Н. Я. Кузнецову icon

Н. Я. Кузнецову


Загрузка...
страницы: 1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   21
вернуться в начало
скачать

^ С. А. КОСИЛОВ

Поступив в 1925 году в Ленинградский государственный университет я, будущий физиолог, интересовался не только физиологией. Я, как и многие студенты, посещал на других отделениях лекции по физике, которые читал О. Д. Хволь-сон, лекции по математике (профессора Фихтенгольца), по механике (Николаи). Эти лекции производили на нас, студентов, очень сильное впечатление и, наверно, никогда полностью не будут забыты. Каждый лектор имел свои яркие индивидуальные особенности, а все вместе они олицетворяли для нас великую, абсолютную ценность — истину и науку.

Когда я впервые услышал лекцию А. А. Ухтомского, меня поразила скрытая под внешней грубоватостыо формы гордость лектора за свой предмет, за то богатство идей и фактов, за могущество науки физиологии человека и животных. И большая увлеченность и нежность звучали в его словах, когда Алексей Алексеевич давал определение своей науки: «Физика и химия живого вещества!» В лекциях А. А. Ухтомского сквозило страстное стремление передать все значение физиологических проблем новому поколению исследователей. Свои лекции, которые А. А. Ухтомский строил наподобие бесед, он как бы продолжал и в личных беседах со студентами. Он не только не избегал тратить время на эти беседы, напротив, мне кажется, он находил в них для себя что-то вдохновляющее.

Встретив в коридоре, он мог начать разговор и для продолжения пригласить к себе на квартиру. Однажды, будучи в гостях у Алексея Алексеевича, я рассказал ему о жизни в деревне, в тех краях, откуда был родом сам Алексей Алексеевич. Я хотел подчеркнуть большие перемены в деревенской жизни. Алексей Алексеевич стал доказывать, что в этой жизни имеется нечто непреходяще ценное. Он рассказал, что часто путешествует по родным местам по висящей на стене карте и что много ценных воспоминаний оживает у него при этом. Вот, вспоминаю, говорил Алексей Алексеевич, свою

560


речку. Бывало после работы, после уборки сена заберешься в сарай на сеновал отдыхать и слышишь, как постепенно вокруг замирают различные звуки, как вся деревня и окрестность засыпает. И на фоне наступившей тишины остается лишь один единственный звук — журчанье речки. Речка не перестает работать и тогда, когда все живое засыпает. Она работает и днем и ночью, и летом и зимой подо льдом. Она так систематически усердно работает тысячи лет и будет продолжать работу тысячелетиями. Зато каков результат такой работы! Огромный результат. Вот у кого следует поучиться, как неотступно и систематично надо работать!

Каждая встреча с А. А. Ухтомским всегда чем-то обогащала. Это было проявлением его огромного педагогического мастерства. Его направляющее влияние испытывали не только студенты, но и молодые и пожилые многоопытные преподаватели и научные работники. Вспоминаю один из эпизодов, который может служить подтверждением сказанному.

Весной 1937 года мне привелось (когда я работал в должности ассистента кафедры физиологии труда) быть исполняющим обязанности секретаря заседания биологического факультета. На заседании обсуждались дипломные работы студентов. Председателем должен был быть А. А. Ухтомский, но он по какой-то причине не мог придти к началу заседания и просил вести работу своего заместителя профессора Валентина Александровича Догеля. Под председательством В. А. Догеля были рассмотрены две дипломные работы. Одна из них была посвящена проблеме приручения лисиц. Эта работа была одобрена и не вызвала дискуссии. Другая же работа оказалась спорной. В этой работе, руководимой профессором Ефимом Семеновичем Лондоном, была поставлена задача: при помощи ангиостомической методики исследовать состав оттекающей из печени собаки крови и получить объяснение происходящих в этом органе биохимических процессов. Студентка, которая выполняла эту работу, овладела сложной методикой аигиостомии, произвела намеченные руководителем опыты, получила данные о составе крови, но основной вопрос о характеристике биохимических процессов в печени она не решила. Об этом сказал и в своем заключении рецензент профессор В. А. Энгельгард. Поскольку поставленная в дипломной работе задача студенткой не была решена, было предложено оценить ее как неудовлетворительную. Рецензент предложил записать в решении, что в работе имеются некоторые интересные оригинальные факты, но поставленная задача не решена, а потому данная работа оценивается на «неудовлетворительно».

561


После окончания докладов и обсуждений президиум заседания вышел из аудитории (дело происходило в гистологической аудитории) в соседнее помещение и здесь мы занялись уточнением формулировок. В это время к нам пришел Алексей Алексеевич. При появлении Алексея Алексеевича все присутствующие почтительно его приветствовали, а В. А. Догель подробно изложил содержание и итоги только что проделанной нами работы. Выслушав весь рапорт, Алексей Алексеевич сел, на минуту задумался, потом обратился к В. А. Энгельгарду и спросил: «Владимир Александрович, Вы действительно полагаете, что в этой дипломной работе имеются некоторые интересные оригинальные факты?» И когда Владимир Александрович подтвердил это, далее Алексей Алексеевич спросил: «Как Вы думаете, можно ли эти интересные факты опубликовать в журнале?» На это Владимир Александрович ответил, что на основании полученных дипломницей фактов может быть написана и опубликована статья. Тогда Алексей Алексеевич сказал примерно следующее: «Давайте условимся о том, как оценивать исследовательские работы, не содержащие решения поставленной задачи. Я бы предложил те работы, которые не дают решения поставленной задачи, но содержат новые интересные научные факты, оценивать как отличные и обязательно публиковать». И в заключение своего высказывания Алексей Алексеевич добавил: «С той же логикой, с которой мы подошли к сегодняшнему случаю, мы бы отказали в научном признании Колумбу, ведь он хотя и открыл новые замечательные факты, а свою задачу не решил».

После этого резюме ни у кого из присутствующих не возникло никаких новых соображений или возражений. Единогласно решили оценить работу студентки на отлично и опубликовать ее данные в специальной статье.

С каким вниманием и отеческой заботой относился Алексей Алексеевич к попыткам творческого развития великого учения о парабиозе, усвоения ритма и доминанты, я убедился, когда к нему на отзыв попала моя диссертация, посвященная изучению проявлений усвоения ритма в двигательной деятельности здорового человека.

Поздним вечером в феврале 1938 года, когда я оставался в лаборатории для завершения срочной работы и полагал, что один во всем помещении Физиологического института, вдруг послышались тяжелые шаги Алексея Алексеевича, широко открылась дверь и в мою комнату вошел он сам.'Усевшись верхом на стуле (лицом к спинке) Алексей Алексеевич начал говорить. Он сказал: «Я прочитал твою работу и счи-

562


таю ее очень ценной. Я долго думал, чем тебя поощрить. У меня была мысль дать тебе денежную премию. Но что такое деньги? Это пыль. Дунь на них и они улетят. Скажем, если ты получишь пятнадцать тысяч, они бесследно улетят». Тут Алексей Алексеевич поднял ладонь, дунул на нее и показал, как улетают мои пятнадцать тысяч. Потом Алексей Алексеевич продолжил: «Я думаю, — сказал он, — для тебя как ученого гораздо интереснее будет продолжение научных исследований. Я еще поработаю для науки лет 10—15. Давай вместе работать. У нас в академической лаборатории будет докторантура. Я думаю, тебе будет интересно поступить к нам и поработать в качестве докторанта». Что я мог ответить Алексею Алексеевичу? Мне казалось, что я неожиданно получил высокую награду за свой труд от великого корифея науки, а может быть, от самой справедливой и беспристрастной науки, и эта награда, это признание и доверие навсегда предопределяют мою научную биографию. Но Алексей Алексеевич продолжал свою речь. «Вот, — сказал он, — возьми эти оттиски моих последних статей. Прочитай их, а потом сообщи о них свое мнение». И он дал мне две свои статьи: «Университетская школа физиологии в Ленинграде за 20 лет советской жизни» и «Из истории учения о нервном торможении». На каждой была трогательная памятная надпись.

Я несколько раз перечитал эти статьи. Несколько раз я порывался сообщить Алексею Алексеевичу свое мнение о них. Но я подавлял свои первые порывы. Я не хотел показаться легкомысленным. Мне было трудно готовиться к беседе с Алексеем Алексеевичем, я сознавал, что меня пригласил на беседу мудрец, не имеющий себе равных среди ученых современников. Но через две недели после памятного разговора я все же решился пойти к Алексею Алексеевичу и рассказать ему, как я понимаю его статьи и его научное направление. Я многое хотел сказать. А главное, что я был намерен подчеркнуть, это то, что в его статьях я усматриваю программу собственных исследований на долгие годы, если они мне будут отведены судьбой.

Я отправился к Алексею Алексеевичу и не знал, что меня ждет еще один поучительный урок. Я выбрал для беседы с Алексеем Алексеевичем момент, когда он пришел в свой кабинет после окончания лекции. Войдя к нему, я сказал, что прочитал его статьи и пришел рассказать свое впечатление. Алексей Алексеевич сказал, что ему очень интересно познакомиться с моим впечатлением.

Я начал было излагать то, что усвоил из прочитанных

563


статей, но Алексей Алексеевич перебил меня вопросом: «Ты, конечно, написал все, что собираешься мне сказать?» Я же не считал необходимым написать свое мнение и свои мысли по поводу статей. Тогда Алексей Алексеевич разъяснил, что такое сообщение, которое я собираюсь сделать, обязательно надо представить в письменном виде. Алексей Алексеевич иронически заметил, что если я могу в беглой беседе обсуждать такие вопросы, то он должен видеть перед собой текст с изложением мыслей и думать над их значением для науки.

После этого я отправился писать свои соображения о значении статей своего учителя. Я написал свои заметки в виде пунктов программы научных исследований для меня или для тех, кто будет на моем месте. Связав то, что необходимо выполнить в развитие идей А. А. Ухтомского, с уже сделанными собственными попытками, я намечал для себя жизненную программу исследований. Когда я через неделю пришел со своей программой, Алексей Алексеевич взял у меня рукопись и велел зайти к нему через неделю. В назначенный срок я пришел и получил свою рукопись с пометками на полях.

В моей рукописи были сформулированы навеянные статьями А. А. Ухтомского вопросы для разработки физиологических закономерностей трудовых процессов.

Первый вопрос был о соотношении между рефлекторными актами в низших сегментах и дальновидными реакциями головных ганглиев. Мной был использован как пример собственный фактический материал по изучению изменений координации движений в процессе врабатывания. Я писал:

«Можно предполагать, что первые движения в рабочем цикле находятся в более тесной зависимости от высших отделов центральной нервной системы. Затем, по мере врабатывания все большую роль начинают играть рефлекторные акты низших сегментов. Но характер этих актов существенно изменен, благодаря предшествовавшему преобладанию высших отделов ЦНС. Наблюдавшийся факт перехода от умеренных скоростей при поднятии груза к повышенным скоростям, вопреки близорукому принципу экономии усилия, может служить отправным пунктом дальнейших опытов».

Последнюю фразу в этом фрагменте Алексей Алексеевич жирно подчеркнул и написал к ней следующее примечание:

«Великолепная тема или, лучше сказать, проблема на многие годы для ряда сработавшихся сотрудников! Тут множество расходящихся путей и вопросов с разнообразной методикой! Очень добро было бы, если бы принялся за эти вопросы наш коллектив и, в особенности, ты с твоими ближайшими!.. Законы взаимодействия дальнозорких рефлексов на расстоя-

564


нии (в пространстве и времени) с короткими рефлексами более низших этажей — это, можно сказать, вся почти физиология поведения. Нет в физиологии более острых и более важных вопросов!» <...>

Второй вопрос был такой: возрастающая дееспособность и возрастающая способность к оперативному покою как две стороны одного и того же биологического достижения. Третий вопрос: как освещается механизм «временной связи» Павлова с точки зрения истории оформления физиологического эффекта в микроинтервалах времени и под последовательным влиянием нервных импульсов. Четвертый вопрос казался упражнения антагонистически и синергетически работающих мышечных групп, пятый же — следовых возбуждений и изменения остаточной деятельности в нервных центрах человека.

Ко всему этому наброску схематического плана научных исследований А. А. Ухтомский сделал примечание: «Если есть возможность включить в дело элементы всех намеченных проблем, то было бы хорошо. Наблюдения 4-го отдела можно, конечно, включить попутно в предыдущие. Что касается трех первых, первая и третья проблематика органически идут, как правило, на „временных связях". Изучая оформление результатов от этих последних, одновременно будем иметь все новые и новые живые примеры конфликтов коротких рефлексов с рефлексами на расстояние! Вторая проблема самостоятельна и требовала бы надолго специального поглощения собою всего внимания исследователей! Л. У.

30.111.1938s:

В течение трех с половиной десятилетий, прошедших с момента, когда А. А. Ухтомский писал приведенные выше строки, его идея о закономерностях физиологии труда и идеи его последователей продолжали развиваться, способствуя решению ряда важнейших задач оптимизации условий труда.

ПРИМЕЧАНИЯ

Воспоминания С. А. Косилова печатаются впервые (с небольшими сокращениями).


^ М. Г. ЦЫБИНА-РЕЙС

Тринадцатая аудитория. С лестницы входишь в помещение перед аудиторией. Направо у окна длинный бак с лягушками, откуда доносится приглушенное кваканье, какое-то движение, всплеск. Прямо — коридор, налево — дверь в аудиторию.

Аудитория не очень большая, скамьи поднимаются лестницей. Против них кафедра, похожая на длинный прилавок. Против входной двери, вдоль стенки, окна выходят на Менделеевскую линию в сад.

Во время чтения лекций Алексей Алексеевич медленно ходит туда и обратно вдоль кафедры. В памяти встает его крупная фигура с характерным профилем.

Лекции Алексея Алексеевича слушаешь с напряженным вниманием, стараешься не потерять логику мышления. Это как рассуждение вслух: факты, теоретические рассуждения, их критика и выделение основных положений, которые Алексей Алексеевич подчеркивает иногда повышением голоса. Ты как бы вместе следуешь за его размышлениями. <.. .>

Мы знали, что Алексей Алексеевич к каждой лекции готовится заново, обогащает ее новьми материалами. Существовал неписаный запрет беспокоить Алексея Алексеевича каким-либо вопросом накануне лекции.

И еще одно: нередко акцент, поставленный на том или ином вопросе, прокладывал путь к вопросам морали. Так, например, взгляд в физиологии на течение физиологических процессов по пути наименьшего сопротивления, «стремление к покою». Раскрывая несостоятельность этой концепции с физиологической точки зрения, Алексей Алексеевич одновременно подчеркивает свою нелюбовь к пути наименьшего сопротивления в жизни вообще.

Или вот еще один пример, запомнившийся мне почти дословно. Лекцию о рецепторах на расстоянии Алексей Алексеевич закончил так: «Есть у нас еще один рецептор на расстоянии, это совесть, — и растянул по слогам: — со-ве-сть,

566


все ведать, собирать по смутным предчувствиям, о-чень чуткий рецептор на расстоянии».

Алексей Алексеевич говорил, что мы воспринимаем мир таковым, каковы мы сами. Сам Алексей Алексеевич удивительно внимательно, бережно относится к нам, студентам, как к личностям. Видел в каждом из нас что-то хорошее. Мы для него не были безразличны, безлики. Это невольно поднимало нас, делало требовательнее к себе, заставляло с большим уважением относиться к товарищам, видеть людей с хорошей стороны.

Так крепла наша дружба, которая сохранилась между многими из нас вот уже полвека...

Петергоф. Впервые я узнала Алексея Алексеевича как руководителя лабораторной научной работой в лаборатории Нового Петергофа.

Я проходила летнюю практику после второго курса летом 1923 года в Александрии, где тогда находилась лаборатория физиологии животных.

Вначале нами руководил М. И. Виноградов. Алексей Алексеевич приехал среди лета.

Нас, студентов-физиологов было всего двое: А. Бауман и я. Лаборатория помещалась в одной из служебных дворцовых построек: среди этих построек размещалась еще, если мне память не изменяет, лаборатория физиологии растений и помещения, где жили студенты и сотрудники лабораторий.

Мне была поручена самостоятельная тема: «Влияние стрихнина на головастиков в различных стадиях их развития». В памяти от тех далеких дней сохранилось: поэзия дворцового парка Александрия, радость от сознания сопричастности в науке и первые впечатления от узнавания Алексея Алексеевича. До сих пор почему-то особенно четко запечатлелась первая встреча с ним в лаборатории.

Лаборатория в Петергофе — это небольшое светлое помещение на первом этаже. Два стола, шкаф с химикалиями, диван. Блики от солнечного света и зелени от окон.

К тому моменту, когда приехал Алексей Алексеевич, я отсутствовала около десяти дней в связи с серьезной болезнью моей матери. По возвращении я подошла к Алексею Алексеевичу, чтобы объяснить причину своей отлучки, сказала, что у меня мама была больна. Видимо, в первое мгновение Алексею Алексеевичу послышалось что-то другое, может быть «умерла». Глаза его сделались испуганными, круглыми-круглыми, но в следующий момент он, видимо, понял, что ослышался, выражение изменилось, стало спокойным. Алексей Алексеевич в общении с людьми не ограничивался

567


холодным вежливым вниманием, он сопереживал то, что ему говорил человек.

Алексей Алексеевич сел на диван, а я стала готовиться к опыту, и задал мне несколько вопросов по теории парабиоза, предварив вопрос такой фразой: «Простите за экзаменационный вопрос», и удовлетворившись ответом, предложил рассказать, что я получила, и показать опыт. После моей демонстрации заметил: «Да, Вы овладели явлением». Почему я остановилась на выражении «владеть явлением»?

Алексей Алексеевич считал, что о факте можно говорить, когда владеешь явлением, а это значит — быть в состоянии воспроизвести его в любое время, по первому требованию.

Кстати сказать, Алексей Алексеевич не одобрял поспешность в опубликовании работ.

Что я могу еще рассказать об этом периоде? Когда я попыталась обратиться к воспоминаниям, мне в первый момент это показалось легко: разве можно забыть Алексея Алексеевича? Но вдруг обнаружилось, что это очень трудно. Трудно собрать конкретные факты, конкретные слова. Дневников, к сожалению, я не вела. В ту пору я, видимо, была еще слишком молода и незрела, чтобы в полной мере понять и сознательно воспринять все то, что могло дать общение с таким человеком, как Алексей Алексеевич. Это было скорее интуитивное восприятие его богатого духовного облика. Вместе с тем огромное уважение к нему удерживало меня на почтительной дистанции.

Помню, Алексей Алексеевич как-то шел по парку с сотрудницей кафедры физиологии растений. Беседа велась непринужденно, даже в шутливой форме, и я в душе удивилась, как это она может так запросто разговаривать с Алексеем Алексеевичем. Сама я тогда была поглощена своими головастиками и считала своим долгом как можно полнее использовать время в лаборатории, раз уж мне выпало счастье тут работать. Очень плохо почему-то помню бытовую сторону нашего пребывания в Петергофе. Видимо, она меня мало интересовала. Мы, студентки, жили в мансарде одной из небольших служебных построек. Освещение было керосиновое. Совершенно не помню, как было организовано питание и было ли вообще организовано оно? Скорее всего, это была вариация на тему «картошка». Ели мы в столовой, т. е. отдельном помещении с простыми столами. Так как это была вторая половина лета, а освещение было скудное, то ужинали мы уже в сумерках или полумраке. Здесь после работы в лаборатории мы за ужином часто встречались с Алексеем Алексеевичем.

568


Запомнилось, что Алексей Алексеевич приходил к столу с бутылкой постного масла, которым старался с нами поделиться, а мы выискивали предлоги от этого уклониться, что однако было не так-то легко и не всегда удавалось. После ужина темными аллеями парка расходились по домам.

После четвертого курса, когда я уже работала по физиологии труда в лаборатории на заводе «Красный Треугольник» (1925 г.), вечерами я начала работать в физиологической лаборатории Университета над дипломной работой под научным руководством Алексея Алексеевича. Тема дипломной работы гласила: «Материалы к учению о периэлектрото-не». Защитила я ее в 1928 году...

Из тринадцатой аудитории дверь за кафедрой вела в комнату, в которой проводились демонстрации опытов к лекциям, а за ней следовало длинное, тогда довольно холодное помещение со сводчатыми потолками, характерными для построек петровского времени. Частично оно было разгорожено шкафами. Вдоль стен шкафы с приборами, портреты ученых, тут же вытяжной шкаф. В конце этого помещения находился отдельный тупичок — небольшое изолированное помещение, уставленное шкафами с книгами. Здесь же диван и рабочий стол. Это уголок Алексея Алексеевича.

В лаборатории проводились практические занятия, семинары, в ней же стояли столы с установками Приборов тех, кто работал над самостоятельной научной темой.

По ходу работы мы ближе узнавали взгляды и требования Алексея Алексеевича в отношении проведения научной работы.

Прежде всего, конечно, абсолютная научная честность.

И еще: Алексей Алексеевич не разрешал выбрасывать результат «неудавшегося» опыта. Бывает ведь так — получишь результат, который противоречит всему полученному ранее, и подумаешь: наверное, какая-нибудь ошибка и захочешь его выбросить. Но если нет никаких объективных причин сомневаться в технике проведения эксперимента, любой «неудавшийся» опыт сохраняется, пусть это даже единичный случай, исключение, так как то, чему мы сейчас не находим объяснение, может стать впоследствии толчком к новому открытию. <...>

Как-то во время работы над дипломной темой в печати появилась статья по теме, и частично по полученным результатам, близкая к разрабатываемому мною вопросу. Алексей Алексеевич сказал, что в таких случаях никогда не следует огорчаться, так как это даже хорошо, когда два исследователя, независимо друг от друга, приходят к одинаковым

569


результатам, так как этим подтверждается истина, а в науке важна истина, и не личные интересы.

Излагать материал Алексей Алексеевич советовал сжато и привел такой пример (может быть, я его передам не совсем точно). Одному ученому (фамилию сейчас не помню) принесли на просмотр работу — он вернул ее и велел сократить вдвое. Затем вторично вернул рукопись и еще велел сократить вдвое. В третий раз — опять велел сократить вдвое. В четвертый раз принял работу.

Общение Алексея Алексеевича с нами, студентами, не ограничивалось стенами университета. Иногда мы приходили к нему домой. Поводы к тому были разные: обсуждение плана работы или полученного практического результата по физиологии труда на заводе, или же исправление глав, подготавливаемых для печати записей лекций — в этой работе участвовала целая группа студентов. Иногда мы просто приходили к Алексею Алексеевичу за советом с волновавшими нас вопросами.

Но, несмотря на то, что Алексей Алексеевич был для нас так доступен, решиться пойти к нему мне всегда стоило душевного напряжения из-за огромного к нему уважения и бережного отношения к его времени. Помню, поднимаешься по лестнице и стоишь у двери с бьющимся сердцем, прежде чем постучать. Часто дверь открывал сам Алексей Алексеевич. Слышишь сперва его медленные шаги, затем дверь открывается, вырисовывается его фигура с керосиновой лампой в руке.

Встречает Алексей Алексеевич всегда приветливо. Входишь в переднюю, оттуда в комнату.

Жил Алексей Алексеевич очень скромно и просто. В комнате полумрак. В глубине угадывается стол, заваленный книгами, кожаный диван, дверь во вторую комнату. Сразу у входа из передней простая железная кровать, покрытая простым одеялом. Временами Алексей Алексеевич прихварывал. Тогда он беседовал полулежа на кровати, укрытый полушубком. Рядом с кроватью стоял еще небольшой стол, тоже с книгами и журналами и на столе та самая простая, кажется, десятилинейная керосиновая лампа с самодельным картонным абажуром. Я как-то спросила Алексея Алексеевича, почему он не пользуется электричеством. Он шутя ответил, что поссорился с электротоком.

Часто разговор переносился на кухню. Здесь хозяйничала Надежда Ивановна, старушка, которая вела хозяйство Алексея Алексеевича и всячески о нем заботилась и к которой Алексей Алексеевич был очень привязан.

570


На столе появлялись чай и варенье, ставилось это по-домашнему просто. Тут же присутствовал серый кот Васька, любимец Алексея Алексеевича. Алексей Алексеевич говорил, что кошки не менее привязчивы, чем собаки, но более обидчивы и требовательны.

Разговор уходил за рамки физиологии. <...> Сейчас мне трудно дословно вспомнить содержание бесед. Трудно отделить, что было воспринято из лекций, из напечатанных работ, из личного общения. Но <...> каждый раз, когда я уходила от Алексея Алексеевича, появлялось ощущение приподнятости, как будто ты стал в чем-то богаче.

Алексей Алексеевич был для меня как бы эталоном совести. Хочешь совершить какой-нибудь поступок и невольно спросишь себя, как отнесся бы к этому Алексей Алексеевич. Между прочим, Алексей Алексеевич говорил: «Если хочешь побороть в себе отрицательную доминанту, не надо с нею бороться в „лоб", надо создать другую доминанту.

В статье «Доминанта как фактор поведения» есть такая фраза: «Мы не наблюдатели, а участники бытия. Наше поведение — труд».

Теперь иногда в газетах читаешь о воспитательной работе среди студентов, уносишься мысленно к своему студенческому прошлому и видишь ту титаническую работу, которую Алексей Алексеевич совершал прежде всего над собою — по воплощению в себе тех черт человеческой личности, которые он считал единственно ценными. В этом была главная сила его морального воздействия. Видишь тот кропотливый и многогранный труд, который он вкладывал в наше воспитание.

ПРИМЕЧАНИЯ

Воспоминания М. Г. Цыбиной-Рейс печатаются впервые (с небольшими сокращениями).


^ М. В.КИРЗОН

Слово «учитель» сопутствует человеческому обществу. Учитель — это пророк, создатель нового религиозного учения на древнем Востоке, глава философской школы в античную эпоху и во времена арабского классицизма. Учитель — это мастер цеха, хранитель ремесленного искусства, это творец — художник, скульптор и архитектор, передающий свои навыки и свой стиль ученикам. Учитель — это теоретик и вождь революционного движения. И, наконец, учитель — это старший, много знающий, опытный ученый, вводящий и посвящающий молодого человека в науку.

Почетного и уважаемого титула учителя в науке заслуживают далеко не многие ученые. Помимо глубокой эрудиции, широты взглядов, неоценимого опыта, учитель в науке — это личность, своим обаянием, любовью к ученикам, невысокомерным, ненавязчивым стремлением передавать знания и идеи привлекающая к себе и объединяющая своих последователей вокруг себя или в орбите научной школы. Именно таким учителем был Алексей Алексеевич Ухтомский.

В середине 20-х годов, когда я был студентом Ленинградского университета, А, А. Ухтомский был одним из любимых профессоров биологического факультета. В те годы кроме общего курса физиологии животных для всех студентов-биологов он читал для нас, будущих физиологов, физиологию нервно-мышечной и центральной нервной системы, а также физиологию органов чувств. В пределах этих курсов он выделил ту часть, названную им физиологией двигательного аппарата, по которой им была написана монография под тем же названием 1. Такого курса, насколько мне известно, нигде раньше не читалось, и предназначался он для тех, кто должен был специализироваться по физиологии труда.

В те годы мы имели возможность сравнивать лекции Ухтомского с лекциями других замечательных ученых и преподавателей. Многие из нас слушали курс по ботанике В. Л. Комарова, а некоторые ходили на лекции Е. В. Тарле

572


по истории Великой Французской революции и ездили на Выборгскую сторону в Военно-медицинскую академию, где блистал И. П. Павлов. При свободном посещении занятий и так называемой предметной системе сдачи экзаменов это нам удавалось без ущерба для нашего основного дела. Мы не сходились в оценках лекций всех этих профессоров, но лекции Ухтомского, несмотря на трудность их восприятия, были дороги нам за богатое, глубокое содержание и стройную логику изложения, не говоря уже о личном обаянии Алексея

Алексеевича.

Обычно каждая лекция Ухтомского представляла собой

развертывание какой-то одной научной идеи. Чем больше содержание излагаемого материала отражало его собственный интерес исследователя, тем строже была логическая сторона лекции. И при том, что мы с трудом усваивали большой и сложный материал, эта логика в канве изложения доставляла нам настоящее интеллектуальное удовлетворение, особенно после того, как дома удавалось лучше разобраться во всем

по своим записям.

Слушание лекции Алексея Алексеевича требовало постоянного напряженного внимания. Это требовалось еще и потому, что нередко глубокий смысл излагаемого не был выражен «открыто» и, значит, его надо было уловить самому. Вместе с тем стоило отвлечься даже на короткое время, как затем только огромным усилием внимания и мысли удавалось вновь войти в колею излагаемого.

Видимо, именно потому, что Алексей Алексеевич всегда был поглощен желанием использовать заготовленное в лекции очень большое количество фактов и соображений, а также стремлением к убедительной логике изложения, он не любил прерывать ход лекций демонстрациями. Иван Алексеевич Ветюков, который готовил эти демонстрации, время от времени приоткрывал дверь из препараторской в аудиторию и, несмело просовывая голову, давал понять, что все готово. Но Алексей Алексеевич обычно отмахивался, продолжая читать лекцию, и демонстрация откладывалась до ее окончания.

А. А. Ухтомский вообще не любил обрывать лекцию, пока не завершал изложение очередного вопроса. Поэтому если позволяло расписание занятий, он заканчивал чтение лекции с большим опозданием. По этой же причине для него и для нас раздолье начиналось в июне, а иногда даже в июле, когда никаких других лекций уже не было. Теперь он получал полную возможность обстоятельно и «до конца» развивать очередной раздел или тему своего курса. В это время года на лекции Алексея Алексеевича съезжались слушатели

573


«со стороны», и среди них было немало научных работников, аспирантов и бывших питомцев университета, которые приходили на лекции повторно.

Обычно в эту пору Алексей Алексеевич излагал физиологию коры больших полушарий и органов чувств — любимые им разделы курса физиологии центральной нервной системы. Из студентов в аудитории оставались те, у кого прочно закрепилась увлеченность этим оригинально читаемым и богатым по материалу разделом курса, да и жаль было обрывать слушание лекций, как жаль бывает расставаться с интересным собеседником или с захватывающей книгой.

Когда я сам начинал читать лекции в вузе, я получил возможность ознакомиться с лекционными тетрадями Алексея Алексеевича, которыми он давал пользоваться. Они представляли собой свидетельство удивительно большой и продуманной работы при подготовке к каждой лекции. Записи конспектов имели порядковые номера и велись чернилами нескольких цветов так, что это обнаруживало субординацию излагаемых фактов и положений. Все наиболее важное формулировалось полностью, подчеркивалось или выделялось знаками на полях. Особенно привлекали внимание даты, цифры и целые таблицы, а главное схемы, множество схем, которые во время лекции перерисовывались цветными мелками на доску. У меня сложилось впечатление, что каждый или почти каждый год Алексей Алексеевич возобновлял тетради с конспектами или существенно дополнял их, вклеивая в старые записи новый материал. Все это, несомненно, говорило о любовном и уважительном отношении к своим слушателям, о щедрости в стремлении передать им свои огромные знания, плод многолетнего труда и мысли.

Мы знали, что лекционные таблицы, которыми пользовался Алексей Алексеевич, создавались им самим, но мы едва ли представляли себе, сколько для этого требовалось труда, вкуса и выдумки. Мне доводилось видеть этот процесс изготовления таблиц у него дома. Я заставал его полулежащим на полу над листами ватмана, окруженным флаконами разноцветной туши, кисточками и предварительными набросками схем. Как известно, Ухтомский был хорошим рисовальщиком. Я видел его портреты, выписанные маслом на кусках холста или картона с большой тщательностью. Иногда акварелью он рисовал озорные или довольно ядовитые шаржи на именитых, но не очень уважаемых им людей из ученой братии. Сделанные им учебные таблицы отличались особой красотой линий, наглядным расположением деталей схемы, искусным подбором цветов для обозначения чустви-

574


тельных или двигательных путей и мозговых ядер с изящными надписями, выполненными рукописным шрифтом. Позднее мы убеждались в том, что эти таблицы иногда были скомбинированы по многим разным источникам, а часто были оригинальными. Не менее яркими, наглядными и изящными были рисунки, которые Алексей Алексеевич делал цветными мелками. Они быстро поялялись на доске, дополняясь по мере изложения материала, а сам процесс рисования совершался вдохновенно и, видимо, удовлетворял эстетическую потребность лектора.

Мы учились у Ухтомского мастерству читать лекции с подъемом, но без ложного пафоса, с предельной отдачей перед слушателями, пользуясь чистым и красивым русским языком, не засоренным иностранными терминами. И он любил это свое первейшее дело университетского лектора. Он скучал, когда заканчивался его курс в весеннем семестре.

Алексей Алексеевич неохотно отвечал на вопросы во время самой лекции, видимо, по той же причине, которая заставляла его откладывать демонстрации. Зато после лекции небольшое число слушателей сопровождало его до «загона», как мы называли его кабинетик, отгороженный внутри комнаты для практикума. Здесь собирались любящие и любознательные, и здесь шла непринужденная беседа по поводу прослушанной лекции, при этом затрагивались более трудные и более общие научные вопросы. Часто Ухтомский, освобождаясь от напряжения, переходил на шутку, подтрунивая над кем-нибудь из собеседников, однако, его шутки всегда были незлобивыми и нередко содержали поучительный подтекст.

В одну из таких встреч после лекции, посвященной дыхательному центру продолговатого мозга, когда мы, его аспиранты, повторно слушали его курс, беседа коснулась механизма действия углекислоты на этот центр. Алексей Алексеевич, живой и остроумный собеседник, рассказал нам, как на экзамене один студент на вопрос о том, как осуществляется автоматизм работы дыхательного центра, неуверенно прошептал что-то об углекислоте. На следующий вопрос о том, как же отвечающий представляет себе появление и действие С02, незадачливый студент затруднился удовлетворить столь чрезмерную любознательность профессора. Тогда Алексей Алексеевич, желая помочь студенту, спросил его, не похож ли этот процесс на появление пузырьков газа в газированной воде, когда откупоривают бутылку. Студент поспешил схватиться за эту спасительную соломинку и охотно признался, что, пожалуй, он именно так и представляет себе

575


процесс диффузии СОз, выходящей из крови, чтобы поддержать автоматизм дыхательного центра. После небольшой паузы лицо Алексея Алексеевича осветилось лукавой улыбкой, и он закончил свой рассказ ироническим замечанием о том, что, быть может, нагляднее и убедительнее подобного понимания процесса диффузии СО-г из крови ничего нет, а наши гипотезы подчас напоминают подобное наивное объяснение

процессов.

Весьма характерной для Алексея Алексеевича как добросовестного и любящего свое дело преподавателя была его реакция на введение так называемого «бригадного метода преподавания». В то время лекции были сведены к минимуму и предполагалось, что студенты по указанным источникам самостоятельно осваивают материал предмета, отчитываясь у преподавателя на семинарских занятиях. Сам по себе хороший замысел был быстро извращен, и часто зачеты студентов сводились к «коллективной» беседе с преподавателем, в которой трудно было оценить знания отдельного студента. Алексей Алексеевич, понимая, что этот новый метод бьет мимо цели, составил задачник по физиологии, требуя решения задач на зачете. Задачи относились, в частности, к газовому обмену крови и связанным с ним процессом кровообращения и легочного дыхания. Подобный необычный прием, естественно, способствовал усвоению основных сведений по физиологии, без которых было немыслимо решать предлагаемые задачи.

В середине 20-х годов, когда мы слушали лекции и сдавали экзамены Алексею Алексеевичу, мы были лишены нужных для этого руководств. Вместе с этим мы понимали: лекции Ухтомского содержали преимущественно новый научный материал или материал классической физиологии, настолько оригинально скомпонованный и поданный, что в лучшем случае в руководствах или монографиях можно найти лишь малую его часть. Весь наш курс (около 50 человек) впервые в стране готовился по специальности физиология труда, и нам особенно был важен раздел по физиологии двигательного аппарата, который Ухтомский рассматривал в качестве вводного к ряду дисциплин университетского образования, посвященных изучению трудового процесса.

Мы настойчиво и многократно просили. Алексея Алексеевича написать и издать курс лекций по этому разделу. Наконец он согласился это сделать при условии, что мы представим ему наши обработанные лекционные записи. И хотя он уверял нас потом, когда книга вышла, что без наших записок он не смог бы изложить свои лекции, мы, конечно, поняли,

576


коль малое значение для него имели наши довольно наивные конспекты. Вероятно, наш труд был формой разумного Поощрения Алексеем Алексеевичем в нас стремления к очень Серьезной проработке материала прослушанных лекций, ко-|торая требовала знакомства со многими руководствами, мо-дографиями и анатомическими атласами по центральной |вервной системе. Каждые двое или трое работавших над за-1цисками после тщательного продумывания написанного пе-| редавали текст другим для повторного чтения и редактирова-' ния. Совсем не трудно понять, как полезно для нас оказа-| лось все это и как умно Ухтомский использовал свою

педагогическую интуицию.

Алексей Алексеевич был удивительным собеседником — живым, интересным, всегда содержательным, никогда не навязчивым, а главное — знавшим секрет того, как лучше овладеть вниманием и затронуть душевные струны человека. Разговоры с людьми, к тому же самыми разными, видимо, были его человеческой потребностью не только потому, что они облегчали его одиночество, но и потому, что богатство и глубина его разносторонних знаний и его внутренней, душевной, жизни нуждались в «освобождении» перед другим собеседником.

Мы никогда не чувствовали опасений Алексея Алексеевича о том, что его оригинальные суждения будут кем-то заимствованы, и он с большой щедростью делился своими мыслями и замыслами. Но была одна особенность его бесед со своими учениками, которая немало нас удивляла. Мы не понимали, почему, высказывая свои суждения, он требовал, чтобы мы, юнцы в жизни и науке, выражали свое мнение по поводу его соображений и идей. Он делал это вполне серьезно, без проявления своего превосходства и отнюдь не стремясь показать бедность нашей мысли, ее незрелость. Позднее, будучи уже университетским преподавателем и общаясь со своими слушателями, дипломниками и аспирантами, я, к большому удивлению своих учеников и близких, поступал таким же образом. Сперва, не понимая этого, я подражал своему учителю, но потом вполне осознанным стало желание услышать «свежую» мысль, не ограниченную уже привитыми мнениями, а тем более догмами. В этой молодой мысли часто обнаруживались неожиданный и интересный угол зрения и оригинальные подходы, всегда продуктивные для обдумывания нового замысла или толкования нового факта. Много позднее, когда мы были более зрелыми исследователями и преподавателями, Ухтомский продолжал присылать нам оттиски своих новых публикаций, настойчиво требуя

отозваться на них.

19 Заказ 436

577


Надо сказать, что в беседах у себя дома Алексей Алексеевич как учитель раскрывался гораздо полнее, чем в своих публичных научных выступлениях. Обычно он приглашал к себе на вечер и если был утомлен, то оставался в постели одетым и прикрытым своим романовским полушубком, так как зимой у него в квартире не всегда было достаточно тепло, а в ногах у него, сибаритски развалясь, спал любимый кот Васька, полный сознания своей независимости от гостя и своего исключительного положения фаворита при хозяине дома. После того как в первые минуты снималась накипь последнего дня с его тревогами и огорчениями, начиналась все более спокойная беседа. Обычно она не была строго тематической и перекидывалась с одного предмета на другой, но чаще она подчинялась текущему интересу самого Алексея Алексеевича, так как создатель учения о доминанте сам был почти всегда захвачен очередной доминантой своих научных и философских размышлений. Когда я задавал вопрос, интересовавший меня, он, будто не расслышав, продолжал вести разговор на другую тему и только через некоторое время возвращался к моему вопросу, отвечая на него издалека и много шире, чем это предполагалось. Бывали случаи, что он продолжал обсуждение заданного вопроса уже при следующих встречах, когда, казалось бы, должен был забыть о нем. Но теперь ответ его обогащался смежным и, может быть, более важными данными и соображениями. В этом, надо думать, проявлялось его предельное внимание к интересам своего ученика.

После бесед с Алексеем Алексеевичем, продолжавшихся по многу часов, я уходил от него в состоянии, которое трудно назвать иначе, как опьянением. Запомнились белые ночи Ленинграда, когда, возвращаясь пешком с Васильевского острова, я метался от одного уже разведенного моста через Неву к другому, чтобы проскочить на Петроградскую сторону. Прошедшая беседа продолжала будоражить: богатство идей Алексея Алексеевича, неожиданность угла зрения в обсуждаемых вопросах, всегда поражающая глубина мыслей — все это волновало, и часто казалось, что бунту противоречий в голове не будет конца. Надо было, придя домой, записать хотя бы главное в этой беседе, чтобы успокоиться и уснуть.

Ухтомский как ученый и мыслитель привлекал к себе и видных ученых 20-х и 30-х годов. Я знаю по его рассказам, какие длительные и, надо думать, обоюдно интересные беседы вел Алексей Алексеевич с А. Д. Сперанским, К. М. Быковым, Д. Н. Насоновым и другими своими современниками, оставившими заметный след в нашей отечественной науке.

578


Не исключено, что в личных архивах всех тех, кто был его собеседником по научным и общефилософским вопросам и кто переписывался с ним, сохранилось немало материалов, которые могут разъяснить или открыть нам новые мысли и идеи Ухтомского. Жаль, что дружеское научное общение Алексея Алексеевича с Л. А. Орбели ограничилось, судя по рассказам Ухтомского, их молодыми годами, когда они с рядом других физиологов организовывали так называемые «Физиологические беседы», послужившие основой для создания Общества физиологов, биохимиков и фармакологов в нашей стране. Если бы дружба этих талантливых советских физиологов продолжалась и в годы их научной зрелости, как много это могло бы дать нам, их наследникам и почитателям!

Все то же желание поделиться новыми мыслями со своими учениками, возможно, желание уяснить их для себя или побудить ученика к реализации этих мыслей в эксперименте часто вело к тому, что Алексей Алексеевич посылал письма, в которых излагал идеи и экспериментальные замыслы, во

многом опережавшие свое время.

Еще одна весьма характерная черта Ухтомского как научного руководителя выражалась в том, что он никогда не требовал от нас быстрой публикации полученных результатов. Он считал, что они должны быть основательно продуманы, сопоставлены с близкими по смыслу явлениями и серьезно соотнесены с более глубокими общими положениями. В этой связи мне припоминается поучительный случай. Один из нас, его аспирантов, принес ему сразу два сообщения, подготовленных к печати. Автор был убежден в полной завершенности своих статей. Алексей Алексеевич, прочитав их и явно неудовлетворенный, вернул статьи аспиранту, упрекнув его

при этом в «поносе мыслей».

Он не любил таких публикаций в печати, которые ограничивались сообщениями только фактов, найденных исследователем, но не связанных единой и стоящей идеей. И если автор, представивший подобную статью, был с точки зрения Алексея Алексеевича безнадежен, чтобы изложить материал в должном виде, он оставлял ее у себя и писал заново. Теперь те же факты приобретали освещение с точки зрения актуальных и нередко глубоких теоретических идей, в частности, имеющих значение для позиций научной школы Н. Е. Введенского, продолжателем которой он был. И хотя статья после такого «редактирования» становилась неузнаваемой и гораздо интереснее, Ухтомский никогда не приписывал своей фамилии к фамилии выполнившего исследование. Так он показывал нам пример бескорыстного отношения

19*

579


к авторам ради очевидного выигрыша науки, а кроме того, эта его требовательность к содержанию научных сообщений, как мне кажется, привела к тому, что нас не захлестнула волна «факториальных» статей, которые с недавних пор стали обычаем и признаком «хорошего тона» в зарубежной, а затем и в нашей отечественной научной печати.

В этой связи мне вспоминается еще один весьма характерный для Алексея Алексеевича случай. То были годы, когда мы, открыв для себя самые элементарные основы марксистской диалектики и увидев, как много примеров в нашей области, подтверждающих эти основы, лежат «под руками» и остаются неиспользованными философами, буквально набросились на них, спеша закрепить свои мысли на бумаге, сохранить их для современников и грядущих поколений. Именно тогда один из наших кафедральных аспирантов принес Ухтомскому рукопись, в которой использовались подобные примеры и иллюстрации к общим положениям марксистской диалектики. После прочтения рукописи, автору которой,.как и некоторым из нас, казалось, что он уже в состоянии улавливать и обобщать диалектические закономерности в материалах современной физиологической науки, Алексей Алексеевич, возвращая написанное, сказал: «Ведь это всего только отдельные диалектические фигуры», — и не одобрил опубликования статьи.

Здесь, я думаю, интересно добавить, что мне довелось, правда мельком, увидеть книгу Энгельса «Диалектика природы», принадлежавшую Алексею Алексеевичу и сохранившую все следы той предельной тщательности, с какой он «обрабатывал» заинтересовавшие его сочинения. В подобных случаях книга прочитывалась дважды: при первом чтении он делал пометки и записи на полях простым черным карандашом, при вторичном чтении для подчеркиваний, заметок на полях и больших вклеек в книгу с его мыслями использовались уже чернила двух или трех цветов, обеспечивая таким образом какое-то разделение заметок разного рода. Когда нужна была ссылка на записи, сделанные в толстой «общей» тетради, на полях книги ставились соответствующие номера. Примерно также прочитывались философские сочинения В. И. Ленина. Я рассказал об этом для того, чтобы было понятно: Ухтомский имел право на ту требовательность и суровую критику по отношению к нашим наивным философским упражнениям, какие он проявил в описанном мною случае.

Благодаря Алексею Алексеевичу мы привыкли со студенческих лет к критическому восприятию общепризнанного,

580


Прочно вошедшего в обиход преподавания и научного мышления физиологов, того, что казалось чуть ли не догмой. В частности, это относилось к таким теоретическим положениям физиологии, как «закон все или ничего» или теория антагонизма симпатических и парасимпатических влияний на исполнительные приборы организма. Известно, что в 20-е и 30-е годы Ухтомский был одним из немногих, кто раньше и убедительнее других выступал решительным противником этого «закона». Последующие годы показали справедливость такой критики и дали большое число доказательств того, что говорить в данном случае о «законе» по меньшей мере

необоснованно.

Уже в 1924—1926 гг. Алексей Алексеевич в лекциях и беседах на разных примерах приучал нас к мысли, что теория антагонизма симпатической и парасимпатической нервной системы всего лишь схема, которая удобно и наглядно описывает факты, относящиеся к двойственной вегетативной регуляции висцеральных процессов. Когда он рассматривал конкретные материалы этого рода явлений, то не оставалось сомнений в том, что он отвергает категорическое противопоставление симпатических и парасимпатических влияний на один и тот же физиологический аппарат. Во всяком случае, детальное аналитическое изучение различных сторон механизма влияния обоих «приводов» к иннервируемому органу, которое продолжается и сейчас, показало пути и формы как противоположного, так и содружественного влияния этих различных иннервационных источников. Кроме того, не оправдалось стремление найти в головном мозге точное и четкое, но различное местоположение так называемых симпатических и парасимпатических «центров».

То, что в 20-е годы и раньше называли теорией саморегуляции легочного дыхания, приписывая ее Э. Герингу и Брей-еру, Алексей Алексеевич вовсе не излагал в лекциях как истину, которую можно принять на веру. А между тем эта гипотетическая схема в учебниках того времени часто подавалась именно как прочно установленное научное положение, и студент заучивал уже совсем простую формулу: «Вдох вызывает выдох и наоборот», т. е. доводил теорию саморегуляции до курьеза. Вместо схемы Алексей Алексеевич давал в лекциях краткую историю открытия дыхательного центра продолговатого мозга и тех рефлекторных реакций, которые осуществляются благодаря афферентации, исходящей из самих легких и в разной степени ограничивающей вдох в зависимости от интенсивности автоматического возбуждения дыхательного центра. Подобное понимание, конечно, было го-

581


раздо ближе к тому, которое сложилось позднее и в основном сохраняется до сих пор.

Ухтомский в своих лекциях всегда обстоятельно излагал факты и взгляды классиков физиологической науки. В своих кратких исторических введениях к тому или иному разделам курса он знакомил нас с такими корифеями науки, как Э. Дю-буа-Реймон, К. Бернар, Г. Гельмгольц, К. Людвиг, М. Фер-ворн, Р. Магнус и др. Он уделял много времени и внимания Ч. Шеррингтону, идеи которого были близки его собственным научным интересам и знакомство с основной монографией которого было обязательным для всех аспирантов, занимающихся нейрофизиологией. Благодаря его лекциям мы углубленно знакомились с работами К. Лукаса, Г. Вейсса, Л. Лапика, А. Хилла, О. Мейергофа, О. Варбурга и др., хотя он часто критиковал их теоретические представления.

Наряду с этим Алексей Алексеевич не жалел времени, труда и красноречия, когда дело касалось неоспоримого приоритета или очевидных и оригинальных достижений русской и советской физиологии. Именно у него мы учились постигать, какая важная роль принадлежала Н. Е. Введенскому в глубоком расширении понимания явлений тетануса после Гельмгольца и в разработке общей теории физиологического торможения. От Алексея Алексеевича мы узнавали о пионерской, но забытой работе Н. А. Миславского, выяснившего впервые более точную локализацию клеточных элементов дыхательного центра продолговатого мозга благодаря совмещению в экспериментах морфологического и физиологического методов исследования. Мы многое узнавали о работах В. М. Бехтерева, Б. Ф. Вериго, А. Ф. Самойлова и др., не говоря уже о И. П. Павлове.

В то же время он не щадил в своей критике ученых Западной Европы, если считал, что они порождали теоретические представления, неоправданно становившиеся догмой. Он умел в таких случаях находить сильные и уничижительные слова в адрес тех, кто поддерживал эти догматические положения и тем способствовал бездумному превозношению всего, что приходило с Запада. Разумеется, подобные беседы не только настораживали и предостерегали от чрезмерного доверия к преувеличенному авторитету западноевропейских ученых, но и направляли внимание на своих отечественных ученых прошлого и настоящего.

Как наставник Ухтомский не ограничивался влиянием на формирование наших научных взглядов и круга предпочитаемых нами научных доктрин. Это влияние было значительно более широким, особенно для тех, кто имел возможность ча-

582


ще и теснее общаться с ним. В беседах о русской литературе он иногда читал мне любимые места из произведений Ф. М. Достоевского, Л. Н. Толстого, М. Горького, И. Бунина и при этом всегда обращал мое внимание на чистоту и красоту их языка. Однажды у себя дома он при мне укорял студентку за то, что она не знакома со словарем Вл. Даля и, значит, не интересуется своим родным языком. Он не любил злоупотребления иностранными терминами там, где можно было с успехом использовать русское слово. Своею речью и своей манерой редактирования наших рукописей он убедительно показывал, как хорошо можно это делать. Алексей Алексеевич интересовался историей России и хорошо ее знал. Мне помнятся беседы о Крымской войне, о русско-турецкой войне 1877—1878 гг., в ходе которых он обсуждал международную обстановку и дипломатическую активность России того времени. Позднее под влиянием подобных бесед я увлеченно читал «Крымскую войну», главы из трехтомной «Истории дипломатии» и другие исторические сочинения. Я убежден, что беседами такого рода он прививал нам любовь к своей стране. Однако при этом он никогда не переходил той грани, за которой начинался националистический шовинизм.

У Алексея Алексеевича никогда не пропадал жгучий интерес к вопросам нравственным, и многое говорило о том, что главное в его размышлениях, не оставлявших его, было сосредоточено именно вокруг этих вопросов. Он нередко обсуждал их в своих беседах, и его записки содержали большое число раздумий на эти темы.

Однажды, когда я был у него дома, он в связи с очередным экспериментальным заданием подарил мне свою магистерскую диссертацию, изданную в 1911 г., со своими пометками. При этом он как-то многозначительно просил внимательно ознакомиться с его замечаниями. Придя домой, я обнаружил, что внутри передней стороны переплета наклеена вырезка из газеты «Студенческая правда» (№ 12—13 за 1928 г.) с его заметкой об Уильяме Гарвее в связи с юбилеем, а внутри задней стороны переплета я нашел запись, сделанную рукой Алексея Алексеевича и датированную 29 июня 1934 г. Вот эта запись: «Смерть — закон, произнесенный над нами. Когда хотят с ним не считаться, его исполняют своими руками! Один претенциозный человек сказал: для нас смерти нет! И, однако, смерть не только есть, но там, где люди чувствуют в ней недостаток, они ее привлекают! Если осмотреться вокруг, то всякому очевидно, что ежеминутно одни умирают, других убивают, третьи сами себя убивают.

583


Вот как смерть есть и непрестанно себя заявляет, хотим мы ее или нет, — она непреложный приговор! И лучшие люди поняли, что с нее только начинает человек думать, узнавать значение любви^. Записи подобного рода содержали в себе и общие тетради. Это были впечатления о прочитанном и плоды размышлений.

Думаю, что все сказанное здесь об Алексее Алексеевиче Ухтомском позволяет с полным правом считать: он заслуживал высокого звания УЧИТЕЛЬ.

Мы хорошо понимаем, что для быстрого развития науки в нашей стране, для выбора актуальных путей ее развития, для того, чтобы наука была и оставалась передовой в своих принципиальных положениях и в своих технических средствах, нужно соблюдение ряда условий. Нужны передовая и обогащающаяся методология материалистической диалектики, достаточные материальные ресурсы, планирование в соответствии с задачами нашего общества, талантливые и некорыстные люди. Но нужны и учителя, подобные А. А. Ухтомскому. Трудно оспорить то, что его особенности и талант учителя широкого мировоззрения и эрудиции, богато одаренного, бескорыстного и объективного в науке, любящего свою страну и свой народ, преданного молодежи всей душой и всеми помыслами и не жалеющего ради нее своих сил, заслуживают того, чтобы подражали им. И если эти качества унаследуют ученый и учитель, наш современник и ученый будущего нашего общества, то выиграют и сами ученые, и их ученики, и наука, и все общество.

ПРИМЕЧАНИЯ

Марк Викторович Кирзон — ученик Ухтомского. Текст печатается по сб. «А. А. Ухтомский в воспоминаниях и письмах» (СПб., 1992).

' В предисловии к книге «Физиология двигательного аппарата» Ухтомский писал: «Для меня нет сомнения, что я никогда не собрался бы издать мои лекции 1924 — 1926 гг., если бы не было желания и инициативы моих слушателей собрать и обратить их в более или менее законченный курс.

Соглашаясь на издание, я шел навстречу потребности студентов иметь сводку прослушанного в дополнение к учебникам, которые мы могли иметь под руками. Затем мне показалось, что это наше общее издание закрепляет то общее дело и общую мысль, которые соединяли нас в часы, проведенные вместе в университетской аудитории. Пусть это издание будет посвящено моим студентам, общение с которыми было для меня светом и радостью» (Собр. соч., т. 3. Л., 1951. С. 5).





оставить комментарий
страница19/21
Дата23.01.2012
Размер6,29 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   21
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх