Н. Я. Кузнецову icon

Н. Я. Кузнецову


Загрузка...
страницы: 1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   21
вернуться в начало
скачать

^ Е. И. БРОНШТЕЙН-ШУР

В 20-х годах я училась в Ленинградском университете, слушала лекции по физиологии Алексея Алексеевича Ухтомского, принимала участие в его беседах со студентами в университетской лаборатории и у него дома.

Впервые я разговаривала с А. А. Ухтомским на экзамене по курсу общей физиологии в 1924 г. Эту встречу я запомнила на всю жизнь. Спрашивал он не по билетам, и при ответе на каждый вопрос приходилось напряженно думать. Иногда я ловила на себе, как мне тогда казалось, его насмешливый взгляд и при этом чувствовала, что отвечаю очень плохо. После экзамена Алексей Алексеевич поставил мне в зачетную книжку высшую в то время оценку «весьма удовлетворительно» и предложил работать у него в лаборатории.

Жизнь А. А. Ухтомского протекала среди молодежи. У него не было семьи, и своей семьей он считал учеников. Почти о каждом студенте он знал и помнил, откуда он родом, чем интересуется, к чему стремится. И студенты платили ему большим уважением и любовью: они приходили к нему за советом, поверяли свои сомнения, делились планами и надеждами. Алексей Алексеевич очень ценил такое отношение молодежи. Со многими учениками он переписывался, у меня хранятся его письма, полученные с 1927 по 1941 г. Часть из них опубликована мною в журнале «Новый мир» (1973, № 1) и в сборнике «Пути в незнаемое» (М., 1973, № 10).

В беседах и письмах А. А. Ухтомский обсуждал проблемы не только физиологии, но и философии, истории, морали, литературы и многие другие. Круг интересов его был чрезвычайно широк. К своим студентам Алексей Алексеевич относился как к «собеседникам» или, по его выражению, как к «человеческим лицам». Мысли о «собеседнике» и «человеческом лице» исходили и из его научных взглядов, и моральных установок. В 1927 г. он писал мне, что все студенты — «собеседники», поэтому он так любит их и дорожит деятельностью в университете. А в 1940 г. снова упоминал о том, что

530


преподавание в университете поддерживает его морально и в нем он черпает силы для продолжения работы.

С самого начала заяятий Алексей Алексеевич прививал нам интерес к физиологии. Его лекции отличались большой содержательностью и глубиной, но не всегда были нам понятны до конца. Иногда мы повторно слушали один и тот же курс, и тогда сложные мысли становились как будто яснее. Но если и в третий раз попадали на ту же лекцию, то всегда улавливали нечто новое и нам казалось, что только теперь, наконец, понимаем и усваиваем услышанное. На лекции А. А. Ухтомского приезжали научные работники и студенты из различных институтов Ленинграда, посещали их и солидные ученые, и опытные клиницисты.

Его голос и манера говорить глубоко западали в душу. Всегда четко вырисовывалась основная идея его лекции — мы с интересом следили за поисками, успехами и неудачами научных школ и отдельных ученых, за путями, какими развивалась наука, как бы сложны ни были эти пути, они всегда кончались победой точного знания, установлением новых фактов, движением науки вперед. Разъясняя и логически доказывая, он побуждает слушателей думать вместе с ним и соглашаться с его аргументацией.

По инициативе Алексея Алексеевича, стремившегося расширить наш научный кругозор, нам читались лекции по смежным дисциплинам. Ухтомский рекомендовал нам посещать интересные доклады и заседания научных обществ. Так, в 1928 г. была организована поездка группы аспирантов и студентов старших курсов в Москву на 3-й Всесоюзный съезд физиологов. Он интересовался нашими первыми шагами в научной работе, любил смотреть, как мы ставили опыты в лаборатории, и особенно ценил инициативу, изобретательность, смекалку.

Кроме лекций мы посещали заседания научного студенческого кружка, существовавшего при кафедре физиологии животных. На этих заседаниях аспиранты и студенты выступали с докладами, а атмосфера, царившая здесь, способствовала росту интереса к физиологии и стремлению посвятить себя научной работе. Особенно запомнилось заседание кружка 2 апреля 1927 г., на котором Алексей Алексеевич сделал доклад на тему «Доминанта как фактор поведения». Сначала он остановился на процессах, протекающих на различных уровнях центральной нервной системы животного, а затем перешел к объяснению с позиций теории доминанты нервно-психической жизни людей. Таким образом был перекинут мост между наукой, которую мы изучали, и вопросами, которые нам предстояло решать в жизни. Этот доклад Ухтомский

531


прочел с особым подъемом. «Мы не наблюдатели, а участники бытия. Наше поведение — труд», — говорил он и призывал молодежь преодолевать в себе эгоизм, развивать чувство товарищества, воспитывать «доминанту на лицо другого».

В науке и жизни А. А. Ухтомский больше всего ценил непосредственное восприятие и интуицию. Он говорил, что интуиция обнаружена в математике и других точных науках;

даже абстрактная по своей природе мысль, по его мнению, является живым переживанием и наполнена эмоциональными и волевыми элементами.

На лекциях Алексея Алексеевича и в беседах с ним мы впитывали в себя основы диалектического мышления. Он советовал молодежи прислушиваться к реальной жизни и конкретным людям и предостерегал от увлечения красивыми теориями и заманчивыми гипотезами. Критикуя тех кабинетных ученых, для которых своя идея, своя абстракция дороже живой реальности, он признавался, что боится доктрин и теорий, не подтвержденных фактами.

Алексея Алексеевича всегда интересовал вопрос о значении времени для организма и жизни человека в целом. Обсуждая в одном из писем ко мне философскую проблему, может ли человек безгранично увеличивать объем своих знаний, или для этого есть определенный предел, он приходит к выводу, что способность человека повышать свои знания может расти безгранично, но существует характерная особенность: мы начинаем понимать лишь то, что уже прошло, и когда нам кажется, что прошлое мы наконец поняли, мы незаметно для себя входим в новое настоящее. Это запаздывание понимания по времени является отличительным признаком нашего аппарата познания.

А. А. Ухтомский был в основном ученым-теоретиком. Многие часы он проводил за письменным столом, обрабатывая и обдумывая материалы экспериментов, изучая научные труды, излагая свои мысли и обобщающие выводы. Работая с книгой, Алексей Алексеевич выписывал интересующие его места, делал пометки на страницах, заносил на поля возникшие у него мысли. Так он читал не только научную литературу, но и художественные произведения, о которых всегда имел собственное мнение и высказывал оригинальные суждения.

Вся жизнь Алексея Алексеевича была заполнена непрестанным трудом. Летом он постоянно читал литературу, с которой не успевал ознакомиться зимой. Когда кто-нибудь из нас предлагал ему немного отдохнуть, он неизменно отвечал, что отдыхать некогда, времени и сил слишком мало.

532




Мне приходилось бывать у А. А. Ухтомского дома. Жил в™, на Васильевском острове в скромной двухкомнатной ^артире. На стук в дверях появлялась приветливая старуш-ylyta, Надежда Ивановна Бобровская, которая заботилась об '*; Длексее Алексеевиче и вела его хозяйство. Она провожала ^Посетителей в комнату, где он работал. Комната была просто :!к· доставлена. Очень много в ней было лишь книг — стояли на % волках, лежали на подоконнике, столах и стульях, и даже ^воздух в комнате напоминал воздух книгохранилища. Все ^ в этом жилище говорило о том, что хозяин избегал удобств

и комфорта. Ϊ По вечерам Алексея Алексеевича навещали сотрудники,

ученики, земляки. Своих старых учеников он принимал охотно, интересовался, как идет работа, какие возникают трудности. После обсуждения текущих научных дел Ухтомский обычно начинал свои рассказы. Громадная эрудиция давала ему возможность вести беседу на самые разные темы. Будучи прекрасным рассказчиком, одаренным блестящей памятью и образной речью, он делился воспоминаниями о детстве, о природе родного Поволжья, где вырос, о воспитавшей его тете, Анне Николаевне Ухтомской, которая служила ему живым примером доброты и внимания к людям и оказала большое влияние на его жизнь.

Хорошо помню вечера, когда мы вдвоем с подругой приходили к Алексею Алексеевичу и при слабом свете керосиновой лампы слушали его. Перед нами развертывались далекие исторические события, вставали старинные русские села с бредущими по дорогам странниками, оживали сцены обороны Севастополя, в которых принимали участие родные Ухтомского, и многое другое. Вечер пролетал незаметно, и мы уходили переполненные новыми мыслями и впечатлениями.

В молодости А. А. Ухтомский много ездил по стране, сталкивался с людьми из разных слоев общества. Острый ум и тонкая наблюдательность давали ему возможность замечать скрытые черты в людях и их отношении друг к другу. Он считал, что человек видит в других таящиеся в самом себе недостатки: эгоисту все кажутся эгоистами, лжец во всех подозревает лжецов. При этом он отмечал, что «осуждение есть вместе с тем и тайное, очень тонкое, тем более ядовитое самооправдание». В то же время Алексей Алексеевич умел находить в человеке прекрасное, которое было скрыто от окружающих, занятых собой и своими делами. Он замечал в людях внутренние душевные силы, красоту чувств, бескорыстные порывы и считал: каждый человек неповторим и требует к себе особого внимания. 533


С огорчением Алексей Алексеевич убеждался, что люди не всегда правильно понимали его, например не понимали, что он отвернулся от русского аристократического общества и ему далека и так называемая «интеллигентщина». Он был всецело предан народу, и простой человек был ему близок.

А. А. Ухтомский глубоко понимал и любил музыку, но концерты не посещал. Однажды мы уговорили его пойти вместе с нами послушать 9-ю симфонию Бетховена. Билеты в Большой зал Филармонии взяли, конечно, на хоры, куда в те годы ходили студенты. И на хорах Филармонии в толпе молодежи появилась крупная фигура Ухтомского, с его длинной бородой. Концерт произвел на Алексея Алексеевича сильное впечатление. Позже, делясь своими мыслями, он говорил, что в музыке Бетховена есть все самое дорогое для человека и человечества. Но ее нельзя слушать только для «довольствия» и «отдыха»; Бетховен творил потому, что страдал за человечество и, будучи глухим, будил человека звуками.

Разнообразная одаренность Ухтомского проявилась и в живописи. Сохранился выполненный им автопортрет, на котором он изобразил себя с заплечным мешком подходящим к своему дому в Рыбинске, где его встречает знакомый крестьянин.

Вспоминая далекие студенческие годы, понимаешь, как много дал Ухтомский своим ученикам. Мы видели его простоту, доступность, внимание, его постоянное желание помочь людям. Из общения с Алексеем Алексеевичем у учившихся у него студентов складывалось представление о качествах, какие нужны для научной работы. Это предельная правдивость, возможно большая объективность, умение отказаться от стройной теории в пользу фактов, каковы бы они ни были, и строгая требовательность к себе, которую, по его словам, надо непременно развивать и поддерживать.

Алексей Алексеевич направлял нашу мысль на поиски настоящего дела, нацеливал нас на полезный и скромный труд и всегда предостерегал от стремления к блестящему, но незаслуженному успеху. Своим энтузиазмом, преданностью науке он заражал и нас, тогда еще совсем юных, стоящих на пороге самостоятельной жизни. На глазах у нас был пример его жизни, и этот пример учил лучше, чем любые красноречивые слова. Но в те далекие годы мы были слишком молодыми, чтобы понять масштаб личности нашего учителя. Лишь значительно позже, вспоминая встречи с этим замечательным человеком, перечитывая его научные труды и письма, мы открывали необыкновенную силу его интеллекта, его энциклопедическую образованность и редкие душевные

534




дьвчества. Ухтомский призывал быть чутким к тому, что завещало прошлое, и передавать следующим поколениям «кра-| сивое, значащее, совестливое слово» .

ПРИМЕЧАНИЯ

Елена Исааковна Бронштейн-Шур — ученица Ухтомского (см. его письма к ней в кн.: А. Ухтомский. Интуиция совести (1996). Текст печатается по сб. «А. А. Ухтомский в воспоминаниях и письмах» (СПб., 1992).

' О трогательных и непростых отношениях между Ухтомским и Е. И. Бронштейн-Шур свидетельствует сохранившийся набросок его письма (без даты) к ней: «Прежде чем пойти к Вам, я хотел бы высказать основное на бумаге. Я хотел бы быть дождем для того удивительного и прекрасного растеньица, которое я встретил в Вас и так люблю в его чистоте, естественности и красоте. Хотел бы дать ему все то, что нужно его природе, чтобы оно росло и цвело далее и далее на радость людям. И мне не надо, чтобы Вы меня замечали, чтобы я играл какую-нибудь сознаваемую роль в Вашем сознании. Какое-то чувство говорит мне, что я все испортил бы своею персоною, если бы вошел в Вашу жизнь как-нибудь неосторожно. Вот растение не сознает ведь, что дождь ему что-то дает. Мне и хочется быть таким незаметным дождем для Вас, т. е. давать Вам лучшее, что у меня есть,

а Вы бы не знали и не замечали это.

Но ведь я знаю, что я доставил Вам много тяжелых минут. Так-то: где

хочешь быть наилучшим, оказываешься наихудшим, а там, где безразличным, оказываешься хорошим. Это одна из трагедий, присущая мне всегда. Да она, может быть, и понятна. Пока солнце не светит, в сумерках гроза не видна! А когда солнце загорится в своем свете, выступают для него самого и его темные пятна. И тем более мне не хочется, чтобы Вы меня замечали, а нужно мне только видеть и знать, что Вы растете, полны жизни и счастливы. Хочется мне сказать Вам на прощание вот что. Вы как-то сказали, что я трагический человек, оттого у меня все и тяжело. Вот по этому поводу скажу Вам, что это не так. Не в том дело, что я трагически представляю себе вещи и жизнь, а в том, что она объективно трагична, а я только чувствительнее, чем большинство людей к этому объективному трагизму человеческого бытия и из чувства внутреннего достоинства не обманываю себя, не заглушаю памяти об этом внутреннем трагизме ни развлечением, ни отвлечением, ни заговариванием. Ведь это все самообман, к которому прибегают из малодушия! Из чувства достоинства надо смотреть на вещи открытыми глазами и, вместе с тем, никогда не впадать в новое малодушие в виду какой-нибудь пессимистической философии. Это тоже гадость и самообман или, еще хуже, обман других. Ибо справедливо ведь сказать, что пессимист развивает свои философские сплетения для своего же наслаждения!

Так я хотел бы Вам сказать, что закрыть глаза на принципиальный трагизм человеческого бытия, значило бы жалко обманывать себя, и это не есть пессимизм, а это есть просто ясность видения того, что есть! И если этой ясности видения нет, жизнь грозит тем более ударить человека. Вот этого я и не хочу для Вас. Будьте ясны и счастливы, но все время с открытыми глазами на то, что есть в мире, вокруг Вас и в Вас.

И затем еще. Кажется, я был в Вас влюблен. Иначе не назвать то нетерпеливое и мучительное чувство, которое было во мне в 1926—27 году. На это надо смотреть как на последнюю вспышку так называемой личной жизни перед старостью. Но дело не в ней. Дело в том, что я Вас очень глубоко любил, люблю и буду любить чисто человеческим приветом, лучшей стороной моего существа. <...>»


^ Л. Н. ВОСТРЕЦОВА

Среди русских и советских художников мы не встретим имя А. А. Ухтомского. Хранители музейных коллекций не найдут среди своих сокровищ произведений, написанных им. Но люди, близко знавшие Алексея Алексеевича, его ученики, свято берегут у себя немногие уцелевшие его рисунки, акварели, этюды, картины'.

Живопись не стала призванием Ухтомского, делом его жизни, но сопутствовала Алексею Алексеевичу на протяжении многих лет. Акварель, карандаш — вот основные виды техники, в которых он работал. Может быть, потому, что они позволяют уловить мгновение быстро летящего времени, достаточно передать возникшее ощущение, настроение.

Самое главное в работах любого художника — это его внутренний мир как сплав жизненного опыта, знаний, пристрастий, характера, темперамента. Всякое произведение искусства — зеркало души его создателя, отражение его личности. Такое понимание зависимости мастера и его работ дает нам возможность говорить об А. А. Ухтомском не только как об ученом, но и как о художнике.

Да, живописные работы Алексея Алексеевича несовершенны. Ухтомский не ставил своей целью решение чисто живописных задач, не искал сложных композиционных построений, не занимался формотворчеством. Но он обладал тем замечательным творческим даром, который позволяет замечать в обыденном интересное, достойное внимания и запечат-ления на бумаге красками и карандашом.

Мир, отраженный Ухтомским, это мир реальный, его окружающий, ежедневный, будничный. Еще начиная заниматься живописью, юный Ухтомский пишет привычный ему мир вещей. Но мироощущение художника позволяет ему вдохнуть поэзию в эту будничность. Один из его ранних этюдов, «Комната» , вводит нас в нехитрую обстановку ежедневного быта. Стол с настольной лампой, на стене висят иконы, на гвозде — форменная фуражка. Во всем этом

536


ЦВщущается устоявшийся жизненный обиход, который так Р-Вриятен вернувшемуся из шумного города студенту. Προ-1? йтранство комнаты обволакивает атмосфера семейного тепла. ' Возвращение к тете в Рыбинск, где прошло все детство, всегда было радостно для Ухтомского. Поэтому с такой любовью

изображает он интерьер родного дома. ·

К началу 20-х годов относится его акварель «Осень в Пе-•гергофе»3. Привычные дорожки среди желтеющих деревьев, здание, в которое он ежедневно входил вместе со своими учениками. А на нас с листа веет особым спокойствием середины осени, мудростью природы, в которой все устроено целесообразно. Там, внутри, за стенами изображенного дома, Ухтомский изучает эту целесообразность и ищет закономерность, как ученый. И постигает уравновешенность и разлитый в природе покой соотношениями света и цвета, линией, как художник. Процесс размышления, осмысления жизни продолжается у него постоянно, но теперь в художественной форме. Природа в акварели А. А. Ухтомского созвучна спокойному состоянию человека. Теплый желтый цвет придает

лирическое звучание акварели.

В одной из своих статей А. А. Ухтомский писал о том, что научная правда, как и художественное постижение вещей, схватывается сначала в целом очерке с тем, чтобы потом подвергнуться разработке в деталях. И если в этюде и акварели ощущается первичность художественного восприятия жизни, то в «Автопортрете с крестьянином сельца Вослома Веденеевым»4, написанном Ухтомским в 1915 г., мы встречаемся с ее глубоким осмыслением. Этот портрет можно назвать автобиографией Алексея Алексеевича, выражением его жизненного кредо. В нем отразилось все мироощущение Ухтомского-художника. О гордости за свой род, восходящий в XII в., к суздальскому князю Всеволоду Большое гнездо, говорит горделивая посадка головы, спокойное достоинство взгляда, обращенного на зрителя. Отголоском душевной склонности к странничеству — летнего путешествия 1908 г. пешком по центральной России (Москва, Петербург, Юрье-вец-Повольский, Гаврилов Посад, Иваново-Вознесенск, Суздаль, Владимир, Муром, Рязань) — служит дорожная одежда автора, небольшой заплечный мешок, само построение композиции, когда впечатление момента прихода достигается смещением главного персонажа из центра в правую

часть полотна.

Считая Л. Н. Толстого одним из своих духовных учителей, А. А. Ухтомский следовал за ним в своих морально-этических воззрениях; подобно Толстому, любил называть себя

537


мужиком. И здесь, в «Автопортрете...», подчеркивая свою связь с крестьянством, он изобразил себя в простой рубашке-косоворотке. До философского осмысления поднят жест рукопожатия при встрече с крестьянином. Человек приходит в мир, обжитый, упорядоченный, устроенный до него многими поколениями. Рукопожатие отражает как существующие глубинные связи с этим миром, так и исповедуемый автором нравственный идеал человеческих отношений, основанный на ценности каждой человеческой личности. Но, воспринимая жизнь как процесс, в котором мы постоянно ищем единственно правильного пути, Ухтомский обращается к нам, зрителям, с утверждением-вопросом: заявляя свою позицию, он ожидает и активного нашего отношения. Возникающее состояние диалога определяет взгляд, обращенный за пределы полотна, во внешнее пространство. Такое двуслойное решение композиции позволяет говорить о жанровом портрете.

А. А. Ухтомский сумел уловить направление развития портретного жанра, значительно расширившего свои рамки. Он решает композицию портрета в пейзаже, в тесной связи с окружающей обстановкой, уделяя большое внимание позе, жесту, костюму. Но все детали служат одной цели — острее выявить характер модели, не играя самодовлеющей роли. Крупный масштаб фигур, размещение их на первом плане, четкий рисунок, локальный скупой колорит, ясное раскрытие характеров обоих мужчин, точное воспроизведение облика модели — все это выдает взгляд исследователя, аналитика, философа. Ухтомский в «Автопортрете...» предстает перед нами как творческая личность и как выразитель определенных идей эпохи. Одно из основных положений философии Вл. Соловьева, широко владевшей умами интеллигенции того времени, о том, что искусство связано с нравственностью, находит здесь свое живописное воплощение. Пейзаж, воссоздающий реальную обстановку, является одновременно и философским аккомпанементом изображенному событию. А само событие не столько запечатленный факт, сколько выявление жизненных позиций, размышление о человеке. И если Ухтомский не достигает здесь вершин живописи, то в полную силу выступает как философ.

«Самое дорогое и исключительно важное, что есть в жизни человека, — это общение с другими людьми», — пишет А. А. Ухтомский на полях поэмы «Возмездие» А. Блока5. Осмысляя свой принцип доминанты в социальном аспекте, Ухтомский формулирует «закон Заслуженного Собеседника» , по которому следует, что человек поворачивается к тебе той стороной своей души, которую ты сам заслужил: «Дур-

538


ih^ заранее видит в других дурное и этим самым провопиру-'Ц^Г в них и в самом деле дурное... а другой, заграждая себе |Враза на недостатки людей, побуждает их становиться луч-

и сам становится лучше, чем был». Поэтому не случайно, Щйго возле этих записей на полях появляется виньетка с фигу-'йой Дон-Кихота — образа, воплощающего в себе активное, Идейственное добро, подвиг доверия к встречному человеку. s»SSi «Цель художника, — писал Л. Н. Толстой, — не в том, Идаобы неоспоримо разрешать вопрос, а в том, чтобы заста-•jtytb любить жизнь в бесчисленных, никогда не истощимых ||6|кех ее проявлениях». Активное отношение к жизни, вдум-^увос миросозерцание, втягивание зрителя вместе с собой Йй раздумья о природе и человеке присущи творчеству Алек-

|^ сэея Алексеевича Ухтомского.

ПРИМЕЧАНИЯ

Воспоминания Л. Н. Вострецовой печатаются по сб. «А. А. Ухтомский

В воспоминаниях и письмах» (СПб., 1992).

* Часть живописных работ Ухтомского (зарисовки, портреты, пейзажи, •коны) хранится в Санкт-Петербургском отделении архива Российской академии наук (ф. 749).

2 Архив Ф. П. Некрылова.

Архив И. И. Слонимской (Каплан). , Хранится на кафедре общей физиологии СПбГУ.

5 См. наст. издание, с. 429.


^ Ц. К. ГАВУРИНА

В 1927 г. А. А. Ухтомский писал о том, что он «любил людей, но не любил их склада жизни, ревниво и упорно не хотел жить так, как у них „принято"... Я всю жизнь опрометью бежал от „обстановки" и „комфорта", видел в них своего врага, отвратительного идола вроде тех, что стоят в Этнографическом музее Академии наук»'. Яркой иллюстрацией этого являлась его непритязательность, безразличие к своему быту и одежде, хотя в то же время он, будучи любителем всего русского, сохранял в своем облике «русский дух». Его могучая фигура, окладистая борода, длинные волосы, зачесанные назад, как нельзя лучше гармонировали с его костюмом — косовороткой, черной тужуркой, брюками, заправленными в высокие сапоги, и кожаным картузом. Мы все привыкли именно к такому Алексею Алексеевичу, таким мы его полюбили, и нам было странно видеть его в дни 15-го Международного конгресса (1935 г.) в хорошо сшитом «европейском» костюме и белоснежной рубашке с отложным воротничком, при галстуке и запонках. Известно, что он не без сопротивления согласился на это переодевание.

А. А. Ухтомский любил русскую и советскую классическую литературу — Ф. М. Достоевского, Л. Н. Толстого, Глеба Успенского, Максима Горького. Много созвучного своим чувствам он находил у М. Пришвина. «Советую прочитать, — говорил он. — Хороший писатель». Прекрасно знал он и зарубежных классиков, в том числе древнегреческих — Эсхила, Софокла. В лекциях он не раз ссылался на Мольера, упоминал Гете, который, как известно, был не только великим писателем, но и крупным естествоиспытателем. Характеризуя его как одного из основоположников сег-ментарной анатомии нервной системы, Алексей Алексеевич высказал мысль о том, что «граница, разделяющая творчество в искусстве и науке, является рыхлой...^ Ведь и сам Ухтомский был многогранен. Он любил музыку, восхищался такими операми, как «Сказание о невидимом граде Китеже

?>4П


W*" ррдеве Февронии» Римского-Корсакова, «Хованщина» Му-

йсоргского и др. И сам играл на скрипке. Любил картины Шишкина, Сурикова и др. И сам писал маслом.

Алексей Алексеевич почитал «матушку Русь» и хорошо знал русский народ, особенно людей, связанных с землей, Вриродой; знал их жизнь, обычаи. Он ценил крестьянский ум за трезвость мысли, практичность и цепкость. «От глаз Простого мужика, — говорил он, — не укроется то, что барин вовек не увидит. Здоровый, практический ум крестьянина не проведешь никакой хитрой философией. Его фантазия не залетает в небеса, она держится поближе к земле и делу

яе помеха».

За народную мудрость Ухтомский ценил русские поговорки и пословицы, которые часто применял. Так, однажды он ответил студенту, интересовавшемуся вопросами долголетия: «Что тебе, милый, сказать? Вот русский народ говорит:

живи просто — проживешь лет до сто». Вспоминается, как на экзамене он обратился к студентке: «Ну, вытряхивай, что у тебя там в лукошке». А иногда, перефразируя поговорку, он замечал: «На то и физиолог, чтобы врач не дремал». При этом Алексей Алексеевич, как и в тех случаях, когда хотел подчеркнуть какую-то неожиданную мысль, какое-то «курьезное», как он любил говорить, явление, по-особенному морщил нос и складывал губы на своем подвижном, выразительном лице, с доброй, подкупающей улыбкой.

Особенно Ухтомский любил Волгу, на которой он родился и провел свои молодые годы. Знакомясь со студентами, он обычно интересовался, откуда каждый родом, и если узнавал, что студент с Волги, сразу преображался, теплел. «Я — шадринская», — сказала одна из студенток. «О! Шад-ринская, — Алексей Алексеевич причмокнул губами и даже вздохнул, а затем оживленно: — Я столько исходил по Волге, столько изъездил. Столько лиц примелькалось. Кажется, посмотришь на свежего человека и узнаешь: этот, вероятно, шадринский, а этот — ярославский. Всегда, когда спрашиваешь и узнаешь, откуда новое лицо, чувствуешь себя так, как будто снова путешествуешь по матушке Руси. География в лицах. Глаз у меня наметанный...» Он слушал с наслаждением, как музыку, «окающую» речь одного из наших

студентов.

А. А. Ухтомский не мог оставаться равнодушным к предвоенным событиям. «Но вы думаете, что эволюция ведет только к одному прогрессу, что современный человек во всем лучше древнего? — Алексей Алексеевич отрицательно покачал головой и задумался. — Потеряно одно, очень важ-

541


ное — секрет, как жить вместе. Утеряна любовь. Ненависть, убийство стали обыденными... У фашиста нет своей культуры и не может быть. Это современные варвары, одичавшие, трусливые, жадные и озверевшие люди. Варвары, унаследовавшие достояния культуры с целью использовать их для своих варварских целей, вот кем они явились. Они усвоили форму культуры, овладели техникой, методами и даже усовершенствовали эти методы для осуществления своих хищнических вожделений».

Его не удивило, что началась война с фашистской Германией. И когда кто-то сказал, что это как снег на голову, он внешне спокойно, но с внутренней грустью возразил: «Этого надо было ожидать. Что же тут удивительного? Для меня неожиданно только то, что я полагал ее наступление попозже».

«На русскую хлеб-соль охотников много», — говорил он и мужественно продолжал работать в блокированном Ленинграде.

...Со свистом пролетел снаряд и упал в Неву, другой разорвался где-то совсем рядом с университетом. «Не перейти ли нам в другое место, Алексей Алексеевич?» — «Заседание продолжается», — сказал он, поблескивая очками. Ухтомский наотрез отказался от эвакуации. И вряд ли причиной послужила его развивающаяся болезнь. Вся его научная жизнь проходила в Ленинградском университете — это был его дом и его детище. Как же он мог оставить его в беде?

ПРИМЕЧАНИЯ

Воспоминания Ц. К. Гавуриной печатаются по сб. «А. А. Ухтомский в воспоминаниях и письмах» (СПб., 1992).

' Письма Ухтомского к Е. И. Бронштейн-Шур // Новый мир, 1973, № 1, с. 258.




^ П. И. ГУЛЯЕВ

Мое сближение с А. А. Ухтомским состоялось потому, что я учился на двух факультетах одновременно. Сначала, в 1929 г., я поступил на физический, а затем, в 1930 г., на биологический факультет университета. По окончании учебного курса биофака я пришел к Алексею Алексеевичу с просьбой дать мне тему дипломной работы, но такую, чтобы я, используя свои физические познания, «вошел бы в школу парабиоза». И он дал мне тему, которая потом получила название «Решение задачи Ухтомского» и была премирована. В то время физики увлекались развитием теории нелинейных колебаний. Я заметил изоморфизм нелинейных колебаний с явлениями парабиоза и рассказал об этом А. А. Ухтомскому. Таким образом, уже в 1934 г. у меня установилась с ним тесная научная связь, определившая все направление моей научной деятельности. В 1938 г., когда закончился срок моей аспирантуры в Институте физического приборостроения Ленинградского государственного университета, Ухтомский пригласил меня для работы на кафедре физиологии человека и животных в качестве ассистента. С этого момента и начинается наша совместная с ним работа по осциллографи-ческому исследованию фактов и идей Н. Е. Введенского, а также по применению законов нелинейной механики к физиологическим процессам и в особенности к парабиозу.

В эти годы были опубликованы резкие и грубые возражения против теории парабиоза и даже экспериментальных фактов, полученных Введенским, и отвести такие возражения можно было только с помощью осциллографической методики. А. А. Ухтомский поставил задачу сопоставить факты и идеи школы парабиоза с достижениями зарубежных научных течений, которые выражались на электрофизиологическом языке. Значение методических приемов исследования он представлял себе очень хорошо и поэтому место для осциллографической установки выбрал у себя в кабинете рядом со своим столом. Он ежедневно наблюдал за ходом дела

543


и обсуждал со мною текущие проблемы. Эта территориальная близость привела меня к сближению с Ухтомским как в идеологическом плане, так и в чисто житейских отношениях. Он часто приглашал меня к себе на квартиру, и многое из идей школы я узнавал непосредственно от создателя

этих идей.

Нахождение осциллографической установки в кабинете самого директора института, разговоры о нелинейной механике, заметка А. А. Ухтомского о релаксационных колебаниях возбудили интерес сотрудников института. Чтобы удовлетворить этот интерес, Ухтомский осенью 1938 г. сделал доклад в 90-й аудитории.

Первые достижения осциллографии произвели большое впечатление на А. А. Ухтомского. Они показали полную достоверность фактов школы парабиоза и необыкновенное экспериментальное мастерство Н. Е. Введенского, который сумел «на слух» количественно определить законы преобразования едва слышимых по телефону ритмов, отделив их от физических ритмов индукционной катушки, и при этом не сделать ни одной ошибки. А. А. Ухтомский рассказывал об этом где только возможно. В связи со 120-летием университета весной 1939 г. была организована радиопередача о достижениях университетских ученых и Алексей Алексеевич решил продемонстрировать наши опыты по радио. Радиопередача велась из кабинета Ухтомского (комната 14). Он излагал явления нервных и мышечных ритмов и трактовал их в духе идей школы парабиоза, я же проводил эксперимент и давал некоторые технические разъяснения. Ритмы нерва и мышцы лягушки, оптимум, пессимум, трансформация ритмов с целочисленным делением частоты раздражения, предельная частота ритма, или мера лабильности по Введенскому, были переданы по радио на весь мир. Ухтомский рассказал, как Введенский «соединился по телефону» с нервно-мышечным препаратом лягушки и услышал многие его «тайны» и как современная осциллография подтверждает его открытия. Демонстрация была выполнена без единой ошибки.

Конечно, экспериментальное опровержение критики теории парабиоза было совершенно необходимо, но основным стимулом исканий А. А. Ухтомского служили теоретические предвидения, которые вытекали из положений школы Н. Е. Введенского и которые нужно было наглядно доказать осциллографической методикой. В 1939—1940 гг. впервые в нашей стране под руководством А. А. Ухтомского была применена теория нелинейных физических колебаний к объ-

544


|данению физиологических процессов, изучаемых школой

|парабиоза. g Во время экспериментальной разработки вопроса об изо-

% морфизме нелинейных физических и физиологических зако-|Ϊ нов осенью 1939 г. было предложено познакомить с нашими έ работами физика Н. Д. Папалекси. Академики Л. И. Ман-; дельштам и Н. Д. Папалекси возглавляли московскую шко-Λ лу советских физиков-нелинейщиков, но Н. Д. Папалекси , жил в Ленинграде на Кировском проспекте. А. А. Ухтомский поручил мне съездить к нему и привезти его в университет. И однажды утром академик-физик оказался в кабинете Алексея Алексеевича. Я демонстрировал опыты на нервно-мышечном препарате, показал все нелинейные эффекты ритмов нерва и мышцы, А. А. Ухтомский давал разъяснения, а Н. Д. Папалекси впервые в жизни увидел живой нерв, вырезанный из тела лягушки, и сокращающуюся мышцу. Состоялась оживленная и содержательная беседа. Среди различных вопросов возник спорный: какая физическая модель наиболее изоморфно отражает свойства нерва — с распределенными или со средоточенными постоянными? А. А. Ухтомский склонялся к модели со средоточенными постоянными, так как в нерве есть нодальные генераторы; Н. Д. Папалекси же допускал распределенные постоянные. В общем оба были довольны встречей, и Н. Д. Папалекси положительно отозвался в среде физиков о нашей работе.

Годы моей непосредственной работы с А. А. Ухтомским (1938—1941) и начавшегося еще раньше тесного научного общения с ним были необычайно интенсивно заполнены:

происходило ежедневное обсуждение планов на будущее, планировались новые темы по исследованию периэлектрото-на, причем проблеме физического и физиологического электротона придавалось особое значение, обсуждались спорные вопросы, возражения, предвидения, вытекающие из теорий. Он жил идеями университетской физиологической школы и

беспокоился за ее судьбу.

В этот период А. А. Ухтомский был на подъеме своей

творческой активности. Он дал точное представление в многочисленных обзорных статьях о всей физиологии нашей страны, и он являлся одним из ведущих физиологов. Имея философское образование и обладая пониманием современных ему математических и физических идей, он проник в самые запутанные физиологические вопросы.

А. А. Ухтомский глубоко понимал значение новых методических приемов исследования и, повторю еще раз, всячески стимулировал развитие физиологической осциллогра-

18 Заказ 436 545


фии. Он указывал, как самые идеи и научные установки ученых незаметно для них диктуются методикой. Его личные достижения и открытие им доминанты были обязаны примененному им новому методу исследования организма. Но он не находился «под методикой», не был физиологом «из-под осциллографа». Ухтомский первым в нашей стране начал развивать электронное моделирование физиологических явлений, т. е. заложил основы физиологической кибернетики еще в 1940 г.

ПРИМЕЧАНИЯ

Павел Иванович Гуляев - ученик и сотрудник Ухтомского. Текст печатается по сб. «А. А. Ухтомский в воспоминаниях и письмах» (СПб., 1992).




^ В. В. ЕФИМОВ

« С А. А. Ухтомским я познакомился, когда, будучи ассистентом Института физики и биофизики АН СССР, а также Московского государственного университета, приехал в Ле-винград на кафедру физиологии человека и животных, чтобы получить право на самостоятельное преподавание. Надо отметить, что Алексей Алексеевич настойчиво предлагал мне нереехать из Москвы в Ленинград и организовать в его институте физико-химическую лабораторию. Особенно он интересовался новым, только введенным в физиологию методом определения окислительно-восстановительных потенциалов, о котором я в свое время докладывал на Всесоюзном зоологическом съезде в Ленинграде. Его интересовало все новое в научной технике, все, что могло помочь разгадать тайну процессов нервного возбуждения и торможения.

Таким образом, А. А. Ухтомский предоставил мне возможность читать лекции сразу по двум курсам: физико-химической биологии и физиологии промышленного труда. Что касается последнего курса, то его кафедра очень в нем нуждалась, особенно в лекциях по физиологии производственного труда, в которых раскрывалось значение применения физиологических методов исследования на заводах и предприятиях. Алексей Алексеевич очень обрадовался, когда узнал, что я в этой области уже имел значительный опыт и напечатал несколько работ в русских и иностранных журналах. Он предложил мне приезжать на неделю каждый месяц и делиться своими знаниями со студентами-физиологами его кафедры. И через несколько дней обрадовал меня, вручив удостоверение о праве самостоятельно преподавать в Ленинградском университете.

Надо сказать, что, несмотря на разницу лет, мы почувствовали взаимное тяготение и симпатию. В каждый мой приезд Алексей Алексеевич приглашал меня к себе домой, и самое замечательное следовало после угощения. Он рассказывал о выдающихся работах, и не только по физиологии, но и

18*

547


по физике, химии и математике. Меня поражали его энциклопедические знания о природе. Я с удивлением обнаружил в этих вечерних беседах, как необычайно обширны его знания по математической биологии.

Выяснив, что я окончил реальное училище, где в седьмом классе была высшая математика, он буквально засыпал меня своими грандиозными сведениями в области математики и особенно ее приложений к биологическим проблемам. И поведал о своих мечтах ввести специальный курс по биоматематике для аспирантов и подготовленных студентов. От него я узнал, что профессор кафедры физиологии Петербургского университета И. Ф. Пион выполнил очень много глубоких и совершенно оригинальных исследований, результаты которых, к сожалению, были напечатаны только в Германии и остались неизвестными для русских ученых. Оказывается, — и это было для меня неожиданным открытием, — обычный лесной паук отлично «знаком» с законами неевклидовой геометрии. Тот же Цион считал, что человек имеет в своем внутреннем ухе математический аппарат для ориентации движений своего тела в пространстве, а великий немецкий математик и геометр Г. Риман специально изучал физиологию внутреннего уха, но умер от туберкулеза, так и не опубликовав своих данных по столь интересующему физиологов вопросу. Алексей Алексеевич, сказав мне, что в настоящее время он работает над математическим выражением кривой сокращений сердца, мимоходом выразил недовольство отсутствием у студентов-физиологов курса высшей математики, поэтому их трудно заинтересовать биоматематическими проблемами. Когда же я объяснил это обширностью материала по их специальной науке, он сказал: «Будущие открытия физиологии лежат всегда на границах нескольких наук». Только потом, по мере углубленного изучения физиологии, смог я понять значительность и верность его замечаний.

Алексей Алексеевич, увлекаясь мечтами о будущем развитии физиологии, не замечал времени. Я же не смел его прерывать, и нередко мы с ним просиживали до трех часов ночи. Особенно часто это бывало в пору коварных белых ночей, когда вместо темной ночи брезжили сумерки и рано-рано внезапно наступало фиолетово-белое утро. После столь долгих чаепитий А. А. Ухтомский выходил на улицу провожать меня, но и там мы, уже стоя, продолжали наши научные собеседования.

Из многочисленных встреч с Алексеем Алексеевичем

548


: я.мог убедиться, как его интересует все необычное и оригинальное. В один из приездов я увидел в его руках небольшую книжку, из которой он, не выпуская ее из своих рук, что-то выписывал. На мой молчаливый вопрос он протянул эту книжку со словами: «Книжица любопытная, математика сплошная, а написана епископом или архиереем Павлом Флоренским, раньше, очевидно до пострижения, бывшим инженером, превосходно знающим высшую математику. Это бывает. Многие, устав от жизни или перенеся тяжелое разочарование в личной жизни, стараются убежать от своих мыслей за толстые стены монастыря. Но от судьбы и от себя куда убежишь. Вот мозг, поссорившись с сердцем, и требует прежних переживаний, математических размышлений. Любопытная книжечка, всего шестьдесят шесть страниц, а хватает далеко и глубоко. Вот мы с вами говорили о необходимости приложения высшей математики, а он в своей келье приложил к чему, вы только подумайте. К знаменитой поэме «Божественная комедия». Можете взять ее на полмесяца. Скажете потом свое мнение». На обертке книжицы стоялое «Мнимости в геометрии. Расширение области двухмерной геометрии. Опыт нового истолкования мнимостей в геометрии. Издательство Приморье, 1922 г.»

Я начал читать в вагоне, когда возвращался в Москву, и зачитался этим, казалось бы, невозможным соединением геометрических образов и тяжелых стихов Данте Алигьери. Еще в «реалке» я поражался странному, столь не похожему на наш земной мир, его пространству Рая, Чистилища и Ада, совершенно не заметив, что в 23-й песне Вергилий и Данте, спускаясь к Люциферу, идут в Аду ногами кверху и головой вниз. Удаляясь от Ада, они опять переворачиваются. Этот переворот в мир зла, в совершенно другой мир, и дает повод Флоренскому говорить о существовании мира зла как обратном нашему. Каждая поверхность имеет положительную сторону и обратную — отрицательную. Я понял мысль Ухтомского: он здесь подумал о поверхностях тканей у живых организмов. Они заряжены положительно и отрицательно, особенно это относится к внешней и внутренней сторонам кожи животных и человека. Флоренский дал в своей книге рисунок двух электродов, погруженных в солевой раствор и разделенных перепонкой; эта мембрана под действием электрического тока поляризуется, и одна ее сторона заряжается положительно, другая — отрицательно. Так из воображаемого потустороннего мира Ада и Рая мы перешли к реальному миру физической химии, на которой

549


основывается наше современное познание живых организмов и их тканей.

Работая главным образом в области физиологии труда, я особенно интересовался разработкой методов борьбы с утомлением и законами его появления и исчезновения. Поэтому я был очень рад и горд, что мне первому удалось открыть количественный закон утомления при статической работе мышц человека, и у меня возникла мысль доложить этот закон на кафедре физиологии, руководимой Ухтомским. Получив согласие Алексея Алексеевича, я поехал в Ленинград. После изложения содержания работы и демонстрации формулы я ожидал всяческих похвал от присутствующих и от самого председателя коллоквиума. Но, к моему удивлению, похвал не было, последовало только несколько незначительных вопросов. Особенно меня поразило, что Ухтомский не дал высказываться присутствующим, а сам ограничился замечанием о важности исследования для физиологии труда и пожелал мне дальнейших успехов в этой области. Ничего не сказал он мне и у себя дома, куда я был приглашен на чаепитие с малиновым вареньем и закуской из знаменитой невской корюшки. Так я и уехал на следующий день, недоумевая об отсутствии каких-либо отзывов о моем открытии. Но все выяснилось через две недели: уже в Москве я получил толстенное письмо от Алексея Алексеевича, в котором он очень подробно осветил положение проблемы утомления в мировой литературе.

Так я понял необычайную деликатность моего учителя. Он не хотел меня разочаровывать при всех слушателях, чтобы не причинить мне психической травмы — ведь молодежь так чувствительна к обидам, а я мог принять прямую публичную критику как личную обиду, как поражение на физиологическом поле. Я оказался не первооткрывателем, а только переоткрывателем, не знавшим всей литературы по проблеме, которую взялся изучать. Все это было принято во внимание им. И многие специалисты, приезжавшие на ленинградскую физиологическую кафедру, знали, что встретят там деликатность, которая была вообще редкостью в научных кругах.

Спустя некоторое время, я еще раз смог убедиться, что имею дело с человеком необычайной деликатности и нежнейшего отношения к научной молодежи. На одном из заседаний биологического отделения Академии наук (в Москве), председательницей которого была Лина Соломоновна Штерн, в повестку были включены доклад Ухтомского и

550


ч ·

^ 1мой отчет. Заседание затянулось, и Штерн сказала, что будет заслушан только доклад акад. Ухтомского, мой же от-; дет снимается с повестки дня. Алексей Алексеевич встал и объявил, что уступает свое место мне. Штерн возмутилась этим, но Ухтомский повторил: он будет делать свой доклад только после меня или отложит его до следующего приезда в Москву. На все уговоры председательницы он ответил о своем окончательном решении не выступать, если я не буду делать доклад перед ним. Я тоже попробовал его просить изменить решение. Он был непреклонен. Штерн пришлось уступить ему, А я был тогда только сотрудником академического института.

Алексей Алексеевич очень внимательно и с любовью следил за ростом и развитием советской физиологии животных и человека во всех ее разделах, как в теоретической, так и в прикладной частях. Это отразилось в его обобщающей статье «К пятнадцатилетию советской физиологии». Ни одна даже мелкая работа не миновала его зоркого глаза и, что очень важно, излагалась подробно в этом большом обзоре, причем каждой был дан критический, но благоприятный отзыв. Последнее имело огромное значение для начинающих физиологов. Получить ободряющую критику от Ухтомского — значит получить путевку в науку. Можно было только удивляться грандиозной научной памяти Алексея Алексеевича — летописца развития советской физиологии. При этом поражала его редкая среди ученых скромность. Обычно в подобных обзорах автор выделяет на первое место свои и работы своей школы, успехи направления, которое он возглавляет, бегло упоминая других исследователей. Ухтомский же подробнее излагал исследования чужих школ, а не своего института, подчеркивая все удачные находки в них. Во всяком случае, я больше не видел таких научных обозрений, столь важных для подготовки кадров по биологии.

В это время я в Москве завершил многолетнюю работу на психофизиологическую тему — влияние воображаемой физической работы мышц на газообмен и сердечную деятельность — и доложил ее на заседании кафедры физиологии Ленинградского университета, где председательствовал сам Алексей Алексеевич, Ему так понравилось это исследование, что он призвал группу студентов и попросил их подыскать мне квартиру на Васильевском острове рядом с ним. Вторично эту работу я изложил в Институте мозга на заседании сотрудников под председательством проф. Л. Л. Васильева, и было решено, что я, при переезде в Ленинград навсегда,

551


организую физико-химическую лабораторию в самом скором времени.

В день отъезда Алексей Алексеевич провожал меня на трамвае, мы договорились сразу же списаться о сроках моего переезда в Ленинград. Я не подозревал, что вижу его мощную фигуру и добрые глаза в последний раз. Вскоре Ленинград был окружен ордами фашистов и началась страшная осада великого города...

ПРИМЕЧАНИЯ

Воспоминания В. В. Ефимова печатаются по сб. «А. А Ухтомский в воспоминаниях и письмах» (СПб., 1992).




^ Е. А. СКРЯБИНА

" Изложить на бумаге свои воспоминания об Алексее Алексеевиче Ухтомском очень трудно, а вместе с тем и легко. Трудно словами касаться личности огромного масштаба и огромной душевной тонкости, сохранив необходимый такт и уважение к его памяти. Легко же в силу доступности Алексея Алексеевича для нас, студентов того времени (1924—1930 годы). Мы бывали в его квартире на 16-й линии Васильевского острова, где по-семейному за чашкой чая он дарил нам свои мысли и чувства. Одновременно знакомился с нами — его учениками, вступающими в мир науки, интересовался нашим бытом и кругозором. Его доброжелательность притягивала к нему. Вместе с тем пронизывающий строгий взгляд заставлял быть осмотрительным в своем поведении.

Качества Алексея Алексеевича как человека неотделимы от его дарований педагога, будившего прежде всего умение думать самостоятельно. Мое обучение у него началось так:

«Пойди к Ивану Алексеевичу Ветюкову и попроси от моего имени место в лаборатории и необходимые приборы. Осваивай нашу методику на сердце лягушки». Вот все, что мне было сказано, когда я с некоторыми другими студентами 3-го курса была допущена к работе в физиологической лаборатории университета. На современном языке это значит — стать членом СНО при кафедре. Сданный зачет большого практикума по физиологии животных обязывал меня уже владеть кимографами, прерывателями, препаровкой нервов и т. д. Но... когда я осталась одна с глазу на глаз с сердцем лягушки и приборами, оказалось, что я умею очень мало: почему-то не работал прерыватель, почему-то нерв не отвечал на раздражение и многие другие почему пришлось решать самой, так как постоянного присутствия ассистента, как бывало на практических занятиях, теперь уже не было. Первая школа мучительных сомнений в своих знаниях заставила думать и перечитывать курс не только физиологии, но и физики.

553


С Алексеем Алексеевичем я встречалась на его глубоких и трудных лекциях. Он излагал их так, как будто перед ним находились уже хорошо подготовленные слушатели. Каждая лекция оставляла длительное последействие и часто ее содержание осознавалось только через некоторое время. Он заходил иногда в лабораторию и как бы мимоходом бросал свой острый взгляд. Но никогда не задавал вопросов, не отвлекал, если я работала за лабораторным столом. Атмосфера чрезвычайной серьезности в стенах аудитории и лаборатории вначале несколько отпугивала, но воспитывала выдержку.

Когда, наконец, стали получаться записи кардиограмм и протоколов, нарастало желание показать их Алексею Алексеевичу. Как? Когда? Такое же состояние переживала моя однокурсница Анна Воскресенская, которая мучилась освоением методики на струнном гальванометре. Мы узнали, что в университете Алексей Алексеевич всегда очень занят, но говорят, что по вопросам работы можно приходить к нему домой. Решились и пошли. Мы ожидали увидеть квартиру профессора, обставленную со всеми удобствами, с комфортом. Оказалось совсем иначе. На звонок Алексей Алексеевич сам открыл нам входную дверь и, держа в руках примитивную керосиновую лампу, провел нас через маленькую прихожую в свою комнату, освещенную этой же лампой. (Надо отметить, что в доме и на лестнице электрическое освещение было.) В комнате кроме простой кровати, стола, двух стульев и массы книг ничего больше не было. Полумрак и тишина. Мы были так озадачены своеобразной обстановкой, что потеряли дар речи. Не зная, что сказать — пролепетали:

«Алексей Алексеевич, мы пришли в Вам...» Он ответил:

«Это я вижу, а я собираюсь пить чай, пойдемте в кухню вместе чай пить».

В кухне небольшой стол, над ним висячая керосиновая лампа, стулья и деревянное кресло. Старушка в платочке — Надежда Ивановна, опекавшая Алексея Алексеевича, налила всем из самовара чай. Алексей Алексеевич пил чай с блюдечка с сахаром вприкуску. Здесь же сидел большой серый кот по имени Васька. Этот Вася и положил начало рассказам Алексея Алексеевича о его жизни. С описания характера и преданности Васи Алексей Алексеевич перешел к животному миру вообще и нервной системе в частности. Затем мы слушали о Волжских лесах, о крестьянских обычаях в родных для него деревнях Рыбинского уезда. Время прошло, а разговор о нашей работе не состоялся. Алексей Алексеевич нас ничего о работе не спросил, а мы не решались нарушить ход его мыслей и воспоминаний и слушали с интересом. Прине-

554


Г:

военные с собой записи остались непоказанными и накопившиеся вопросы нерешенными. У меня закралась горькая мысль, — очевидно, все то, что делала, никуда не годится и ве заслуживает интереса с его стороны. Однако перед нашим уходом Алексей Алексеевич принес из своей комнаты написанное им письмо и поручил меня съездить в Военно-Медицинскую академию и передать его Анне Васильевне Тонких. В письме была просьба научить меня препаровке симпатического нерва на сердце лягушки. Он добавил, что работать только со смешанным стволом недостаточно. Тут стало понятно, что Алексей Алексеевич каким-то неуловимым для меня способом оказался в курсе моей работы и заботится о ней не меньше, а больше меня. Итак, желаемое подкрепление было получено в виде конкретного задания.

Мы ушли от Алексея Алексеевича переполненные впечатлениями близкой встречи с незаурядной и своеобразной личностью.

Все виденное и слышанное у него обсуждению не подлежало, но запало глубоко в душу. Через день была лекция Алексея Алексеевича. Она зазвучала понятнее: изменчивость явлений в зависимости от времени и текущих условий, от количества и качества раздражителя, переход взаимосвязанных возбуждений и торможений, внешняя бездеятельность одновременно с большой внутренней активностью и прочие положения учения о парабиозе теперь сочетались как-то гармонично с цельной и многогранной личностью Алексея Алексеевича, так просто и душевно раскрывшейся в его домашней обстановке. Он стал дорогим и близким человеком — учителем.

Мне дороги именно эти, почти детские воспоминания, рисующие личность Алексея Алексеевича на простом конкретном примере обращения со мной — студенткой того времени.

Следующим этапом тактики обучения была сохранившаяся до сих пор записка с предложением зайти домой за книгой. Тогда-то и состоялся долгожданный разговор о работе с глазу на глаз. Алексей Алексеевич внимательно слушал, смотрел записи и, ничего не сказав, дал книгу на немецком языке, в которой было и описание методики, подобной той, с которой я работала. Немецкий язык я знала только в пределах средней школы. Часами пришлось разбираться в трудных немецких фразах, улавливая главный смысл. Отсюда появилась тяга в Публичную библиотеку...

Моя работа долго не имела названия, как полагается для определенной темы. Второй год я занималась освоением методики, для чего по поручениям Алексея Алексеевича ездила к профессору Аничкову, чтобы ознакомиться с методикой

555


перфузии сердца, повторно к Анне Васильевне Тонких, читала литературу, но не отдавала себе отчета, что же я ищу и для чего. Наконец, когда Алексей Алексеевич направил к профессору Садикову получить изготовленный в его лаборатории препарат — новое производное пиперидина — и проследить, как он будет действовать на сердце лягушки и на передачу раздражителя с нервов, моя деятельность сама собой приобрела для меня логический смысл.

Таким образом, шаг за шагом, не торопя, не ставя никаких сроков, не критикуя и не хваля, терпеливо руководил Алексей Алексеевич развитием самостоятельной мысли.

Еще через год мне было предложено изложить на бумаге то, что было получено в опытах и сделать свои выводы. Вскоре Алексей Алексеевич возвратил работу с массой редакционных поправок. Вводная часть и выводы стали шире и глубже. Ни один протокол, ни одна кривая не были исключены или переделаны. Все замеченные факты остались такими, как были, но интересно, что один, отмеченный мною вскользь факт, оказался в редакции Алексея Алексеевича самым существенным. Это вызвало желание продолжать работу для проверки. Помню, я даже решилась возражать Алексею Алексеевичу в недостаточной доказательности его. Он улыбнулся, это, видимо, понравилось. В одном из отзывов, адресованном в дипломную комиссию, он написал:

«Она проявила драгоценную для натуралиста способность — видеть вещи и факты независимо от того, как говорят о них другие, хотя бы и авторитетные авторы».

Свои отзывы Алексей Алексеевич давал нам в письменном виде на руки. Писал он их пространно на многих страницах. В них не было и тени трафарета и формальности. Он характеризовал прежде всего человека. С пристрастием зорко выискивал все положительные зачатки научного работника:

объективность, трудолюбие, инициативу, скромность и пр. Вероятно, он часто переоценивал некоторых из нас. Но, давая свой отзыв на руки и открывая в нем перспективы данной темы, показывал, какие черты своего характера надо беречь, воспитывать и перевоспитывать в себе для серьезной научной работы. Перед защитой дипломной работы произошло недоразумение. Один из оппонентов написал отзыв, критикующий методику, которой я пользовалась. В частности, элементом Даниэля, а не более совершенным источником электрического тока, чем естественно поставил под сомнение факты и выводы. Алексей Алексеевич послал работу к другому рецензенту и написал свой ответ на первую рецензию. Когда переписка между учеными была закончена, мате-

556


риалы ее в виде копий передал мне и сказал: «Может быть, я в своем ответе первому рецензенту слишком погорячился и допустил бестактность. Подумайте, пожалуйста, и исправьте. Если надо — перепечатаем снова. Но иначе писать

я не мог».

Ответ Алексея Алексеевича по поводу «промаха» в работе, как назвал рецензент отмеченный им недостаток, заслуживает внимания и поучителен в научно-методическом, педагогическом, да и в моральном отношении. Рецензент писал:

«Быть может, отмеченное дипломанткой понижение порогов следует отнести за счет усиления раздражающего тока в элементе». Ответ Алексея Алексеевича написан на восьми печатных страницах. По своему содержанию это целая статья о физико-химических свойствах элемента Даниэля и условиях его нормальной работы для целей физиологических наблюдений. Там же изложен математический анализ цифр моих протоколов. Коэффициентами убедительно показано, что обнаруженные закономерности изменений порогов не могут быть связаны с изменениями силы тока в самом элементе, а зависят от действия пиперидина на сердце. Алексей Алексеевич остроумно добавил: «Если может быть, что в элементе Даниэля падает внутреннее сопротивление как нарочно во все моменты пропускания через сердце яда, а не физиологического раствора, то тогда все быть может...» «Может быть, что в какой-нибудь клинике будут применять термобатареи Хилла вместо медицинских термометров. Это будет оригинально и ново, но не обязательно для подражания. Для реальных повседневных терапевтических задач не будет „промаха", если медицинские градусники останутся...» «Не промах и в том, что расстояние между квартирами измеряется не в миллиметрах... Надо только уметь правильно обращаться с приборами и иметь понятие о порядке величин, которые подлежат измерению... Когда надо измерять в абсолютных единицах, мы это делаем, а когда не надо, например, для доказательства эффекта с нерва, вполне достаточно относительных измерений с применением элемента Даниэля, который, кстати, применялся и в классических опытах, да и самим оппонентом». В заключение Алексей Алексеевич пишет:

«Не приходилось бы нам долго писать об этих очевидных вещах, если бы рецензент отнесся с большим вниманием... Мы утешаем себя догадкой, что рецензия писалась наспех и в некоторой раздраженности ума. Но жаль, что рецензент не оказал должного уважения к труду молодого работника и ко всем тем, кто станет читать эту официальную рецензию» (27 мая 1928).

557


Итак, я получила новый урок не только научного, но и жизненного характера — как надо серьезно готовиться к защите дипломной работы и какие могут происходить «недоразумения» в области взаимоотношений крупных людей научного мира. Отдавая мне материалы, Алексей Алексеевич сказал, что работа подлежит печати, но «торопиться с печатанием никогда не следует, так как лучший оппонент — это время. Продумайте все еще и еще раз». Защита состоялась в 1928 году. Работа была напечатана в 1930 году.

Мне пришлось поработать под руководством Алексея Алексеевича в качестве аспиранта один год, а затем перейти на научную работу в систему Сельскохозяйственной академии. Работа там меня мало удовлетворяла. Связь с Алексеем Алексеевичем сохранилась лишь косвенная. Мы иногда виделись и переписывались. В одном из его писем от 28-го августа 1930 года он писал: «Жаль, что ты не удовлетворена работой. Очень бы хотелось мне, чтобы ты не размякла в этой неопределенной и бесскелетной работе, где пока не удается закрепиться на определенной идее и определенном методе. Тебе придется это сделать самой, углубившись в соответствующую литературу. Вхождение в новое дело своим усилием прекрасно. В этой области, к которой ты прикоснулась, непочатый край работы, где есть где развернуться мысли и инициативе. А я на тебя надеюсь. Со своей стороны, чем смогу, всегда буду тебе помогать».

В этом письме я снова чувствую Алексея Алексеевича — доброжелательного учителя, у которого вопросы морали спаяны с наукой и оптимизмом ее широких горизонтов. Каждое письмо Алексея Алексеевича подобно повести писателя, этюду художника или сонету композитора — это произведение на определенную тему, возникшую у него «на лицо» адресата. <...> Одно из писем (16 августа 1928 г.) даже украшено его акварельным рисунком. Виньетка с цитатой на греческом языке: «Свет и во тьме светит и тьма его не скрыла» является как бы эпиграфом к содержанию письма. В тексте приводятся умозаключения на тему о сравнении древнегреческой, христианской, идеалистической и материалистической философии с современным диалектическим материализмом. Вывод гласит: «Современный диалектический материализм значительно лучше тех старых крайностей, из которых он рождается. Но он еще только волнение и искание...» И в заключение на латинском языке: «Желающим идти история руководит, нежелающего тащит за шиворот».

В письме от 28-го июля 1930 года Алексей Алексеевич высказывается о взаимоотношениях людей и, в частности,

558


6 взаимном доверии. «Если только „не доверять людям" превратиться в правило и в принцип, то пиши пропало. Жизнь останется только в призраке, по существу же будет умирание и смерть. Доверять людям и верить в их доброе совершенно необходимо, — я бы сказал, — уже из собственного достоинства, из великодушия. Побеждай дурное в людях верою в их доброе. Нужна только практическая осмотрительность и благоразумная осторожность ради людей же; ибо люди часто глупы, или нравственно больны, и нужен такт, чтобы не питать их глупости и не растравлять болезнь».

Не легка была жизнь Алексея Алексеевича в эпоху революционной перестройки. Несмотря на возраст, утомление и болезнь 1930 года, он тащил на своих плечах все тяжести как личного, так и общественного порядка, сохраняя при этом мощность своей энергии, моральную принципиальность, огромный кругозор и любовь к жизни. <...>

Система школы Алексея Алексеевича сохранилась у меня на всю жизнь. Всегда жило стремление начинать новую работу собственноручным трудом, осваивать метод и фиксировать свои наблюдения, а затем уже переходить к знакомству с литературой и выводам. Потребность обобщать и излагать на бумаге наблюдаемые закономерности позволило найти свое применение в медицинской науке, а также испытать истинное удовлетворение в практическом труде врача, как во время войны в армии, так и после войны в клинике. Говоря языком Алексея Алексеевича, воспитанная им «доминанта на лицо другого» проявилась «целенаправленным действием» в интересах больного человека.

ПРИМЕЧАНИЯ

Воспоминания Е. А. Скрябиной печатаются впервые (с небольшими сокращениями).





оставить комментарий
страница18/21
Дата23.01.2012
Размер6,29 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   21
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх