Н. Я. Кузнецову icon

Н. Я. Кузнецову


Загрузка...
страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   21
вернуться в начало
скачать

О ПАМЯТИ

Память есть способность нервного аппарата сохранять в себе следы от прошлых впечатлений и действий. Объем памяти есть совокупность следов от прошлых впечатлений и действий, которую продолжает носить в себе человек, независимо от сознания и под порогом своего сознания. В пределах сознания память и ее объем обнаруживаются по поводу столкновений с новыми впечатлениями и задачами. Поскольку они побуждают вспомнить (воспоминание — оживление следов памяти для сознания), т. е. извлечь в пределы сознания из сохраняемых памятью следов прошлого прежние впечатления и действия, в чем-либо схожие с новым. Здесь память служит основою для процесса различения и узнавания.

Лишь опираясь на память, мы можем узнавать прежних знакомых среди новых впечатлений или узнавать прежние законы природы среди смены текущих событий. Всякое новое впечатление и действие, побуждающее восстановить в области памяти следы от прежних впечатлений и действий, присоединяется к ним и тем самым более или менее видоизменяет их. Отсюда рост и обогащение памяти через приобретение все новых следов и через перестройку и преобразование прошлых. .

Задача педагогического процесса заключается в том, чтобы в заданный, более или менее короткий, срок обогатить память достаточным числом целесообразно закрепленных следов, по которым не трудно было бы вспомнить и восстановить впечатления, действия и приемы, требующиеся для тех или иных достижений.

Закрепление следов от проходящих впечатлений и действий совершается с тем большей полнотою и прочностью, чем острее впечатлительность и пластичность нервного аппарата. В связи с этим наша память сохраняет в себе с чрезвычайной живостью и конкретностью следы из событий юности и молодости, тогда как с годами начинают запоминаться в особенности только абстракции; старость же вообще мало запоми-

130


нает текущие события и живет воспоминаниями прежнего и давнего.

Нервная система, оставаясь под порогом сознания, находится все время в оживленной деятельности. Поэтому и закрепляемые в ней следы не остаются совершенно неподвижными и консервативными, но перестраиваются, увязываются, растут, складываются в новые комбинации, всплывая затем в сознании со значительными новообразованиями. В записках и дневниках людей науки, писателей, художников можно видеть, как одна и та же группа впечатлений и действий всплывает периодически и принудительно в сознании во вновь и вновь перестроенном виде. Так годами вынашиваются трудные задачи, прежде чем созреет для сознания их решение.

Память следует считать подвижным фондом, от которого отправляется, которым руководится и на котором строится текущая нервная жизнедеятельность и животного и человеческого сознания.

ПРИМЕЧАНИЯ

Данный текст представляет собой ответ на письмо К. Д. Магнатаева. Впервые под этим названием опубликован в «Вестнике знания» (1936, № 9 с. 79), затем в Собр. соч., т. VI, 1962, с. 127.


^ ПО ПОВОДУ КНИГИ А. Д. СПЕРАНСКОГО «ЭЛЕМЕНТЫ ПОСТРОЕНИЯ ТЕОРИИ МЕДИЦИНЫ»

... Нет такой человеческой деятельности, которая по истечении известного времени не стала бы слагаться в традицию. Традиция — это форма научного или практического подхода к вещам в то время, когда мы начинаем привыкать к методу, который успел выработаться и во многих случаях оказаться правильным. Этот способ действия и представления, который выработан в прошлом нашей собственной жизнью, проведен через труды и ошибки, одним словом, — это вооружение, которое нам досталось не без труда, которым мы дорожим, на которое можем положиться, как на более или менее оправданное достояние. Традиция — вещь хорошая и ценная! Напрасно мы иногда говорим, будто раз традиция, то тут ничего хорошего быть не может. Прежде всего, со скла-дываньем традиции надо считаться как с фактом, — так, как натуралист подходит к явлениям в убеждении, что факты даются в природе не даром и не даром заставляют считаться с собою. Традиция — это факт, за ней всегда есть достаточное основание. Прежде всего, когда определенные традиции даются нам в руки и руководят нами, мы имеем досуг, чтобы опять и опять, сотни и тысячи раз проверить доказанные до сих пор факты и создать на них систему. Традиция дает систему! Вот почему мы ею дорожим. Вот почему мы готовы за нее держаться с известным упорством.

<.. .> В течение тысячелетий люди держались традиционной системы в науке, в материи наук, в геометрии. Да, это была традиция, традиция великая, у которой мы все учились точно мыслить и строго формулировать выводы, чтобы требовательнее относиться к слову. Впрочем, хорошая система то же что хорошее хозяйство: это определенный круг последовательно систематизированных явлений или идей, ради которых на некоторое время закрываются глаза на ряд других явлений, которые к этой системе не подходят, в ней не указываются и в пределах данной традиции учтены быть

132


не могут. Надо ожидать, что такие явления, которые мы пока не принимаем в расчет, но которые все-таки являются фактами, будут постоянно накопляться, аккумулироваться, оставаясь, с точки зрения нашей системы, в стороне, как исключения. Мы будем принимать, конечно, все меры к тому, чтобы подчинить эти исключения под общие правила, втянуть их в общее уравнение. Когда они, однако, не будут все-таки подходить под общее уравнение, мы будем говорить, что это исключения, а всем известно, что нет правила без исключений. Проходят годы, исключения накопляются, становятся постоянным явлением, и мы начинаем замечать, что за ними кроется тоже своего рода правило и что с ними приходится считаться, как с закономерностью.

Следующий этап заключается в том, что рядом со своими традиционными правилами мы создаем для исключений новые «эмпирические» правила. Тогда у нас оказывается канон, излюбленная система, но рядом с нею также и исключения, которые тоже систематически заявляют о себе и заставляют считаться с собою, как с новыми, дополнительными правилами.

Дальнейший этап наступает тогда, когда эти дополнительные эмпирические правила оказываются со своей стороны настолько важными, что мы начинаем говорить: это перед нами новый канон! И не раз бывало так, что новый канон заслуживал имя канона по преимуществу, тогда как то, что мы традиционно рассматривали до сих пор, как общее, оказывалось в действительности провинциализмом, частным случаем от общего. В новых зависимостях, которые более тонко и более полно отражают собою фактическую действительность, бывает достаточно упростить некоторые коэффициенты, чтобы получить прежние традиционные формулы, которые оказываются теперь частными, упрощенными случаями, тогда как мы считали их за общие правила по преимуществу.

Как получилось, что блестящая книга, которую хочется поставить в один ряд с работами С. П. Боткина и И. П. Павлова, — эта блестящая книга А. Д. Сперанского, которая является предметом нашего обсуждения, производит на нас впечатление неожиданного наводнения фактами и идеями, вылившимися внезапно? Почему такое впечатление могло получиться? Потому, очевидно, что новым наблюдениям и идеям нужно было преодолевать довольно долго какие-то большие сомнения, какие-то препятствия и трения со стороны того, что считалось и считается каноном и отчего и самому автору не так легко было отойти. Самому автору нужно было преодолеть в себе и самокритику, прежде чем он ре-

133


шился признаться, что эти исключения, о которых он говорил вчера и с которыми он собирался бороться, поскольку в науке принципиальных исключений быть не может, эти исключения из прежнего канона начинают слагаться для его мышления в новый канон, который в значительной мере превосходит прежние исхоженные пути и который ставит нас перед началом каких-то более общих и ведущих перспектив.

Конечно, это наводнение фактами и идеями в значительной мере должно двинуть нас вперед. Все новые и новые силы входили и продолжают входить сюда. Перед нами научная школа, насчитывающая сотни работников, все расширяющая свои прежние границы и привлекающая к себе все новых и новых сотрудников из смежных областей научного исследования. Требуется все расширяющийся и углубляющийся эксперимент: эксперимент и углубление анализа в особенности в сторону физиологии и в сторону патофизиологии. Я лично, в стороне стоящий человек, со страхом приближаюсь к вопросу о переносе эксперимента в клинику! Думаю, что и всем нам довольно страшно выводить дело за границы животного эксперимента. Ибо здесь наступает момент поистине страшной ответственности. Однако я увидел здесь, как раз на этом собрании, что сами клиницисты с раскрытыми объятиями идут навстречу А. Д. Сперанскому и говорят:

приходи, пожалуйста, к нам, у нас подготовлена почва, чтобы совместной проверкой и критикой вести это дело общими

силами.

Конечно, перед нами все еще новое, во многих отношениях еще начинающееся дело: вновь нарождающаяся система патофизиологического учения!

Это новое дело, что успело оно дать практически? Об этом слишком рано еще говорить! Перед нами заряд для работы на многие десятки лет, заряд прежде всего для работы натуралиста. Сам А. Д. Сперанский прежде всего натуралист? Он открывает нам новые, до сих пор не учтенные стороны действительности, которые до сих пор могли отмечаться только как исключения, а теперь, под влиянием работ нашего автора, переносятся в центр внимания на десятки лет работы - работы аналитической по преимуществу. Конечно, тут требуется прежде всего анализ со стороны физиологической, со стороны патофизиологической и со стороны клинической.

Я остановлюсь собственно на физиологической стороне будущей работы. Может быть, в самом деле есть логическое основание задаться вопросом о том, имеем ли мы право принять обобщение Сперанского за плодотворный научный

134


синтез. С чисто формальной стороны, как будто бесспорно, что синтез не отделим от анализа, и о синтезе нельзя говорить, пока анализ ставится еще впереди, как задача. Пока анализ еще не завершен, можно ли начинать речи о синтезе? Однако, если оставить в стороне чисто формальную и словесную сторону вопроса, то нам хорошо известно, что наука практически всегда двигалась посредством пробных синтезов и синтетических проектов, которыми впервые намечались пути и темы для очередной аналитической работы. Британский химик Кук выразительно отметил характерные черты новой научной теории. Она не дожидается постройки незыблемых быков для настилки моста, рассчитанного на века, как делали древние римляне, но перекидывает изящные и легкие архитектуры над пропастью, чтобы подвесить на них мост в Кордильерах.

Мы очень хорошо знаем, что под синтезами, которыми мы постоянно пользуемся в научной практике, лежат сплошь и рядом временные гипотетические основания. Так и у А, Д. Сперанского мы имеем целый ряд гипотез, на которых строится блистательный пробный синтез, ставящий в порядок дня новые направления анализа!

Я являюсь представителем школы Н. Е. Введенского и очень дорожу этою принадлежностью. Пожалуй, именно Введенского можно счесть представителем одностороннего переоценивания анализа и отодвигания на задний план научного синтеза. Он говорил нам: не позволяйте себе синтеза, в особенности в области центральной нервной системы, пока до конца и до мелочей не закончены анализы лягушачьего нерва и его эффекторов. Только тогда, когда закончены анализы, возможно переходить к синтезам.

Рядом с этим надо вспомнить, однако, что конец прошлого столетия и начало текущего выдвинули с величайшей пользой ряд предварительных, пробных синтезов деятельности нервного прибора в целом. Что сделал Шеррингтон по сравнению с нашим учителем? Он попробовал зайти вперед и посмотреть на интегральную картину нервной деятельности сверху вниз, уловить закономерности в целом. Прежняя чисто аналитическая работа с медленным восхождением снизу грозила затянуться бесконечно по мере нахождения все новых средств разложения, новых сомнений, новых затруднений для движения вперед. Попробуем зайти сразу вперед и посмотреть с горы вниз, что будет видно с общего горизонта! И вы знаете, что дал нам на этом пути пробного рабочего синтеза Шеррингтон. Прежде всего, — совсем новые пути и задания для анализа!

135


По этому же пути шел и Павлов. Все учение об условно-рефлекторной системе, что это такое, если не пробный синтез? Павлов тоже зашел вперед и с большой высоты, с общего горизонта дал пробный синтез. Пока что этот пробный синтез служит нам великолепно и служит прежде всего тем, что намечает совсем новые пути для анализа.

То же самое делает и А. Д. Сперанский, ученик и продолжатель Павлова. Он предлагает ряд синтезов, которые должны руководить новыми направлениями анализа. Он не дает прочных быков и вековых фундаментов для прокладки римского моста.

Он дает рабочие проекты и синтезы, которые должны направить в ближайшем будущем наш анализ. Если этот анализ покажет, что постройка правильна, тем лучше. Если потребуется переделать некоторые синтезы, то А. Д. Сперанский первый станет на этот путь, поскольку у него синтез имеет только рабочее и проектирующее значение.

Со своей стороны мы, физиологи, именно как инструментальные физиологи, к которым обращался Алексей Дмитриевич, с готовностью идем к нему навстречу, готовы ему служить и будем служить в критике и в проверке его построений и предположений, на которые он упирает свою превосходную работу. Но А. Д. Сперанский должен считаться с тем, что мы, именно потому, что мы инструментальные физиологи, т. е. связанные текущими инструментальными возможностями, оказываемся работниками консервативными. Мы склонны хвататься в особенности за те инструменты, которые в данный момент котируются. Покойный профессор И. Г. Оршанский говаривал: «Вы, физиологи, в сущности довольно странные люди: дали вам струнный гальванометр, и вы обо всем забыли и в течение 15 лет ничего больше знать не хотите, кроме него. По характеру ваших интересов вы не биологи. Вы перестали быть врачами, вы скорее физики, но вы не стали и специалистами в физике!» Мы, бывало, огорчались, но в глубине души чувствовали здесь долю правды! Мы консервативные люди и А. Д. должен с этим считаться, ибо, поскольку мы связаны с инструментами, мы в значительной мере держимся того, что нам сейчас аналитически доступно.

Но есть, несомненно, пути, на которых мы с Алексеем Дмитриевичем близко сходимся. Покойный Николай Евгеньевич Введенский преуспел на своем пути, отчасти благодаря тому, что он не был чрезмерно связан зависимостями от <ученых> Европы; он позволял себе утверждать то, что он видел, а не только что было принято видеть у европейцев. Он видел длительное стационарное состояние возбуждения

136


и говорил об этом в то время, когда это считалось ересью. Тогда принято было думать, что на нервных путях может существовать и передвигаться только один товар: это импульс, или волна возбуждения. Наш простой Николай Евгеньевич заявлял, что это не так, что возможно длительное стационарное местное возбуждение, и когда оно есть в той или иной нервной области, это сказывается в виде стационарных же дальнодействий по нервным путям.

Что он говорил еще? Он говорил, что это стационарное местное возбуждение, вызванное прежними раздражителями, может снизиться до минимума с тем, чтобы следующими раздражениями выявиться вновь, и тогда мы будем иметь перед собою след предыдущего возбуждения, который стационарно задерживается в нервных путях, чтобы выявиться лишь по поводу последующих раздражений. Вот что видел и позволял себе утверждать наш простой вологодский человек Н. Е. Введенский. Вот и Пастер, простой французский мужичок, тоже позволял себе говорить о том, что видел, а большие французские ученые завидовали потом ему и говорили:

как хорошо, что он мало читал, и как хорошо, что он умел бесхитростно констатировать то, что видел. Видите, какого типа ученые перед нами, драгоценные ученые из простых людей! Со своей стороны, я усиливался дотянуть традицию нашего простого учителя Н. Е. Введенского до того момента, когда она будет достойно оценена физиологами других направлений. Я счастлив, что дотянул до момента, когда нам протянул руку А. Д. Сперанский. Сближение с нами в наши дни облегчается тем, что на наши темы, и более или менее согласно с нами, заговорили представители Кембриджской школы. С момента, когда к этим фактам стали приходить в Кембридже, будет забываться, что это явления, установленные Введенским, что они были выдвинуты советскими и русскими физиологами. Будут говорить, что это вещи, признанные Кембриджем. Но так или иначе пришло время, когда об этих фактах говорят и те, кто не был до сих пор достаточно решителен, чтобы признавать их ранее заграницы. Путь, намеченный Н. Е. Введенским, привлек к себе А. Д. Сперанского. Сперанский потянулся к нам на этом пути, и на нем же мы потянулись к данным Сперанского, и на этом же пути общими силами собираемся мы идти дальше.

Алексей Дмитриевич сделал большую честь, когда сказал несколько слов о доминанте, которая связывается с нашей школой. Нет, впрочем, ничего обязательного в том, чтобы связывать доминанту непременно с именем нашей школы. Можно было бы подобрать показательный материал из исто-

137


рии физиологии, свидетельствующий о том, что проблема доминаты намечалась и до Шеррингтона, в особенности же Шеррингтоном. Я думаю, что мы, со своей стороны, внесли лишь некоторую отчетливость в понимание ее механизма. Для устранения возможных здесь недоразумений я скажу, что под доминантой мы не разумеем какого-либо индивидуального явления. Под именем доминанты приходится подразумевать тип координации событий во времени, тип связи между гуморальными и нервными факторами, которому принадлежит, как нам представляется, значительное место в физиологии и в общей патологии нервной деятельности. Это тип связи и координации, который так живо и интересно освещается в целом ряде примеров А. Д. Сперанского. Пока это только отдельные примеры. Множество подобных примеров мы будем иметь в будущем, прежде чем придем к конкретному учению о синдроме доминанты во всем его разнообразии и, в то же время, в его общности.

Позвольте мне закончить мое выступление таким замечанием: мы должны горячо приветствовать новую струю, которая из патофизиологии приходит к нам и которая должна учить нас, теоретиков-физиологов. Зачастую, как все теоретики, мы любим считать себя чем-то более высоким по сравнению с практиками. Но как раз у практики, у живого и горячего клинического опыта, сплошь и рядом впервые научаемся мы конкретно понимать значение наших собственных лабораторных фактов.

ПРИМЕЧАНИЯ

Заседание, посвященное обсуждению книги А. Д. Сперанского -«Элементы построения теории медицины» (М.-Л., 1935), состоялось 15 декабря

1936 г. в Доме ученых г. Ленинграда.

Алексей Дмитриевич Сперанский (1887—1961) — патолог, представитель нервизма. В 1923—28 гг. ассистент И. П. Павлова и одновременно организатор (1926) и руководитель экспериментального отдела в Институте хирургической невропатологии (Ленинград). В 30—40 гг. заведовал отделами патофизиологии (Ленинградский институт экспериментальной медицины) и общей патологии (Всесоюзный институт экспериментальной медицины в Москве). В 1937 г. был удостоен премии им. И. П. Павлова АН СССР.

Печатается по оригиналу, хранящемуся в С.-Петербургском отделении Архива Российской Академии наук (ф. 749, on. I, № 120). Отредактированный текст стенограммы выступления датирован Ухтомским 24 января

1937 г. Название дано составителями.


^ Н. Е. ВВЕДЕНСКИЙ Но поводу 15-летия со дня кончины

В текущем году исполняется 15 лет со дня кончины славного русского физиолога Н. Е. Введенского. Он скончался 3.IX. 1922 г. на родине — за Вологдой, в селе Кочкове. Скромный и неразговорчивый, недоверчивый и замкнутый человек, предпочитавший оставаться в тени, не выделяясь из людей, в то же время предприимчивый, крепкий труженик, инициативный и упрямый искатель новых дорог. Скромность и несколько суровая замкнутость Николая Евгеньевича создавали в нем производную черту — он не умел и не хотел искать популярности, его ценили — и ценили очень высоко — те, кому доводилось поближе вникнуть в его научные замыслы и поиски, но преобладающее большинство тех, мимо которых он проходил в жизни, мало останавливали на нем свое внимание. Студенчество, за исключением ближайших специалистов и сотрудников, знало его мало, потому что он не любил читать лекции и мало занимался ими. Та публика, которой создается популярность в столице, — для физиолога это врачи — мало разбиралась в проблемах физико-математической физиологии, которыми была занята мысль нашего ученого. За всю свою литературную деятельность Николай Евгеньевич не написал ни одной популярной статьи в техническом смысле «популяризации науки». Научного значения его исканий нельзя было уловить «между прочим», в приятном досуге популярных лекций. Для того, чтобы в самом деле понять его задачи, нужно было серьезно приниматься за дело — лабораторную работу.

Я сказал, что Н. Е. не любил читать лекции и очень мало занимался ими, но он мог читать превосходно и с исключительным успехом, когда в нем загоралась захватывающая его тема и он чувствовал перед собой соответствующую аудиторию. На XI съезде естествоиспытателей и врачей после доклада Н. Е. делегаты высказали убеждение, что это, наверное, один из самых увлекательных лекторов университета,

139


и очень удивлялись противопоказаниям. Обыденные лекции Николая Евгеньевича были небрежны и скучны.

О своих собственных работах и достижениях Н. Е. никогда ничего не говорил на лекциях, за исключением фразы, которую произносил патетически: «Нерв не утомляется». Дело было, кроме всего прочего, в том, что Н. Е. не был профессионалом-лектором; хорошо читать он мог липа о том, что захватывало его самого. В обыденной аудитории он предпочитал не читать, а показывать опыты. Любимым делом и призванием для Н. Е. была экспериментальная работа вдали от всякого шума, по возможности в самом далеком кабинете лаборатории, один на один с препаратом. С волнением вспоминал Н. Е. слова Дюбуа Реймона: «Пятнадцать лет моей жизни было поглощено созерцанием магнитной стрелки гальванометра». Сам о себе в последнюю беседу со мной тотчас после его юбилейного чествования взволнованный Н. Е. сказал: «Ведь можно сказать, что я провел жизнь в обществе нервно-мышечного препарата».

Были и еще черты в Н. Е., которые поддерживали его замкнутость и мешали его популярности, — это его большая недоверчивость к новым знакомым. Собеседник Введенского почти все время чувствовал, что является предметом недоверчивого наблюдения и тщательного изучения со стороны Н. Е. С трудом Н. Е. сближался с людьми и в тех редких случаях, когда он отступал от обычая работать один на один с препаратом, он привлекал себе сотрудников в работе на очередную тему, — это значило, что самому ему нет достаточного досуга или начинают изменять силы; призванный же сотрудник во всяком случае прошел через самое жестокое исследование, прежде чем заслужил доверие.

Когда Н.Е. был помоложе, его лаборатория была, можно сказать, в непрерывной работе, и ее обиход требовал от нас, ее органических сотрудников, неопустительного ежедневного присутствия. Когда на второй год моей службы лаборантом я пришел в одно из воскресений после полудня, Н. Е. встретил меня вопросом: «Куда это вы шатаетесь?» Жизнь в лаборатории шла в самом деле очень деятельно. Нередко бывало, что отдельные работники для очередных тем оставались в лаборатории по ночам, войдя в соглашение со служителями относительно ключа, который перед уходом домой ранним утром надо было оставлять под вьюшкой в коридорном дымоходе. Сам Н. Е. свои телефонические исследования проводил по ночам и не возражал против ночной работы сотрудников, когда этого требовало дело. При такой активной жизни в лаборатории у Н. Е. была возможность

140


узнать своих работников. Когда Н. Е. подмечал хотя бы намек на подтасовывание фактов или выводов со стороны работника, это неисправимо ложилось на все дальнейшие отношения Н. Е. к сотруднику. В личных отношениях Н. Е. был, несомненно, высоко терпим и продолжал помогать сотруднику и поддерживать его работу и тогда, когда работа развивалась вопреки взглядам и ожиданиям патрона или даже вела к попыткам принципиального оспаривания последнего.

Бывали случаи, когда в лаборатории начиналось брожение против патрона, совершенно несправедливое и по существу глубоко обидное для Н. Е. Как это часто бывает, дело начиналось с того, что кто-то ускоренно высказался, не додумав своей речи до конца, кто-то другой повторил, а потом начало складываться «общественное мнение». Так, у нас в самые последние годы жизни Н.Е. поднялась было волна протестов против того, что Н. Е. «приписывает себе» учение о периэлектротоне, тогда как оно, по нашему мнению, принадлежало Н. Я. Перна. Дело в том, что Перна изложил факты периэлектрона в диссертации 1912 г., но заподозрил их ошибочность; эта осторожность, по нашему мнению, не отнимала у Перна право на «приоритет», и у нас началось «будирова-ние». На меня выпала доля высказать Н. Е. наши протесты, и я почувствовал себя до болезненности неловко и за себя и за товарищей, когда Н. Е. очень просто и добродушно сказал: «Ведь мне эти явления известны с 1900 г., только я считал их тоже за методическую ошибку, как потом делал это Н. Я. Перна. Вся разница в том, что теперь я стал понимать их нормальное значение!» Постепенно, уже после смерти Н. Е., уразумели мы всю степень нашей оплошности, в особенности после того, как Н. П. Резвяков выискал в старой статье Введенского 1900 г. описание периэлектротониче-ских фактов. Сам же Н. Е. был достаточно нравственно деликатен, чтобы как-либо напомнить нам об этой истории.

Биография Н. Е. как научного деятеля чрезвычайно монолитна. За исключением двух-трех работ, стоящих особняком, весь длинный ряд его исследований представляет собой по существу единый, последовательно развивающийся путь раскрытия законов нервного проведения через звенья, каждое из которых характеризуется своим особым интервалом возбуждения, закономерно изменяющимся в известных пределах на ходу реакции. Из законов изменения интервалов и ритмов активности под действием текущих импульсов получаются непрерывные переходы в концевом исполнительном приборе от эффектов возбуждения к эффектам торможения и обратно. Два основных типа нервного эффекта — возбуж-

141


дение и торможение — раскрываются как качественные преобразования физиологического действия в зависимости от количественной характеристики стимула и лабильности субстрата в данный момент.

Н.Е. Введенский внес глубоко оригинальные замыслы и перспективы в физиологическую науку. Вот эта большая и смелая оригинальность замыслов, как это ни странно, играла в свою очередь роль затрудняющего обстоятельства для признания у нас их автора. Н. Е. Введенскому, так же как и И. П. Павлову, приходилось наталкиваться на предубежденное критиканство во имя нарушенных будто прав и авторитета заграничной науки. Еще не разобрав в достаточной степени новой мысли в ее своеобразии и в значительности ее перспектив, критик спешил встать в позу глубокомысленного снисхождения: конечно, тебя без скуки слушать можно, но лучше бы все-таки справиться у иностранцев.

Правда в том, что если бы Введенский был не русским, а иностранным ученым, то в раболепствующей перед Западом дореволюционной России он давно получил бы общее признание: научные же утверждения Н. Е. признавались лишь задним числом, после того, как их повторяли заграничные ученые. С этого же момента их предпочитали связывать не столько с именем Введенского, сколько с именем иностранцев. Невидимому, это гарантировало от ответственности, но вместе с тем, может быть, не весьма увеличивало уважение иностранцев к нам.

Напомню совсем вкратце биографические данные о Н. Е. Родился он в 1852 г., кончил Вологодскую семинарию, в 1872—1874 гг. был студентом физико-математического факультета Петербургского университета. Летом 1874 г. он был арестован в Калужской деревне по поводу «хождения в народ», затем судился по процессу 193-х и отдан под надзор полиции. В 1878 г. он вернулся в Университет, вступил в лабораторию И. М. Сеченова, и только с этого момента, двадцати шести лет от роду, нашел свой путь. Студентом работал над влиянием света на рефлекторную возбудимость и над дыхательной ритмикой лягушки. По представлению Сеченова эти работы увенчаны академической премией в память I съезда русских естествоиспытателей. По окончании курса Н. Е. зачислен временно хранителем зоотомического кабинета, через два года — он лаборант при Сеченове. На собственные заработки в 1881, 1882, 1884 и 1887 гг. он проводит летние семестры в германских лабораториях. Наиболее дорогим для Н. Е. заграничным воспоминанием был эпизод по поводу открытия им телефонограммы двигательного нерва.

142


Патрон лаборатории Дюбуа Реймон не признавал этого открытия, считая его методической ошибкой. Кронекер успел сообщить об этом Гельмгольцу, имевшему свою физическую лабораторию этажом выше. Глубокой ночью Гельмгольц спустился вниз, чтобы видеть и слышать телефонические опыты Введенского на нерве и был первым их аппробатором. Дюбуа Реймон последовал за ним.

В 1884 г. Введенский становится приват-доцентом Петербургского университета, в 1896 г. получает степень доктора зоологии и физиологии, в мае 1889 г. он экстраординарный профессор и преемник И. М. Сеченова по заведыванию кафедрой, с 1 декабря 1894 г. — ординарный профессор.

Исследования Н. Е. естественно распадаются на четыре последовательные группы.

I. (1880—1885): в этот период устанавливаются исходные положения касательно проведения и трансформации нервных импульсов в двигательном нерве и в нервно-мышечном аппарате.

II. (1885—1892): пересматриваются законы развития те-танического возбуждения в зависимости от условий проведения и трансформации нервных импульсов в нервно-мышечном аппарате и устанавливается учение о физиологическом интервале.

III. (1892—1901): разыскиваются экспериментальные принципы для объяснения установленных до этого явлений трансформации импульсовых ритмов в проводящих звеньях;

устанавливается закон относительной функциональной подвижности (физиологической лабильности) проводящего субстрата.

IV. (1901—1922): изучается трансформация импульсовых ритмов при прохождении через стационарно возбужденный участок и через нервные центры. Торможение и корро-борация возбуждений в нервной системе получают значение функций от частоты, силы импульсов и от переменной лабильности проводящего субстрата.

Истекающее пятнадцатилетие со дня кончины Н. Е. Введенского сделало его имя известным гораздо более широким кругам, чем это было при его жизни. Это зависело, с одной стороны, от того, что спрос на науку в Советском Союзе несравненно шире, чем в прежней России; с другой стороны, это происходило от того, что многое в данных и утверждениях Введенского, что звучало парадоксально, неожиданно и лишь предположительно при его жизни, успело сделаться очевидным и осязательным по мере усовершенствования экспериментальной техники.

143


На наследниках и будущих продолжателях Н. Е. Введенского лежит впереди еще очень большой и бдительный труд дальнейшей разработки его перспектив. То, что сделано нами до сих пор в наследстве Введенского, есть лишь малая часть того, что надо сделать.

ПРИМЕЧАНИЯ

Впервые опубликовано в «Физиологическом журнале СССР» (т. XXIII, вып. 2, 1937, с. 183-186), затем в Собр. соч., т. V, 1954 с. 168-171.


^ ВЕЛИКИЙ ФИЗИОЛОГ

В два часа ночи на 27 февраля 1936 г. на 87-ом году жизни скончался Иван Петрович Павлов, великий физиолог Советского Союза и мировой науки. Всего 8 месяцев тому назад XV Международный когресс физиологов поднес ему звание princeps phisiologorum mundi.

Для того, чтобы такое признание мирового старейшинства за нашим ученым вообще могло состояться, он должен был быть в самом деле богатырем в науке, так как ему надо было преодолеть и традиционное высокомерие западных ученых по отношению к русским и нарочитое предубеждение против СССР. В чествовании Ивана Петровича участвовали одинаково горячо и англичане, и французы, и немцы, и итальянцы, и японцы, и американцы.

Еще недавно приходилось слушать, что у себя на родине русские работники не могут, будто бы, стать действительно мировыми учеными. На погребении Софии Ковалевской говорилось, что она стала тем, чем была, благодаря тому, что имела счастье сравнительно рано уехать со своей родины. Павлов наглядным образом разрушил этот предрассудок. В 1924 г. Иван Петрович высказал, что одним из важнейших двигателей его работы было желание послужить доброй славе русского народа. Это желание маститого ученого исполнилось: работы Павлова в самом деле послужили доброй славе и не одного русского народа, но всего братского союза народов, который начал собираться у нас.

Имя Ивана Петровича Павлова пользовалось несравненно большей популярностью в широких кругах Западной Европы и мира, чем имена крупнейших наших ученых прежнего времени, скажем — Ломоносова, Лобачевского или Менделеева.

У нас в Ленинградском университете, в старых стенах его актового зала, известие о кончине Павлова собрало одну из таких сходок, которые памятны нам здесь по наиболее волнующим моментам 1905, 1910, 1917 годов. Дело и имя покой-

145


ного вывело физиологию далеко из ее прежних пределов более или менее специальной медицинской или зоологической дисциплины. Если ее задачи и новости горячо волнуют в наши дни и теоретика знания, и математика, и физика, и психолога, и социолога, то в этом чрезвычайная роль принадлежит, конечно, Павлову и его открытиям.

Наш университет имел еще особое основание горячо отозваться на кончину своего почетного члена и великого ученого потому, что Иван Петрович начал свое физиологическое воспитание и исследовательскую деятельность в его стенах. Это было еще в досеченовский период физиологической кафедры у нас. В 1873—1874 гг., при тогдашней кафедре «анатомии человека и физиологии животных», под руководством профессора Пиона, была выполнена и затем награждена золотой медалью совместная работа двух студентов И. Павлова и М. Афанасьева под заглавием «О нервах, заведующих работою в поджелудочной железе». Это была первая экспериментальная работа И. П. Павлова, положившая начало знаменитой серии его работ над деятельностью пищеварительных желез. По окончании нашего университета И. П. перешел в Военно-медицинскую академию вслед за своим учителем Пионом, получившим там кафедру. Здесь вскоре стали развертываться его работы по кровообращению и по пищеварительной секреции. Работы по иннервации пищеварительных желез стяжали И. П. уже всемирную известность и Нобелевскую премию в 1904 г. С 1902 г. начинается новая и главная серия работ Павлова над кортикальными рефлексами. Перспективы и предвидения И. М. Сеченова относительно рефлексов головного мозга и их роли в поведении человека и животных превратились здесь в новую экспериментальную дисциплину, привлекшую к себе небывалую по числу участников школу исследователей по «условным рефлексам» , стоящую в центре внимания современных физиологов и психологов всех стран. И. П. сумел увидеть в ближайшей к нам вседневной действительности незамеченный и неоцененный до сих пор класс физиологических явлений, которым принадлежит определяющее значение для нашего поведения. Можно сказать, что отвлеченно отмеченные британскими психологами факты «ассоциации идей» Павлов впервые увидал с совершенной наглядностью в их физиологическом действии. Механизмы ассоциации, до сих пор лишь нащупанные поэтами, философами и психологами, взяты в руки физиологом во всей их слепоте и стихийности, в их явочном и, вместе, роковом значении. С этого момента

146


приоткрывается дорога к экспериментальному управлению ими, а через них и поведением.

Работы по кровообращению, по пищеварительным ин-нервациям и по условным рефлексам — это три основные линии работ Павлова. Они пронизывают, так или иначе, весь состав нашей науки. И этим достаточно объясняется то обстоятельство, что исследовательская мысль Павлова проникала во все отделы физиологического искания, во всех частях физиологии мы встречаем его имя. Нет такой главы в физиологии, где бы не был оставлен более или менее прочный памятный след работы И. П. Павлова.

Движение, вызванное в науке поисками и открытиями И. П. Павлова, огромно. Мне не раз еще при жизни его приходилось высказываться, что действительная оценка значения его и его работ — дело будущей истории. Должным образом сможет оценить его лишь будущая наука. Это значит, что лишь по мере того, как начатки и завязи новых исканий, заложенных в науке Павловым, найдут себе принадлежащее им место в развертывании будущей человеческой мысли и знаний, откроется и возможность указать их подлинную роль в истории науки.

Подлинное взвешивание и оценка того, где Павлов был безусловно прав и где он мог заблуждаться, придут после нас спустя, вероятно, достаточное время после того, как мы, его современники, со своей стороны, успеем проделать свой жизненный путь. Мы сделаем поэтому лучше, если не будем пытаться предвосхищать историю и взвешивать объективную значимость дела Ивана Петровича. С достаточным основанием мы можем пока говорить о том, чем он был для нас, своих современников; здесь за нами во всяком случае права и преимущества носителей непосредственных впечатлений, вероятно, более или менее близоруких.

Для всех нас кончина Павлова в его возрасте не могла быть неожиданностью; и все-таки почти на каждого из нас она произвела впечатление катастрофы. Ее все ожидали, и все были ею поражены! Это значит, что его лицо, говоря в его терминах, было весьма значительным «условным раздражителем» почти для каждого из нас, при всем том, что мы в этом и не отдавали себе, может быть, полного отчета. Неутомимый искатель новых и неизведанных сторон действительности, подлинный «муж желаний», он не мог не захватывать и не задевать так или иначе тех, с кем соприкасался. В разные моменты жизни и в зависимости от кашей текущей установки лицо И. П. оказывалось для нас то бодрящею вехою

147


на пути наших собственных исканий, руководителем и вождем небывало многолюдной научной школы, то очень упорным и несговорчивым противником, заставлявшим заранее отступать своих собеседников, то необыкновенно простым и доступным всякому из нас прозрачною последовательностью в ходе мысли и экспериментального исследования, то человеком, необычайно легко подпадающим под стороннее влияние, то мощным тормозом на расстоянии в поведении своих учеников, то почти детски беспомощным перед лицом новых исторических заданий в жизни родного народа. Это был человек одинаково настойчивой и упругой страсти как в научных поисках, так и в предубеждениях, сохранявший эти черты еще и глубоким старцем в окружении молодежи, вместе с необыкновенной подвижностью и восприимчивостью мысли, делавшими его до последних дней фактически ведущим и командующим среди его учеников при обсуждении новых лабораторных фактов и текущих экспериментальных перспектив.

Во всяком случае и у друзей и у противника Павлов пользовался самым искренним, живым уважением и любовью. Дело идет не об отвлеченном головном уважении, о холодном «эстиме», но о подлинно горячем и безраздельно преданном уважении — любви, которое удается людям наблюдать в себе не так часто, как не часто встречаются в природе и поводы, которые могут внушить такую безраздельную преданность. Мы знаем, что человечество исключительно дорожит в своей среде теми лицами, которые сумели внушить к себе такое уважение, стремится сохранить себе их первоначальный образ и ради этого многое извиняет. Нужно ли говорить о практическом значении этой полуинстинктивной тяги человечества к крупным представителям в своей среде? Это ею сколачиваются и окончательно оформляются великие стихийные движения человечества; ею разрозненные группы номадов собираются в непобедимые армии, потрясающие неодолимыми до того твердынями; и ею же строятся исторические философские и научно-исследовательские школы. Отвлеченно можно задаться вопросом — оттого ли возникает эта инстинктивная тяга людей к определенному лицу, что лицо это в самом деле несет с собою исключительные задатки в историю; или лицо делается крупным впервые от того, что стихийно создалась к нему тяга многих людей? В действительности здесь, как и всегда, субъективное и объективное идут об руку и соотносительно, непосредственно переходя одно в другое. Люди находят себе учителя по себе и насколько его заслужили; и лицо учителя в значительной мере растет и поднимается силами учеников; но он должен

148


со своей стороны нести и поднимать на своих плечах очень многое, дабы выдержать в течение десятилетий множественную проверку все обновляющегося состава учеников, оставаясь их вдохновителем; И. П. Павлов был руководителем работ и вождем школы в течение пятидесяти лет с возрастающим успехом. Как учитель и вождь молодых поколений физиологов он может быть сопоставлен лишь со своим старым учителем Людвигом.

Русский семинарист конца шестидесятых годов, поступающий на отделение естественных наук, молодой Павлов был представителем того поколения, которое было чем-то вроде итало-французского ренессанса на русской почве. Освобождение человеческого лица, провозглашение доверия к его натуральным побуждениям, реабилитация страсти и инстинкта, как двигателей «здорового легкомыслия» натурального человека, освобожденного от общественных тормозов, — вот эти черты запоздалой у нас эпохи Джордано Бруно и Декарта. Инстинкты и страсти — это движущие силы поведения, которые становятся часто борцами с холодно рассуждающей мыслью, но без которых сама мысль давно заглохла бы, лишенная импульсов и предмета своего применения. В то же время противопоставленные мысли инстинкты и страсти — это стихия слепая и в то же время принудительная, как «закон природы», действующий явочно и со своим собственным смыслом, как всякий другой натуральный механизм, который мы изучаем в физике и в технике. Таковы установки осознавшего себя ренессанса в знаменитом трактате Декарта «Les passions de Гаше», где впервые поставлена проблема физиологического «рефлекса» и завещано понять организм как «рефлекторную машину». И. П. Павлов принципиально в теории был верен, и хотел быть верен до конца, картезианскому знамени и тогда, когда предавался исключительному по мастерству изучению одного рефлекторного механизма за другим в пищеварительном тракте, и тогда, когда заговорил потом уже явно не картезианскими терминами, например, в 1916 г. в докладе о «рефлексе цели», или когда в 1917 г. выступил с речью о «рефлексе свободы». В картезианстве и в исторической среде, в которой оно процветало, были характерные и отчасти противоречивые черты: с одной стороны, индивидуалистический рационализм, рассудительный и придирчивый, часто мелочной, самодовольный и желчный; с другой стороны, романтические порывы вроде знаменитого требования обратить все миропонимание в конечном счете в геометрию, довести науку рано или поздно

149


до состояния «универсальной геометрии». Когда мы, нынешние, читаем об этом у Декарта, мы спрашиваем себя с робостью и благоговением перед великим французом: что это было у него — блестящая шутка гениального ребенка? или серьезно он мог ставить науке будущего задание постичь поведение зверя, как и движение астрономического тела, в терминах чистой кинематики? Характерным образом романтический порыв в область универсальной геометрии повторяется у И. П. Павлова, когда он представляет физиологию будущего сложною математическою выкладкою, испещренною «величественными интегралами». Нам понятны праздничные мечты, которые может позволить себе творец науки в часы досуга, когда родная стихия мысли перестает быть для него суровым текущим трудом и становится «frohliche Wissenschaft»!

Но И. П. Павлов не был кабинетным ученым. Наука была для него не радостною мечтою, не «frohliche Wissenschaft», но трудом жизни, который не дает покоя, ставит все новые задачи, открывает новые горные рубежи, через которые надо будет еще переваливать! Классическому картезианству предстоял перевал от установок учителя к Ньютону. Оставаться ли до конца верным обещанной учителем прекрасной теории, которая должна дать, во-первых, безупречную логическую последовательность вполне однородной и чуждой противоречий геометрической интерпретации мира, и во-вторых, радость и счастье, не выходя из кабинета? Или последовать самоотверженной тяге к реальности, какова она есть, с готовностью, ради нее, отбросить по-ньютоновски излюбленные гипотезы и привычные подпорки? Этот трагический момент перевала от Декарта к Ньютону был, в конце концов, борьбою консервативного цеплянья за излюбленную теорию, с одной стороны, и практической необходимостью овладеть неожиданными, но настойчивыми зависимостями опыта — с другой. То был перевал от чистой геометрии к классической динамике. И. П. Павлову предстоял горный рубеж, несравненно более трудный и опасный, встававший на его пути. Это рубеж от физиологической теории и методологии к зависимостям психологического опыта. Как можно было бы перевалить и войти в эту совсем новую область, не переставая быть физиологом и не обрывая с прежними руководящими ориентировками?

И вот, на перевале через этот рубеж, от физиологической теории к психологическим фактам И. П. принужден был двигаться, руководствуясь уже не столько последовательностью формальной логики, сколько гениальной догад-

150


кой и прозрением. Оглядываясь на прежнюю теорию и придерживаясь прежних терминов, но улавливая родовым образом новые факты и зависимости, И. П. был принужден внести в дело на свой страх совершенно новые понятия, которые никак не укладываются в картезианские схемы. Если для физиолога декартовского толка рефлекс есть искомый готовый механизм, отправляясь от которого должно найти себе объяснение текущее действие организма, то И. П. Павлов поставил со всей отчетливостью великую, новую проблему: как делается рефлекс и рефлекторный механизм из тех действий, которые совершаются в организме еще до него и до того, как установилась рефлекторная дуга. Родилась идея и проблема «временной связи». Вместе с тем Иван Петрович перестал быть прежним человеком ренессанса и картезианства. Он фактически перерос все установки ренессанса и картезианского естествознания.

Прежде всего И. Π фактически и принципиально перешел к исторической концепции от тех геометрических и механических схем, на которых хотел стоять до сих пор.

И далее: в абстрактном мире Декарта, в абстрактном мире механики, есть ли и могут ли быть допущены реальные и в то же время «противоречащие» факты? Если бы таковые оказались, не сочли ли бы мы их за указания на недостаток нашей теории или восприятия? Иными словами, мы считаем в абстрактном естествознании за аксиому, что реальные факты не могут быть в принципиальном противоречии между собою, и теория должна уметь во всякое время примирить их мысленно. Между тем с приближением к полноте конкретной действительности, начиная примерно с «физиологии поведения» , все более настоятельно дает себя знать то обстоятельство, что противоречащие и несогласуемые факты есть;

признать их — это не значит примириться с недостатками абстрактной мысли; для их примирения уже нельзя обойтись никакими фокусами теории. Нужно действие. Бесчисленные новые факты взаимнотормозящего и взаимноподкрепляюще-го действия двух одновременных иннервации в интересах гармонии целого даны нам Павловым и его школою за последние годы.

Когда мы говорим о физиологии головного мозга, хочется повторить историческую фразу: «двадцать три века смотрят здесь на нас». Двадцать три века прошло с тех пор, как физиологическая мысль попыталась дать отчет в значении этого органа. Не легко прибавить принципиально и методически новую главу в столь древней области человеческого знания!

151


Физиология условных рефлексов начинает здесь собою вполне новую и оригинальную главу. Нужен был исключительный человек, чтобы положить это начало. Всякий новый шаг здесь будет напоминать нам об Иване Петровиче Павлове. Пока в этой новой главе перевернута лишь первая страница. На этой странице записан громадный эмпирический материал, который ждет углубленной теоретической разработки.

ПРИМЕЧАНИЯ

Впервые опубликовано в журнале «Природа» (1936, № 3), затем Собр. соч., т. V, 1954, с. 162-168.





оставить комментарий
страница7/21
Дата23.01.2012
Размер6,29 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   21
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх