисколько не трогают;

3) печалование о старообрядчестве, раздающееся со страниц «Церкви», звучит для них подозрительно, — приблизительно так, как подозрительно звучат объявления о «распродаже по случаю, по небывало сходным ценам», и о том, что «наша фирма, как известно, всегда пеклась только об интересах дорогих покупателей», — не то, дескать, что другие фирмы (мне кажется, что обвинение в клевете и злословии, в фарисействе мы можем с полным правом возвратить теперь писателям «Церкви» по принадлежности!).

Теперь попробую ответить Вам. Вы пишете: «ведь надо хотя немного знать старообрядчество, чтобы понять, что союз с папой претит сознанию старообрядца, что это немыслимо, что это противно психике старообрядцев^. На это я отвечу: нужно упорно закрывать глаза на действительность и нужно носить особые очки для того, чтобы видеть в современных дельцах белокриницкого старообрядче^ ства в Москве, да и в Питере, старообрядцев в чистом и строгом, первоначальном и настоящем смысле слова. Вот, что могли и могут сказать о себе блаженные отцы: «Чего же ради тако в древлеправославныя Церкве уставех утверждаемся быти: егда славы ради мира сего? но отлученное от славных мира сего и чести и славы мира сего, неимущее, сиротское житие живем. Получения ли ради богатства? но убожеством и напастьми, ради хранения древлеправославного, обогащаемся. Чинов ли ради на земли высоких в сих пребывати усердствуем? но в нужных пустынных местах нужно, богорадное

340


житие живуще, сил не имеем и имети не надеемся. Тем же того ради древлеправославныя Церкве уставы соблюдаем, да вечное спасение душам своим получим; того ради в святоотеческих преданиях утверждаемся, да вечного их участия не отпадем; того ради древлецерковных уставов нарушити не можем, да под древлецерковные запрещения не подпадем» (Поморские Ответы. Предисловие). Ну, милый мой, что же тут общего по духу, по «психике», с писателями из «Церкви» и с типичными австрийскими деятелями? И именно это обстоятельство, что этот умиленный дух чистого и подлинного старообрядчества, ищущего «не яже своих, но яже Божия» , стал далеко от боевого типа австрийского ^деятеля^, несколько объясняет нам тот печальный парадокс, что в новой униатской церкви в Петербурге католики с успехом привлекают простаков в... кафтанах, с лестовицами, с подручниками, чуть не с гуменцем на голове! Кто же это, кто согласились уступить столько «сильную декорацию» российско-национального уклада в униатской церкви? Это «по австрийскому священству»... Нет, Александр Иванович, общего у австрийских деятелей (а за «деятелями» и у «среднего» типа!) и коренным старообрядчеством мало, мало именно в «психике^, в душевном складе. А потому и нельзя строить опровержений a priori, — на основании общего положения, что союз с папой претит сознанию старообрядчества. У меня отнюдь нет (уверяю Вас!) какой-либо неприязни в отношении белокриницких; в более свободное время я хожу к ним на Громовское, — послушать прекрасное пение ирмосов и побеседовать. И именно потому, что у меня скорее приязнь к ним, как к русакам, как к детям старообрядческого корени, я и чувствую темную тревогу, что именно они-то, увлекаемые своею предприимчивостью и деловитостью, чем все прочие согласия, — пред великим искушением: «видиши ли сия царствия? сия вся предам тебе, аще падше поклонишимися!» А что католики (по слухам — монахи-иезуиты и воскресен-цы) кружат над российским стадом, это несомненно. Австрийские деятели, уловленные духом прозелитизма, рекламы, уловления, собирания, — открыли пяту свою великому историческому ловцу. И именно тревога за них, как за свою часть, а не дух клеветы и неприязни побуждает говорить об этом.

Еще раз соглашаюсь и допускаю, что, может быть, неуместно было говорить об этом в царскосельской обстановке. Но в извинение надо принять в рассчет, что о. Симеон шел к царю «по-мужицки», как в старых сказах о том говорят:

чтобы все сказать, что есть на душе (кстати: Вы не знаете

341


еще этой подробности, что о. Симеон первый подал руку царю, чем ужасно его смутил; а затем, в конце аудиенции, когда царь как бы затруднялся, что же дальше делать, о. Симеон поклонился ему, как бы «отпуская его», и заявил:

«Ну, так мы теперь пойдем»!).

Теперь, что-касается того, что в «Церкви» выругали меня за нерусское происхождение, то это хорошо для о. Симеона:

много раз я говорил ему, чтобы он не совал Гейдена и меня впереди единоверцев в разные адреса, представления и пр. Ведь из-за этого, в конце концов, ушел я из заведующих училищем. В этом отношении у о. Симеона сказывается тоже «торгашеский» дух, не хуже, чем у австрийских деятелей. Просил я, чтобы меня исключили из депутации к царю, и о. Симеон согласился на это. Но тем не менее, как оказалось, я был записан в состав депутации и опять впереди единоверцев. Уже перед самым представлением царю, когда надо было «выстраиваться», я ушел на «левый фланг», за единоверцев, и думал, что и Гейден поймет, что ему надо уйти назад;

но он остался впереди с о. Симеоном, а в самый последний момент перед выходом царя вышло так, как будто собственно представителями-то единоверцев являются Панков и Гейден (!). Так что это недурно, что на глазах о. Симеона пощелкали. Жаль только, что заодно попало ни в чем не повинному Урусову — доброму романовскому мужичку!

Но опять неприятно было услыхать следующее: здешние австрияки говорят: «Эх, напрасно это москвичи Ухтомского-то тронули; он теперь обидится и к нам не перейдет»! Это так буквально и было сказано! Ну, чем не торговцы! Дескать русского происхождения или нет, а если к нам пойдет, то самый заправский старообрядец; а если он у единоверцев, то... какой же он единоверец? Так-то.

Познакомился недавно с Стефаном Илларионовичем Волковым, — «отцом» и настоятелем моленной поморских христиан, что на Тверской. Он на меня произвел хорошее впечатление — такой прекрасный тип великорусса, нашего северного волгаря. Оказались общие знакомые в Ярославле и Рыбинске, и удалось понемногу разговориться. Стефан —;

довольно известный среди поморцев, пожалуй, второй после Л. Ф. Пичугина. Последнего Стефан считает «либерал лом», ибо Л. Ф. допускает, что современный собор христиан может еще «творить» новые принципы церковной жизни — новые каноны и правила; по мнению же о. Стефана современные соборы могут лишь судить о том, как наилучшим образом приложить древний церковный закон к новым обстоятельствам, предлагаемым исторической действительностью.

342


Я не стал спорить для первого раза и не сказал, что думал:

а именно, что о. Стефан принципиально совершенно прав, но тем самым осуждает свое поморское согласие, которое приняло же освященные браки, приняло значение церковной хиротезии за Избранием общиной «отца» и т. д. О единоверии о. Стефан говорит, что оно живет самообманом, принимая от великороссийских архиереев освящение и благословение, тогда как великороссийские — еретики, проклявшие все, чем живет единоверие, проклявшие Крест Господен, и не снявшие своего еретического проклятия; а пока это проклятие не будет снято, для Единоверия нет никакого фундамента. Про австрийских же о. Стефан сказал, что они «хуже еще» Единоверия, ибо наделали епископов и попов без преемственной благодати апостольской, а самочинно. <...> Если освободить поморцев от принятия брака, от сомнительного учения о «благодатной преемственности» их отцов, то их славное (исторически) согласие будет, конечно, наилучшим представителем чистого старообрядчества. А пока упомянутые «новины» живу т у поморцев, наиболее чистым и логически верным себе старообрядчеством надо считать, конечно, ту наиболее верную себе часть поморцев, которую зовут Филипповщиной. И о. Стефан смотрит, видимо, так: против Филипповщины возрождение одно и чисто практическое: небрачное состояние для многих — ярмо неудобоносимое, и оттого именно у филипповцев на практике — наиболее при-кровенной лжи.

Подарок Ваш «Поморские Ответы» получил и уже прочитал; на днях примусь читать во второй раз, опираясь на прежние разметки. Великое спасибо Вам за эту книгу. А в благодарность за подарок я принялся писать для Вас слово Епифания Кипрского на погребение Господне, что мы слышали в Великую Субботу прошлого года: «Что се безмолвие многое на земли и молчание много?» Пока написал еще около половины. Вышлю Вам, как кончу. А писать приходится только урывками, между делом; поэтому дело и идет медленно.

Слово — удивительное, и перечитывать его можно и хочется без конца.

8-го мая защитил свою магистерскую диссертацию:

«О зависимости кортикальных двигательных эффектов от побочных центральных влияний». Пока в моем распоряжении <...> всего 50 экземпляров этой книги и их пришлось истратить на официальные представления в Министерство, в университетскую библиотеку, профессорам и пр. Как только получу еще экземпляры, пошлю Вам с Марией Николаевной неопустительно.

343


А Вы-то, друже, не нападайте на нас слишком рьяно за адрес, а потом не идеализируйте слишком «братьев-старообрядцев» в лице австрийских. Если уж чад Аврааму Господь силен создать из камней, то братьев-старообрядцев — братьев по духу — силен Он дать нам там, где мы живем, под боком, в самых ближайших людях; тогда как идеализируемый нами Иерусалим так часто оказывается духовной биржей! В особенности «приемлющие окружное послание», наиболее объятые духом рекламы и прозелитизма, скорее всего уйдут из рядов наших «братьев». Я бы сказал так:

те старообрядческие общины, которые более всего стремятся организоваться на «прочных» (в мирском смысле) началах, самоутвердиться в самих себе, эти-то общины и несут в себе наибольшую опасность омирщения2...

Воистину Воскресе Христос

Дорогой Друг Александр Иванович, спасибо за христианское приветствие, и спаси тебя Христос за то, что не попомнил обиды от моего молчания и, если была она, преодолел ее. Спасибо и за статью про казаков, которую я сегодня получил. Вот теперь я и почувствовал силу, — сел писать тебе и чувствую что «напишу?» это письмо и пошлю его. Я ведь за это долгое время, после моего коротенького письма из Рыбинска, не раз садился за писанье к тебе, но не кончал, или, по крайней мере, не отправлял его. Одно письмо вышло в целое «раздражение» о нашей интеллигенции, что-то листа в четыре, но оно показалось мне потом каким-то книжным, и я оставил его. В другой раз тоже вышло нечто подобное. Надо сказать, что редко бываю я теперь разговорчив даже с самим собою, дни проходят большею частью как-то механически — с лекциями, с практическими занятиями и т. п. Настоящая потребность побеседовать с тобой возникла у меня в такое время, когда выдавался большой досуг от суеты, чтобы помолиться, почитать про Божию жизнь, как ее видели и понимали отцы. Много раз хотелось поделиться мыслями при чтении «Добротолюбия»; а я читал его по летам, осенью и в более свободные периоды — в остальное время, систематически, по утрам, за молитвою, как читаются поучения за службой. При этом чтении мысль обновлялась, делалась моложе и подлиннее; и тогда являлась потребность слова. В моем экземпляре «Добротолюбия» так и отмечено в некоторых местах, на полях: «А. И. Мякутину...» Бог даст, когда-нибудь побеседуем, поглядим вместе в эту глубокую воду.

344


Да из твоего пасхального письма я вижу, что ты уже заглянул в нее через книжку Ладыженского! Само «Добротолю-бие» дает, конечно, несравненно больше, чем то, что говорит о нем этот автор.

Кстати сказать. Я вижу на своем опыте и убежден в том, что такие книги, как «Добротолюбие», надо читать непременно стоя за молитвою, за правилами, как церковное поучение; не будет и четверти впечатления и толка, если читать его, как всякую другую книгу, сидя и двигая только своим логическим аппаратом. Чтобы пережить писание древних отцов, надо чтобы усиливался весь человек целиком — и сердцем, и волею; и для этого нужно известное напряжение, известный «тонус» духа, как выразились бы физиологи и неврологи; в положении, как мы привыкли обычно читать книги, «усевшись поудобнее» и даже полулежа, этого «тонуса», т. е. здорового, деятельного напряжения духа не бывает. От того, я думаю, протестантская богословская мысль, протестантское пользование Св. Писанием так далеки от древнехристианского понимания Духа Христова и так, в сущности, мало плодотворны для духа, что они развиваются сидя, ка-бинетно, без церковного «стояния». Одним словом, это не безразлично для наших духовных дел — как и в какой форме принимает в них участие наше тело. Одно из глубоких заблуждений протестантства и его исторического преемника — нашего «интеллигентства» — это идея, будто телесная дисциплина, телесное состояние совершенно не важны для жизни и развития духа. Тем же грешат всевозможные западные и российские «спиритуалисты», недаром спиритуалистами состоят обыкновенно сытенькие господа из beau-monde'a! Древние христиане были гораздо более физиологами, чем принято думать, и они прекрасно видели и указывали, что для того, чтобы воспитать дух и поднять его, нужно прежде воспитать и поднять, т. е. приучить к доброму напряжению, тело. Очень нетрудно убедиться, что Св. Писание и Святоотеческое слово принимаются нами совершенно различно при том некотором напряжении, которое есть у нас за церковной службой, или при том сидячем покое, на который рассчитан наш интеллигентский кабинет!..

Большое спасибо тебе за статью твою об уральцах. Тут много типического для положения нашего русского старообрядчества вообще. Меня очень заинтересовали поиски древнего христианства «у снеговых гор». Дело в том, что очень недавно, именно на этой Пасхе, я услышал о существовании Целых поселков, затем скитов и отдельных пустынножителей поморского согласия близ Алтая. По-видимому, там есть

345


еще чисто пустынное, крепкое старообрядчество, вроде того^ что было в свое время на Керженце, на Выче, на Иргизе. Пришлось мне читать письма, которые писались оттуда здешними жителями. Те письма, которые я видел, приятны были тем, что в них, вместе с сохранением древней внешности (уставного письма, заголовков, стиля и пр.) чувствовалась живая богословская мысль, притом вполне церковная, навеянная и проконтролированная церковной службой и богослужебными книгами.

Как это все-таки удивительно, что беспоповцы-старооб-рядцы, так давно не имеющие единой церковной санкции и юрисдикции, не имеющие, в сущности, и живого церковного авторитета, так чисто смогли сохранить в своей среде чистую церковную жизнь, церковный дух! И разве это не живое доказательство, что с ними оставалась и пребывала Благодать, несмотря на все безумные глаголы «мелхитов» и «мелхит-ских» архиереев двора Алексея Михайловича и даже до сего дня! Кто был охранителем и пастырем добрым беспоповского стада? Непосредственно это были церковный устав и богослужебные книги, благоговейно и послушно издававшиеся поколениями. И вот оказалось, что это был более надежный пастырь и руководитель, чем проповедь мелхитских попов и их архиереев! И именно в этом есть правда, если бы смолкли современные витии, а только исполняли бы благоговейно и как послушание древний церковный устав, много выиграла бы церковь и ее отцы!

Теперь скажу, почему я называю приверженцев синодального исповедания «мелхитами». Мне кажется, что нельзя более точно их обозначить, если уж приискивать что-либо соответственное им в древней церковной истории. Мелхиты упоминаются в церковных книгах, в кормчей, как особые еретики. Каптерев доказывает, что это никто иной, а именно та часть православных, которая в свое время (в XIII—XIV вв.) опиралась всецело на Византийский Двор, действовала поддержкою Двора и в воззрениях своих имела критерием то, как смотрит император и Двор («Патриарх Никон и его противники», изд. 2, Сергиев Посад, 1913, стр. 81 и след.). Мне кажется, что все это и составляет самую характерную черту синодских, что у них основной критерий: чего требует и как смотрит начальство. Не эти ли мотивчики звучали, когда восточные милостине-собиратели и российские Илларионы Рязанские, Питиримы Нижегородские поднимали проклятие, огонь и меч против древлего благочестия? Не та же ли музыка звучала, когда Феодосии Яновский, Феофан Прокопович и т. п. обожествляли «Майестат» и

346


продавали Христа? Да не та же ли музыка играет и сейчас, не ей ли принадлежит главная «партия», когда звездоносные монополисты Благодати из синодских заседателей решают какое-нибудь дело? Слово «мелхит» производится от еврейского «мелх» — царь.

К нам в церковь, кстати сказать, просился пристроиться кем-то вроде псаломщика, певца и т. п. некий священник Беляев, пожилой, очень почтенный и полный старец, имеющий на животе крест Святой Анны 3 степени и еще какую-то висюльку. Curriculum vitae старца — замечательный. Он рожден в старообрядчестве, где-то в Нижнем Поволжье; был потом единоверческим певцом и церковнослужителем; затем попал на поповское место в Саратовской епархии по единоверию же. Так что вполне единоверцем стал лишь незадолго до принятия поповства. Единоверцем был ревностным, «обратил» за время своего поповства до 3000 человек беглопо-повцев в синодское ведомство, за что и получил Святую Анну третьей степени, независимо от денежных преимуществ. Затем задумал еще нечто более замечательное и... перешел сам самолично в беглопоповство! Вот тут-то карьера его потерпела надрыв! Дело в том, что он не прерывал сношений с епархиальными кругами синодалов («на всякий случай»);

но те не оценили достаточно его «мудрого ловления» и потребовали, чтобы он вернулся в синодальную паству. Беляев вернулся, но ненадолго. Несколько лет тому назад он опять ушел к беглопоповцам в окрестности Вольска. Он утверждает при этом, что получил на то архипастырское благословение от Саратовского епископа Гермогена. Если это и было так, то преосвящ. Гермоген оказался вероломным и почти тотчас по переходе о. Беляева к Вольским старообрядцам, объявил его запрещенным в священнослужении. Беляев заволновался, запротестовал. Беглопоповпы заметили, что их новый «пастырь» находится в каких-то связях с синодалами и в довершение злоключений бедного пастыря прогнали его от себя.

Вот в таком-то положении наш старец пошел против своих саратовских палестин <...> между прочим в Питер искать «уголка оскорбленному чувству». В эпоху гонений на Еп. Гермогена он добился восстановления своих поповских полномочий, т. е. разрешения для священнослужении. Однако <...> на приходе его не приемлют ныне ни единоверцы, ни беглопоповцы. Он и сунулся к нам... Я расспрашивал пастыря, вникал в его душевный уклад. Он все очень «вилял» в ответах своих, видимо, применяясь к собеседнику, и нащупывал, на каком языке следует с данным человеком гово-

347


рить. Начал с того, что «ведь они переходили к старообрядцам безо всяких убеждений». Очевидно это обстоятельство должно было служить плюсом в глазах культурного собеседника! Затем стал говорить, что для самой господствующей церкви имел бы значение переход ревнителей православия из старообрядцев! Стал развивать дальше мысль знаменитого теиста Ап. Павла: «всем бых вся, да всякие деяния спасу...» Когда всего этого оказалось недостаточно и ни в чем предыдущем не удалось выйти на твердую почву, наш старец, очевидно сбившись неожиданно для себя на более откровенный тон, сказал мне наконец, что все переходы его к старообрядцам, все стремления его были о том, чтобы ^привести их к повиновению начальствую. Вот он, настоящий-то стимул и настоящий критерий сего «доброго пастырства»;

«кончика же онем» — новая висюлька на пастырское брюхо, в шеренгу с Анной третьей степени, независимо от денежных преимуществ. И разве не обидно, в самом деле, что такие благонамеренные чувства и способности не были достаточно рассмотрены и оценены синодалами?! Мелхитский застрельщик не был узнан мелхитскими господами положения! Мелхитский миссионер не оценен мелхитскими владыками!

Что касается меня, то я не мог не сказать Беляеву, что он является весьма нежелательным элементом в единоверческом приходе, ибо независимо от благих и благородных мотивов деятельности его как синодального миссионера, на единоверческое духовенство и так уже слишком часто указывают пальцем, как на какое-то нарочитое собрание христопродавцев и подлецов. Лучше бы ему сделаться прямо синодским миссионером, т. е. открыто последовать своему призванию!

О Беляеве рассказывал, как о типичнейшем, чистом, хотя и грубоватом представителе мелхитства. Высшие и наиболее типические представители Синодского ведомства, как, например, митрополит Владимир, миссионер Сиворцов, протоиереи: Орнатский, Восторгов и т. д. — ведь это лишь более умные, более удачливые и счастливые выразители того же склада и мировоззрения!

И мне кажется, что если уже отделять, скажем, «помор-цов», «филипповпев», «белокриницких» — как особые группы православных, то синодских всего точнее придется обозначить как группу «мелхитов», «мелхитствующих православных». Это достаточно ярко и своеобразно определившаяся группа, и если ей не приходится отказывать в принадлежности православию, — хотя бы уже по исторической связи, — то во всяком случае это особая группа православ-

348


ных. «Новообрядцы», «новообрядствующее православие» — термины, за которые меня так бранили миссионеры на единоверческом съезде, — указывают лишь на вторичный, так сказать «акцидентальный» признак синодалов. Более существенный и основной признак отмечается именем «мелхиты». Не правда ли?

Несмотря на свою многочисленность, пожалуй, даже — преобладающее множество, мелхиты носят все признаки особности, отособленности от общего церковного православия, т. е. церковного духа и понимания, в которых мирской власти нет места, в этом смысле мелхитство, возникшее едва ли не со времен Павла Самосатского и Константина Великого, есть конечно ересь. Плоды его, или ереси, легко различимы и в древней восточной церкви; совершенно определенны и в нашей русской церкви, в особенности со времени Никона-патриарха и Алексея Михайловича.

Знаешь уже ты, Александр Иванович, что меня сделали старостой Никольской церкви? 3 В июле будет годовщина моему старостинству. Решился я на это из-за о. Симеона, который говорил, полушутя-полусерьезно, что «не пойдешь в старосты — помру». Очень было ему тяжело в то время (весну и лето прошлого года), потому что весь состав администрации, со старостой Зверевым и Н. А. Левичевым во главе выступали против него. С ними был о. Григорий. Я не был сторонником этих борцов, но не был насколько-нибудь слепым сторонником отца Симеона. Мне многое в нем не нравилось и, притом, издавна. А постоянная борьба, постоянная распря сделали то, что я про себя решил вообще ни в какие дела тут не вступаться и дать времени рассудить обе стороны. Так подсказывало мне «Добротолюбие», которое в то время часто было у меня в руках.

Но случилось одно обстоятельство, которое вдруг подняло мою душу против Зверевско-Левической силы и за о. Симеона. Это обращение их в газету «Колокол» к церковной власти с просьбою воспротивиться проектам о. Симеона, высказанным на Единоверческом съезде в январе 1912 г. «Открытое письмо» в Скворцовской газете было написано о. Григорием (он сам позже в этом сознался в беседе с о. Симеоном), подписано же всем тогдашним составом администрации со Зверевым во главе. Главным инспиратором дела был Н. А. Левичев. Меня так возмутила эта выходка, производившая впечатление настоящей измены и предательства, что я тогда же согласился выбираться в старосты. Это было страшной неожиданностью для прежней администрации, их надежда на новое переизбрание сильно заколебалась, а затем

349


и рухнула; так что тот момент, в который они полагали окончательно опрокинуть о. Симеона, стал для них собственным концом. Они были необычайно ошеломлены. Дело их было проиграно. О. Симеон, которому приходилось действительно плохо и которого предполагалось сместить из настоятелей, опять укрепился; а я, к великой неожиданности для себя, попал в «администрацию». Дорого было поближе встать к св. храму, быть с ним связанным; связанным притом не каким-нибудь мелхитским назначением, а народною волею. А я оказался и в самом деле «демократическим» кандидатом и ставленным в старосты против всех тузов и аристократов прихода: Урусовых, Зиновьевых, Левичевых, Рыбиных и пр. Но, с другой стороны, административное дело для меня крайне чуждо и во многом неприятно. Как бы то ни было, дело я на себя взял и покамест Господь помогает его нести;

Взял дело, как видишь, всецело для о. Симеона, которого продолжаю считать одним из полезнейших деятелей для Единоверия.

Должен я однако сказать, что теперь, через почти год совместной работы с о. Симеоном, я вижу опять и опять, что он во многом и очень опасен для Единоверия. Помнишь ты мое письмо к нему в то время, как я отказывался от директорства в училище? Это было в дни твоего отъезда отсюда в Таш" кент. Я спрашивал тогда твоего мнения, послать это письмо или нет. Ты как-то промолчал. Я это понял в смысле отрипа" ния и письма не послал. А в письме-то, кроме упрека за газетное объявление с обманным обещанием перевода училища той же осенью в новое здание, — объявление подписано без спросу моим именем и именем Н. Ф. Гейдена, — кроме этого упрека, я говорил еще, что такое упорное стремление решать дела братские ли то или церковные, единолично, без совета с братией, приведет рано или поздно к самому настоящему никонианству; ибо ведь и Никон-патриарх был в душе своей проникнут ревностью о церкви и церковным делам, но загуа бил дело оттого, что ломал все единолично, по-своему, по типу власти мирской. И так из добрых намерений родились по" гибель и зло. Деспотические наклонности в церкви губят все дело. И в чем же другом начало гибели прихода, приходског го голоса, свободы Христовой, жизни народа в церкви, я в чем же другом корень никонианско-синодальной горечи.;

если не е деспотическом принятии поповством на себя ре^ шающего, хозяйского голоса в церкви? В о. Симеоне этот дес" потизм есть покамест скорей только наклонность, психологическое свойство; но из наклонности очень ведь легко культивируется «сознательное учение» и «доктрина», если змею

350


не задавить сразу, пока она не успела еще развернуться. Вот и теперь, при новом нашем сослужении с о. Симеоном часто приходится нам сталкиваться, — мне, как представителю приходского голоса, — ему, как деспотической натуре, слепо стремящейся забрать все вожжи в свои руки, забывая, что это ведь руки не рядового мирянина (это было бы меньшее!), а руки поповские! О. Симеон в этом отношении как-то не хочет открыть глаза свои на то, что в этом пункте он более всего играет в руку синодских тенденций и вернее всяких миссионеров ведет приход к гибели! Между тем есть уже признаки и того, что простая природная склонность, психологическая тенденция к деспотизму начинает вырабатываться у о. Симеона уже и е доктрину; приглядись к тому, как о. Симеон думает в будущем организовать единоверческие общины и приходы (I Всеросс. Съезд православных старообрядцев. СПб., 1912, стр. 131 и далее). В особенности характерно, что представителем перковно-приходского совета намечается настоятель же прихода, или второй <помощник?> попа, и лишь в крайности — староста с попечителями (стр. 137). Это мера, которую легче будет осуществить и провести через санкцию Синода. <.. >

ПРИМЕЧАНИЯ

' Мякутин Александр Иванович — старообрядец, знакомый А. А. Ухтомского.

Первое письмо датируется летом — осенью 1911 г. Второе письмо написано в 1913 г. Печатается по оригиналам, хранящимся з С.-Петербургском отделении Архива Российской Академии наук (ф. 749, on. 3, № 25).

ί Конец письма утрачен.

А. А. Ухтомский входил в совет Никольской единоверческой церкви и был заведующим созданного при ней Братского единоверческого реального, цесаревича Алексея Николаевича, училища. См. также письма А. А. Ухтомского к В. А. Платоновой в сб. Ухтомского «Интуиция совести» (СПб., 1996).





оставить комментарий
страница9/21
Дата23.01.2012
Размер6.29 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   21
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх