Н. Я. Кузнецову icon

Н. Я. Кузнецову


Загрузка...
страницы: 1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   21
вернуться в начало
скачать

^ М. И. ПРОХОРОВА

В Петроградский университет я поступила в сентябре 1920 г. на подготовительное отделение, поскольку не имела законченного среднего образования. Это давало мне право затем перейти на химическое или биологическое отделение физико-математического факультета. Когда я познакомилась с университетом, то решила учиться на биологическом отделении, где в тот период преподавали крупнейшие биологи нашей страны — профессора В. М. Шимкевич, А. С. Догель, В. Л. Комаров, Ю. А. Филипченко, С. П. Костычев и др. Известные ученые читали лекции и на других отделениях физмата, а также на гуманитарных факультетах — до 1935 г. Академия наук СССР находилась в Ленинграде, и наш университет был основной базой педагогической и научной деятельности многих академиков. Однако даже при таком составе научных кадров А. А. Ухтомский занимал особое место в университете как ученый и профессор-педагог.

А. А. Ухтомский читал лекции всегда интересно, увлеченно. Приводя конкретный материал, он излагал его образно и наглядно, а затем делал выводы, вовлекая в этот процесс студентов и тем самым превращая их в активных участников лекции. Кроме того, от фактического материала и выводов Алексей Алексеевич переходил к теоретическим, историческим и философским обобщениям. Этим в значительной степени можно объяснить, почему лекции его посещали слушатели с разным уровнем знаний.

Среди студентов-биологов Алексей Алексеевич пользовался исключительным уважением и любовью. Он привлекал к себе внимание и сердца не только как крупнейший ученый-мыслитель, необыкновенно яркий, оригинальный, самобытный человек, но и как замечательный учитель, обладавший уникальным талантом видеть и выявлять у скромных, порой незаметных людей «искру».

Экзамен А. А. Ухтомский часто превращал в длительное собеседование. Помню, я пришла сдавать ему экзамен по фи-

585


зиологии животных, а он взял мою зачетную книжку и отметил, что экзамен сдан, добавив, чтобы я зашла к нему тогда, когда у меня будет время, и он со мной побеседует. К этой беседе я готовилась больше двух месяцев, хотя на обычную подготовку уходило не более одной-двух недель.

Моя первая беседа с А. А. Ухтомским состоялась в 1921/22 учебном году, примерно в марте-апреле. Алексей Алексеевич, как правило, знал всех студентов, которые постоянно слушали его курс. Не помню, по какой причине, но я не была на двух лекциях, и после очередной лекции он попросил меня зайти в комнату, расположенную рядом с 90-й аудиторией. Содержание этой беседы сохранилось у меня в памяти в общих чертах. Ухтомский рассказывал о себе и попутно задавал мне вопросы: кто родители, где жила и училась? Кроме того, он спрашивал, какие курсы я посещаю, все ли понятно в его лекциях, что сдавала и т. д. Алексей Алексеевич обращался ко мне на «ты», чем создавалась обстановка откровенного разговора. Я призналась, что люблю лекции слушать, а вот записывать не люблю, и он сказал:

«Хорошо, продолжай слушать». Позже я узнала, что он часто прибегал к такой форме беседы, когда, рассказывая о себе, незаметно вовлекал тебя в разговор. При этом он проявлял исключительное внимание, доброжелательность к собеседнику и, как хорошо сказал В. А. Догель, душевность. Словом, Алексей Алексеевич обладал неповторимым талантом располагать к себе молодежь. После таких бесед, как правило, студент считал кафедру физиологии животных своей, интересовался ее жизнью и по возможности принимал участие в ее делах.

Из жизни кафедры того времени (весна 1922 г.) мне больше всего запомнилось заседание, посвященное 70-летию со дня рождения Н. Е. Введенского, который был тогда уже тяжело болен и в университете появлялся очень редко. В переполненной 90-й аудитории, где собралось и много студентов, А. А. Ухтомский, часто обращаясь к Н. Е. Введенскому с особой теплотой, подчеркивая свою любовь и глубокое уважение к нему, рассказал о его творчестве. Выступление Алексея Алексеевича было в то же время научным и философским. Он приводил множество примеров, обосновывая положение о том, что наука в целом, а также отдельные области человеческого знания, в том числе и физиология, развиваются по спирали. Все это произвело на присутствующих очень сильное впечатление.

В декабре 1928 г. в Петрограде состоялся 2-й психоневрологический съезд. Часть заседаний проходила в Актовом

586


зале нашего университета. Здесь А. А. Ухтомский прочитал доклад «Доминанта и интегральный образ». В зале присутствовали психиатры, невропатологи, психологи, физиологи, много было студентов. Слушатели находились даже на хорах, что для научных заседаний того времени было редким явлением.

А. А. Ухтомский в докладе глубоко проанализировал наблюдения, полученный экспериментальный материал и сделал обширные теоретические и философские обобщения о доминанте как важнейшем рабочем припипе нервных центров и высшей нервной деятельности. Алексей Алексеевич очень логично и убежденно обосновывал исключительную роль доминанты в разнообразной деятельности человека, в том числе и в творчестве. Думаю, не ошибусь, если скажу, что слушатели интуитивно чувствовали: они присутствуют при большом научном событии, которое открывает широкие возможности в познании деятельности нервной системы животных и человека. Однако подавляющее большинство из них, как мне кажется, не представляли, что А. А. Ухтомский, выдвигая новые принципы механизма нервной деятельности, опередил науку, по крайней мере, на полстолетия. Даже в настоящее время комплексное изучение физиологами, биохимиками и морфологами механизмов доминантного состояния сталкивается с исключительными трудностями, не говоря уже о более сложных проблемах, связанных с пониманием значения доминанты и использованием доминантного состояния в индивидуальной и общественной жизни

человека.

В последний год моей учебы в университете мне особенно запомнилось первое заседание студенческого научного кружка, состоявшееся в начале лета (май-июнь) 1924 г. Алексей Алексеевич был доволен докладом, сделанным одним из участников кружка, а также тем, что присутствовало много студентов, которых он хорошо знал. Выступив с добавлением и обобщением по докладу, он очень убежденно говорил о необходимости и важности регулярного проведения таких заседаний.

Под руководством А. А. Ухтомского в 1921 —1924 гг. студенты проводили интенсивную научную работу в физиологической лаборатории Петергофского биологического института. Однако те студенты, которые не могли по каким-либо причинам жить в Петергофе (к ним относилась и я), занимались исследованиями в университете на кафедре физиологии животных. И хотя в то время организовать рабочее место было трудно, мне вместе с М. Г. Цыбиной-Рейс была выделена

587


необходимая аппаратура. Каждый из нас мог рассчитывать на самое доброжелательное отношение А. А. Ухтомского и на помощь И. А. Ветюкова. Обычно Алексей Алексеевич незаметно наблюдал за работой студентов и когда видел, что у кого-либо что-то не удается, выходил с кафедры. Почти сразу же после этого неожиданно появлялся Иван Алексеевич и нам помогал.

А. А. Ухтомский очень заботился о студентах. В то время студент мог не посещать лекции и лабораторию, однако если причина была не известна, то это беспокоило Алексея Алексеевича. Я тоже как-то отсутствовала в 1924 г. примерно месяц, никого не предупредив, и он просил срочно узнать мой адрес и причину моего отсутствия. Словом, во всей жизни кафедры, включая и мелкие события, А. А. Ухтомский принимал деятельное участие.

В сентябре 1931 г. я поступила в аспирантуру на кафедру биохимии Ленинградского университета и в течение трех лет редко бывала на заседаниях, где присутствовал А. А. Ухтомский, поэтому мне не случалось беседовать с ним. Помню, что в 1932 г. Алексей Алексеевич одобрил мой переход из лаборатории химии белка к Е. С. Лондону в лабораторию обмена веществ. Надо отметить, что он всегда проявлял большой интерес к биохимическим исследованиям, особенно связанным с метаболизмом в отдельных органах при различных функциональных состояниях нервной системы.

1934 год памятен мне по докладу А. А. Ухтомского о научных направлениях организуемого при Ленинградском университете Физиологического института. Кроме основных направлений нейрофизиологии, которые интенсивно разрабатывались на кафедре физиологии животных (учение о парабиозе, доминанте, усвоении ритма и др.), он считал необходимым изучение ряда проблем высшей нервной деятельности, а также развитие биохимических исследований. Алексей Алексеевич остановился не только на ближайших задачах института, но и на дальнейших его перспективах. Он высказал пожелание о более широком привлечении в Физиологический институт биологов разных направлений, включая физиологов и биохимиков растений, и схематически изобразил на доске возможную структуру будущего института. Эта структура была представлена в виде эллипсоида, в котором выделялись два центра (полюсы): в одном находились лаборатории физиологии животных и человека, в другом — лаборатории физиологии и биохимии растений; все остальное (биохимия и др.) располагалось между этими центрами или вокруг них. Идея А. А. Ухтомского не осуществилась. Однако

588


она была характерна для Алексея Алексеевича, всегда мыслившего масштабно и выражавшего свои идеи образно. Этот доклад запомнился мне еще и тем, что в нем А. А. Ухтомский выступал как организатор науки. Он неоднократно подчеркивал важную роль организуемого Физиологического института при университете и необходимость коллегиальности в разработке намеченных им проблем его учениками. В 20-х годах, когда мне приходилось часто слушать Алексея Алексеевича, он выступал прежде всего как лектор, пропагандист науки.

С 1934 г. в вузах нашей страны стали регулярно проходить защиты диссертаций в основном на степень кандидата наук. Каждая защита на факультете и в институте была событием; как правило, на ней присутствовало много сотрудников и студентов. Вопрос о присуждении степени решал Ученый совет факультета, членами которого были А. А. Ухтомский, В. И. Сукачев, В. А. Догель, Д. Н. Дейнека и К. М. Дерюгин. К соискателям (я защищала диссертацию в апреле 1934 г.) Алексей Алексеевич относился очень внимательно, доброжелательно и всячески их поддерживал.

Особенно радостным событием для Физиологического института было избрание в 1935 г. А. А. Ухтомского академиком АН СССР. Следует напомнить, что этому предшествовало присуждение ему в 1932 г. премии имени В. И. Ленина и избрание его в том же году членом-корреспондентом АН СССР. В выступлении на банкете по случаю своего избрания академиком Алексей Алексеевич подчеркнул, что он рассматривает этот факт как признание научных заслуг физиологической школы Ленинградского университета. Вспоминая свою деятельность с 1922 г., когда он стал заведующим кафедрой физиологии животных, он почти о каждом из присутствующих сказал доброе слово и в заключение призывал своих учеников и последователей сообща, дружно развивать важнейшие направления физиологической школы университета.

В том же, 1935 г., в нашей стране проводился 15-й Международный конгресс физиологов. Открытие конгресса, все научные заседания и посещения лабораторий состоялись в Ленинграде; заключительное заседание происходило в Москве. Организация и работа конгресса потребовали больших усилий от ученых университета и особенно Физиологического института во главе с А. А. Ухтомским (директор) и Э. Ш. Айрапетьянпем (заместитель директора). Так, было решено перевести лабораторию обмена веществ с химическо-

589


го факультета в Главное здание университета. Мне пришлось, принимая активное участие в этом мероприятии, неоднократно обращаться за помощью непосредственно к А. А. Ухтомскому. И хотя Алексей Алексеевич не любил заниматься административно-организационными делами (это его утомляло), он всегда внимательно и сочувственно меня выслушивал и всячески содействовал своевременному приобретению необходимого для лаборатории оборудования и ее переезду.

Вся проделанная при подготовке к конгрессу работа позволила А. А. Ухтомскому сказать: «Благодаря щедрой правительственной поддержке Физиологический институт мог отремонтироваться, собрать свои лаборатории в Главном здании и принять у себя свыше 400 конгрессистов, в том числе таких виднейших представителей науки, как А. В. Хилла, Л. Лапика, Андре Майера, Пьерона, Эббеке, Винтерштейна, Отто Леви и др.»'

Многие иностранные делегаты проявляли большой интерес к университетской школе физиологов и лично к А. А. Ухтомскому. На одном из приемов Алексей Алексеевич, высказав приветствия и добрые пожелания в адрес иностранных ученых, кратко остановился на условиях, в которых работают ученые в СССР, и на возможностях, которые предоставлены в нашей стране молодежи, желающей посвятить себя науке. Все его выступление было пронизано чувством собственного достоинства, простотой и демократизмом, а также доброжелательностью ко всем присутствующим. Огромный интерес вызвал и его доклад «Физиологическая лабильность и акт торможения» на заключительном заседании конгресса в Москве. В этом докладе А. А. Ухтомский обобщил работы университетской школы физиологов, особенно подчеркнув заслуги Н. Е. Введенского, и подробно изложил учение о доминанте.

В 1941 г., с первых же дней Великой Отечественной войны, Алексей Алексеевич, продолжая научно-педагогическую деятельность в университете и оставаясь директором Физиологического института, особенно охотно встречался и беседовал со многими людьми. Когда он узнал, что Д. Н. Кашкаров и я работаем на призывном пункте Василеостровского района, то спрашивал меня, что мы там делаем, а главное — какая обстановка на призывных пунктах, каково настроение призывников и их родных. Я рассказала об исключительном подъеме и, по-видимому, слишком оптимистично. Алексей Алексеевич посмотрел на меня очень серьезно и сказал, что война будет трудная. Он был, конечно, прав, все мы были

590


уверены в победе, но далеко не все представляли, какой ценой она нам достанется.

Во второй половине июля и в начале августа под Ленинградом проводились обширные оборонные работы. Университет направил под Гатчину большой отряд профессоров и преподавателей; бригадиром у нас, биологов, был Д. Н. Насонов. А. А. Ухтомский знал об оборонных работах, а также о том, что его коллеги непосредственно отсюда уходили прямо на фронт; ушли Д. Н. Насонов, И. X. Блюменталь, Б. Н. Казанский и др. После возвращения биологов в Ленинград Алексей Алексеевич спрашивал меня об атмосфере работ, кто ушел на фронт и т. д. Следует отметить, что в июле-августе 1941 г. многие профессора и преподаватели университета записались добровольцами. Этот факт на А. А. Ухтомского произвел большое впечатление. С того времени он особый интерес проявлял к судьбе фронтовиков.

Во второй половине августа, когда из университета в Елабугу эвакуировалась первая группа профессоров и преподавателей, А. А. Ухтомский, дав согласие на эвакуацию своих учеников и сотрудников, практически только с лаборантами продолжал вести педагогическую работу, пока это было возможно. Он стойко переносил трудности военного времени, однако тяжело переживал свое одиночество — летом 1941 г. умерла Надежда Ивановна Бобровская, которая вела его скромное хозяйство.

С начала сентября до половины декабря Ленинград подвергался систематическим массированным бомбардировкам, но и в эти тревожные дни А. А. Ухтомский продолжал регулярно приходить на кафедру и работать. В Главном здании университета не было бомбоубежища, поэтому коридоры в лаборатории обмена веществ были приспособлены таким образом, чтобы с третьего этажа можно было быстро спуститься вниз и там ждать окончания бомбардировки; те же, кто дежурил вечером или ночью, могли ночевать в лаборатории. В сентябре удалось уговорить Алексея Алексеевича спускаться вниз во время налетов, и иногда он это делал.

Мне запомнился один разговор, который состоялся в лаборатории обмена веществ в конце октября в присутствии А. А. Ухтомского и Д. Н. Кашкарова. Речь шла о наступлении немецких войск на Москву. Алексей Алексеевич с большим знанием и убедительно говорил о том, что в Москве, ее окрестностях и в центральной части России сосредоточены огромнейшие ценности русской культуры, без которых нельзя представить культуру советского народа, поэтому необходима упорная борьба и победа, чтобы пресечь неслыханный

591


вандализм фашистов. Все это говорилось взволнованно и с сильной тревогой за будущее нашей страны. Мне казалось, что он страдал не только морально, но и физически.

В ноябре практически прекратилась учебная работа на большинстве кафедр, в том числе и на кафедре физиологии животных, и Алексей Алексеевич стал реже приходить в университет. Примерно в это время он дал согласие выступить на торжественном заседании, посвященном 50-летию со дня сдачи государственных экзаменов В. И. Лениным в Петербургском университете. Это заседание, к которому готовились ректорат, партком, фундаментальная библиотека и факультеты, состоялось 2 декабря 1941 г. Актовый зал был полон, присутствовали студенты, профессорско-преподава-тельский состав, сотрудники университета. С докладами выступили ректор университета А. А. Вознесенский и директор библиотеки И. И. Корель, затем речь произнес А. А. Ухтомский. Он, сказав, что мы, представители Ленинградского университета, в жестокий момент своей жизни и жизни родной страны посвящаем торжественное заседание питомцу нашего университета В. И. Ленину, произнес оптимистическую речь, выслушанную с огромным вниманием и подъемом жителями блокадного города.

К сожалению, это было последнее выступление А. А. Ухтомского перед коллективом Ленинградского университета. В декабре и январе он появлялся в университете очень редко, сведения о его здоровье мы в основном получали от М. М. Шарковой, которая регулярно навещала Алексея Алексеевича.

В январе 1942 г. было решено эвакуировать большинство вузов города вместе с преподавателями и студентами на Северный Кавказ. Но ректор А. А. Вознесенский, будучи исключительно энергичным, волевым и настойчивым человеком, добился, чтобы Ленинградский университет был эвакуирован в Саратов, где функционировал Саратовский университет. Это было дальновидное решение, так как все профессора и преподаватели смогли продолжать педагогическую и научную работу и полностью сохраненный коллектив вернулся в 1944 г. в Ленинград работоспособным.

С конца января 1942 г. ректорат, партком и факультеты были заняты организационными делами — в университете был создан штаб по эвакуации. Начальником эшелона, в котором ехали сотрудники университета, был назначен проф. М. А. Куловский, а обязанности заместителя начальника возложены на меня, как заместителя секретаря парткома ЛГУ. Уезжали из Ленинграда свыше двухсот профессоров,

592


Преподавателей и сотрудников, многие из них эвакуирова-дась с семьями, в связи с этим возникло большое количество вопросов. Профессоров-биологов Д. Н. Дейнеку, С. Д. Львова, О. Н. Радкевич и др., а также меня и многих сотрудников факультета беспокоило, поедет ли А. А. Ухтомский в Саратов и, если не поедет, то кто же останется с ним, больным и фактически одиноким человеком. Примерно в середине февраля я встретила в Главном здании М. М. Шаркову и спросила ее о здоровье и настроении Алексея Алексеевича. Она ответила, что особых изменений нет, но, как ей кажется, он болен и хотел бы видеть кого-либо из лаборатории обмена

веществ.

Побеседовав в парткоме об А. А. Ухтомском, я решила

пойти к нему и постараться уговорить от имени парткома и всех биологов поехать вместе с нами в Саратов. Об этом я рассказала А. А. Вознесенскому, который посоветовал обязательно побывать у Алексея Алексеевича и добавил, что на днях тоже встретится с ним, но в разговоре не будет настаивать на его эвакуации из Ленинграда. Этот вопрос, как сказал А. А. Вознесенский, он должен решить сам.

К Алексею Алексеевичу я пошла с тяжелым чувством, так как не знала, где ему будет лучше — в Ленинграде или Саратове. Встретил он меня приветливо, промолвив: «Хорошо, что ты пришла, а то многие меня письменно извещают о своем отъезде». Затем попросил меня рассказать, что нового в университете и кого я видела из биологов, когда и кто собирается уезжать. Я сообщила о предполагаемой эвакуации и, помню, особенно подробно остановилась на том, кто из профессоров уезжает, перечислив все факультеты и фамилии тех, кого мог знать А. А. Ухтомский; он слушал внимательно. Затем я перешла к основному вопросу, сказав, что партком и биологи поручили мне просить его поехать вместе со всем коллективом университета в Саратов. Алексей Алексеевич ответил, что вряд ли сможет поехать в Саратов, так как ему нездоровится; больше о своей болезни он не говорил. Затем он сказал (это я помню дословно): «Главная причина, почему я не могу уехать отсюда, в том, что здесь прошла вся моя жизнь, мне здесь все дорого и даже стены». И полушутливо, полугрустно добавил: «Я начал работу в университете лаборантом-хранителем; вот вы все уедете, а я буду охранять кафедру и институт». И, сказав далее: «Ты не беспокойся за лабораторию обмена веществ, я буду ее также охранять», — прибавил: «Я подумаю, на днях встречусь с А. А. Вознесенским, и мы обо всем с ним договоримся». На этом мойраз-

593


говор с Алексеем Алексеевичем был закончен. Когда я уходила, то не думала, что это была последняя моя встреча с ним.

Через два-три дня А. А. Ухтомский был в университе и беседовал с А. А. Вознесенским. От секретаря ректора П. Ф. Котловой я в тот же день узнала, что Алексей Алексе евич решил остаться в Ленинграде. При встрече А. А. Вознесенский сказал мне, что жизнью А. А. Ухтомского он рисковать не вправе, и предложил подождать до лета, а если Алексей Алексеевич будет чувствовать себя лучше, чем сейчас, и захочет поехать в Саратов, то все для него будет сделано. Больше этот вопрос не обсуждался. Затем настало время отъезда и устройства в Саратове, на это ушел примерно месяц. В апреле-мае 1942 г. тревожных сведений о состоянии здоровья Алексея Алексеевича не поступало. Летом стало известно, что он серьезно болен. А в первых числах сентября коллектив Ленинградского университета с глубокой скорбью узнал о кончине крупнейшего ученого-мыслителя, замечательного педагога, большого патриота, академика Алексея Алексеевича Ухтомского. Ощущение этой утраты было особенно острым у биологов, в том числе и у меня, поскольку перед нами, естественно, возникал вопрос о том, все ли для него было сделано.

После смерти А. А. Ухтомского ректор университета А. А. Вознесенский поставил перед нами задачу сохранить Физиологический институт, созданный Алексеем Алексеевичем, и продолжить его работы, что будет лучшей памятью о нем. Можно добавить, что за последние десятилетия идеи А. А. Ухтомского приобретают все большее признание не только среди физиологов, но и среди психологов, кибернетиков и других ученых. Дальнейшая их разработка, несомненно, будет большим вкладом в науку и немеркнущей памятью об А. А. Ухтомском — ученом и мыслителе.

ПРИМЕЧАНИЯ

Воспоминания Марии Илларионовны Прохоровой (1901—1993) печатаются по сб. «А. А. Ухтомский в воспоминаниях и письмах» (СПб., 1992).

' Ухтомский А. А. XV Международный конгресс физиологов. М. —Л., 1936, с. 65.


^ С. Е. РУДАШЕВСКИЙ

...I сентября 1931 г. Ленинградский университет. Знаменитая 90-я аудитория биологического факультета. Здесь учились или учили других И.Ф. Пион, И. П. Павлов, И.М. Сеченов, Н. Е. Введенский. Переступив порог исторической аудитории, я, тогда ассистент-физиолог одного из ленинградских вузов, с волнением ожидал начала лекции по общему курсу физиологии человека и животных. Должен был читать проф. А. А. Ухтомский. Встречаться с ним раньше мне не доводилось. Здесь собрались студенты не только биологического, но и ряда других факультетов, научные сотрудники, медики, вольнослушатели.

Прозвенел старинный колокольчик. Тотчас отворилась дверь в аудиторию и вошел, как мне показалось, не профессор, а русский богатырь с картины В. М. Васнецова. С образом богатыря сравнивал я Алексея Алексеевича и в последующие встречи. Более того, этот образ обогащался новыми штрихами. В молодости Ухтомский обладал недюжинной силой. Однажды он рассказал такой эпизод из своих студенческих лет. Среди его университетских однокурсников был немец Розенкранц, из прибалтийских баронов, очень сильный молодой человек, с пренебрежением относившийся ко всему российскому. Ухтомский решил сбить с него спесь, вызвал его на борьбу и вышел победителем.

Одежда Алексея Алексеевича нередко вводила людей в заблуждение. Был такой случай. Имея привычку заблаговременно приходить на собрания, Ухтомский чуть не за час явился на открытие сессии Академии наук СССР. Швейцар, увидев человека в кожаном картузе, черной нагольной овчинной шубе со сборками на поясе (была зима) и кирзовых сапогах, вежливо спросил: «Гражданин, вы не ошиблись? Здесь академики собираются». Вместо ответа Алексей Алексеевич отправился в ближайший сквер и пробыл там до

начала заседания.

В середине 30-х годов в связи с избранием А. А. Ухтом-

595


ского академиком правительство выделило ему автомашину. Как-то в трамвае я встретил Алексея Алексеевича, ехавшего домой после лекции, и недоуменно спросил: «Почему вы не в автомобиле?» «Не нравится мне поездка в машине», — ответил он. Шофер в свою очередь неоднократно жаловался:

«Приеду утром пораньше за академиком, а его и след простыл. Приходится караулить, чтобы отвезти его домой». Зато Алексей Алексеевич охотно предоставлял машину другим.

Внешность Ухтомского гармонировала с его внутренним содержанием. Он был всегда прост, доступен и внимателен к людям. Не имел официальных часов приема, и до лекций, в перерывах и после них можно было зайти к нему и запросто побеседовать по научным и любым житейским вопросам.

Однажды меня поразили его застенчивость. Раздался телефонный звонок в лаборатории электрофизиологии Академии наук СССР, которой в последние годы заведовал Алексей Алексеевич. Я сообщил ему, что его спрашивает приехавшая из Москвы академик Лина Соломоновна Штерн. Он немного помолчал, а затем попросил передать ей ответ, добавив: «Не умею говорить по телефону с женщинами».

...Поздний вечерний час. За окном темно. В лаборатории электрофизиологии АН СССР тишина. Неожиданно послышалась песня в исполнении тенора. Заинтересовавшись певцом, я стал обходить опустевшие комнаты лаборатории. В полуоткрытую дверь кабинета директора я увидел Алексея Алексеевича. Откинувшись на спинку кресла, он полным голосом пел песню времен турецко-болгарской войны, прославляющую русско-болгарское братство.

Работой научной молодежи А. А. Ухтомский руководил также своеобразно. Руководство его носило преимущественно идейный характер и осуществлялось через лекции, доклады, научные семинары на кафедре. Там, где выступал Ухтомский, помещение часто не вмещало всех желающих. Вот почему круг учеников Алексея Алексеевича включает не только его официальных аспирантов и сотрудников.

Бывало и так. Поздно вечером зайдет Алексей Алексеевич в лабораторию во время эксперимента, постоит, посмотрит, посоветует: «А ну-ка, попробуй вот так!» Глядишь, и получился интересный факт. Он часто спрашивал ученика:

«А как ты думаешь?» Ученик с увлечением развивал «свою» теорию. Учитель тонко направлял его мысль. Довольны оставались, как правило, оба. Найти общий язык с ученым всегда было нетрудно.

Алексей Алексеевич любил педагогическую деятельность. Общение со слушателями было для него «светом и радостью».

596


Кроме университета А. А. Ухтомский преподавал физиологию на курсах физического воспитания П. Ф. Лесгафта и в Психоневрологическом институте.

Демократизм ученого привел его в первые же годы Советской власти в ряды строителей новой жизни. В 1920-е годы при университете был создан своеобразный рабочий факультет. Известный проф. С. В. Солдатенков, бывший студент рабфака, сообщил мне следующее:

«Познакомить необычных студентов с университетским естествознанием и его преподаванием университет направил проф. Ухтомского. Он был тогда единственным ученым университета, отличавшимся истинным демократизмом по своим взглядам и образу жизни. Алексей Алексеевич пользовался большим уважением и доверием университетского обслуживающего персонала. В те бурные годы он был избран депутатом Петроградского Совета VI созыва.

... В первой беседе А. А. Ухтомский говорил о науке и об университете глубоко, проникновенно. Не все тогда было понятно, доступно, но чувствовалось, что это нечто большое, важное, нужное.

В том же году А. А. Ухтомский стал постоянным преподавателем физиологии в старшей группе рабочего факультета. Он был для студентов «не на расстоянии». С ним всегда можно было поговорить не только на учебные темы, но и на самые разнообразные — политические, бытовые, исторические. Собеседник-студент всегда чувствовал, что это подлинное внимание, а не любезное выслушивание. Алексей Алексеевич охотно отвечал на вопросы и встречно задавал их своему собеседнику, а на рабочем факультете людей бывалых, взрослых, с житейским опытом находилось немало».

Ухтомский является признанным автором основного закона деятельности нервных центров, известного под названием принципа доминанты. По общеобязательности последний может быть сравним, как отметил сам автор, с законом всемирного тяготения Ньютона. Идея Ухтомского о доминанте , возникшая на чисто физиологической почве и подвергнутая им тщательному экспериментальному анализу в острых опытах на теплокровных животных, зрела в течение многих лет, обогащаясь фактами из литературы (физиологической, философской, психологической, художественной) и жизни.

В этой связи вспоминаются два эпизода, рассказанные Алексеем Алексеевичем. Первый произошел с его дядей (по матери) в 70-х годах XIX в. «Дядя был в то время очень сильный молодой человек, превосходный гимнаст и бегун,

597


только что окончивший правовой факультет университета. Однажды зимой молодой человек направлялся из центра С.-Петербурга на Васильевский остров, к Горному институту. Путь лежал через замерзшую Неву. Проходя в сумерках через эту реку, мимо зимовавших барок, он вспомнил, что в газетах пишут о частых грабежах на Неве около барок, но не придал этому никакого значения. Когда же он возвращался обратно домой, то, проходя мимо тех же барок (напротив Английской набережной, ныне набережная Красного Флота), опять вспомнил о грабежах. При этом он услышал позади себя хруст снега, а повернувшись назад, заметил человека, спускавшегося с набережной на лед. Тогда он ускорил шаги, но по хрусту снега определил, что незнакомец тоже прибавил шаг. Так, все ускоряя и ускоряя шаг, он чувствовал, что незнакомец следует по его пятам. Наконец молодой человек припустился бежать, применив всю свою спортивную технику, но, к изумлению своему, он чувствовал неотступно задыхающегося человека. Вскочив на противоположный берег Невы и завидев вблизи городового, спортсмен остановился и решил принять бой с преследующим его человеком. Последний, взбежав на набережную и еле дыша, прохрипел: «Ох, барин, и бегаете же вы как, я еле успевал за вами». Оказывается, это был старик. Ему нужно было перейти через Неву, и, боясь грабежа, он поджидал на берегу прохожих. Увидев молодого человека, он последовал за ним»1.

Второй эпизод подобного же рода произошел с сокурсником Алексея Алексеевича по университету — упоминавшимся выше студентом Розенкранцем. «Однажды Розенкранц остался работать в физиологической лаборатории на ночь. На другой день утром было обнаружено, что все двери лаборатории раскрыты и в ней никого нет. В комнате между библиотекой и той, где проходят практические занятия по физиологии, полнейший беспорядок. В обе стороны от этой комнаты раскиданы поленья дров, на полу валяется разбитая посуда, разорванные листы бумаги, в полу торчит воткнутый финский нож, принадлежащий Розенкранцу. Позднее пришел в лабораторию и сам Розенкранц, испуганный, страшно бледный, и сразу же спросил: «Не поймали его?» Оказалось, переполох в комнате произвел Розенкранц, борясь с объектом воображения. С вечера он слышал какие-то шорохи в комнате (бегали мыши), которые с наступлением ночи стали сильнее и наконец невыносимыми. Розенкранцу показалось, что в лаборатории находится кто-то посторонний. Тогда он начал кричать притаившемуся незнакомцу: «Выходи, я не боюсь тебя!» — и угрожающе потряс финкой. Неиз-

598


вестный не выходил, и это еще более усиливало подозрение Розенкранца. Тогда он начал кидать поленья к дверям и в сторону библиотеки. Перекидав все дрова, он с силой кинул нож так, что тот воткнулся в пол, и выбежал из лаборатории. Еще долгое время Розенкранц думал, что в лаборатории действительно кто-то был».

Описанные происшествия показывают, как постепенно слагается доминанта; возникнув же, она сама себя подкрепляет даже не относящимися к делу обстоятельствами. Разрушить тогда доминанту бывает очень трудно. Для этого лучше создать другую доминанту. Мании преследования представляют типичные примеры патологических доминант, складывающихся в течение жизни человека, а затем при благоприятных обстоятельствах реализующихся. Алексей Алексеевич, высоко ценя заслуги Фрейда, заметил: «Фрейд был, возможно, глубоко прав, пытаясь путем психоанализа оживить весь путь, по которому слагается доминанта, довести его до сознания и тем самым разрушить его. Сексуальная доминанта у самого Фрейда компрометирует здоровую по существу идею психоанализа».

ПРИМЕЧАНИЯ

Семен Евгеньевич Рудашевский — ученик и сотрудник Ухтомского. Текст печатается по сб. <А. А. Ухтомский в воспоминаниях и письмах» (СПб., 1992).

' Здесь и ниже приводится запись беседы автора с Ухтомским 17 июня 1935 г.





оставить комментарий
страница20/21
Дата23.01.2012
Размер6,29 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   21
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх