Н. Я. Кузнецову icon

Н. Я. Кузнецову


Загрузка...
страницы: 1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   21
вернуться в начало
скачать

ПРИМЕЧАНИЯ

Эрванд Шамирович Айрапетьянц (1906—1975) — ученик Ухтомского. Текст печатается по сб. «А. А. Ухтомский в воспоминаниях и письмах» (СПб., 1992) с небольшими сокращениями (в основном за счет цитируемых материалов Ухтомского, ныне опубликованных).

Санкт-Петербургское отделение архива Российской академии наук

(ф. 749, on. I, № 92).

2 Там же.

3 Там же.

4 Ухтомский А. А. Собр. соч. в 6 тт., Л., 1962. Т. 6, с. 5.

5 Архив Э. Ш. Айрапетьянца. См. наст. издание, с. 369—433.

6 Статьи Ухтомского «О церковном пении» опубликованы в книге:

А. Ухтомский. Заслуженный собеседник. Этика. Религия. Наука. «Рыбинское подворье», 1997, с. 353-387.

7 Ухтомский А. А. Собр. соч. в 6 тт., Л., 1950. Т. 1, с. 146. Санкт-Петербургское отделение архива Российской академии наук

(ф.749, оп, 1, № 145).

9 Ухтомский А. А. Собр. соч. в 6 тт. Т. 1, с. 10-11.

10 Архив Э. Ш. Айрапетьянца.

" Имеется в виду работа Ухтомского «К пятнадцатилетию советской физиологии», вышедшая в 1933 году отдельным изданием (см. Ухтомский А. А. Собр. соч. в б тт. Л., 1954. Т. 5, с. 30-130).

12 См.: Ухтомский А. А. Собр. соч. в 6 тт. Л., 1945. Т. 4.

См. об этом: И. Кузьмичев. «День ожидаемого огня» (Вместо послесловия). В кн.: А. Ухтомский. Заслуженный собеседник. Этика. Религия. Наука. «Рыбинское подворье», 1997, с. 509—510.

14 Архив Э. Ш. Айрапетьяица.

15 Там же.

16 Цит. по кн.: Меркулов В. Л. Алексей Алексеевич Ухтомский. Очерк

жизни и научной деятельности. 1875—1942. М. — Л., 1960, с. 108.

Небезынтересно представить корифеев «старого поколения» — профессоров физиологии России с начала XX в. до 1917 г.: в Петрограде — И. П. Павлов, Н. Е. Введенский, В. И. Вартанов; в Москве — М. Н. Ша-терников; в Казани — Н. А. Миславский, А. Ф. Самойлов; в Киеве — В. Ю. Чаговец; в Харькове — В. Я. Данилевский; в Одессе — Б. Ф. Вери-го; в Томске — А. А. Кулябко. Во всей России всего десять профессоров

физиологии! (Примечание — Э. Ш. Айрапетьянц.)

17 С.-Петербургское отделение Архива Российской Академии наук

(ф. 749, on. 2, № 310).

18 Там же. On. 1, № 147/5.


^ И. А. АРШАВСКИЙ

В 1926 г. мне, в то время студенту V курса медицинского факультета Северо-Кавказского государственного университета, было предложено в качестве докладчика выступить на .Ц· 2-м Всесоюзном съезде физиологов в Ленинграде. Там я у встретился с Алексеем Алексеевичем Ухтомским, с первого ^ же взгляда произведшим на меня огромное впечатление, φ

Большинство участников съезда, очевидно, ожидали от % А. А. Ухтомского сообщения о доминанте. Однако он выступил с докладом о «Законе все или ничего», в котором обратил внимание научной общественности на огромное значение для физиологии научного наследства, оставленного ;

Н. Е. Введенским, и на дальнейшую его разработку, которая Λ осуществлялась им и его сотрудниками. Это имело свои основания, поскольку содержание проблем, исследовавших- Χ ся Введенским, не ассимилировалось большинством предста- ' вителей павловской школы не только при его жизни, но и при жизни Алексея Алексеевича, много сделавшего для популяризации фактов и идей своего учителя.

Доклад А. А. Ухтомского на съезде, принятый как част- -t ное сообщение, в действительности означал важнейшую для истории физиологии веху: впервые было обращено внимание на необходимость поиска новых путей в анализе природы А физиологических процессов. Алексей Алексеевич был глубоко и твердо убежден в том, что без раскрытия интимных механизмов процессов возбуждения и торможения, которое может быть достигнуто при изучении их на периферических образованиях, в особенности на нервно-мышечном препарате, понять закономерности их проявления в нервных центрах невозможно. А отсюда и убеждение в том, что без этих знаний нельзя понять и доминанту — основной принцип деятельности нервной системы, который определяет поведение организмов в среде как неких целостных живых систем.

Причины, обусловившие сложные отношения между двумя школами, определялись отнюдь не субъективными моти-

514

вами И. П. Павлов и его сотрудники, получившие медицин-осое образование, опирались на индуктивный метод анализа и феноменологическое описание изучаемых ими физиологических процессов. Алексей Алексеевич, также опираясь на индуктивные методы, быть может, впервые в истории физиологии обратился к дедуктивным формам анализа с тайной надеждой наметить пути создания теоретической физиоло-гаи. В ту пору, по-видимому, и не только в нашей стране, всякое «теоретизированием, оторванное от непосредственных данных, эксперимента, не просто возбранялось, но и считалось неким «дурным тоном» для физиолога. Отсюда сдержанное отношение к теоретизированию представителей как павловской школы, так и школы ЛГУ, а именно многих учеников Н. Е. Введенского; отсюда же в большей или меньше степени вытекало и непонимание тех проблем, которые, опираясь на дедуктивный метод, ставил и разрабатывал

Ухтомский.

Однако А. А. Ухтомский был резким противником голого

теоретизирования и устоявшихся априорных доктрин, когда, как писал он, «рассуждающий разум долго еще плетет свои силлогизмы и сети». Он полагал, что в науке подавляющее большинство крупных открытий совершается благодаря интуиции и как бы непосредственному восприятию исследуемой закономерности и лишь после этого следует теоретико-логический анализ, позволяющий глубже понять природу открытого явления и в связи с этим наметить проблемные пути для очередных исследовательских исканий. К дедуктивному методу анализа Ухтомский пришел постепенно, благодаря широкому общебиологическому и в особенности философскому образованию, полученному им еще в Духовной академии. Поэтому он высоко ценил профессионализм в науке, хотя и говорил порой: «Что может быть скучнее профессионалов?»

Из представителей павловской школы всего более понимал содержание создававшегося Н. Е. Введенским и А. А. Ухтомским Леон Абгарович Орбели. Однако и у него и его учеников было сдержанное отношение к оригинальным

исследованиям самого Алексея Алексеевича.

Осенью 1929 г. я был принята так называемую повышенную аспирантуру (что позднее получило название докторантуры) и по моему желанию направлен к А. А. Ухтомскому. При этом к прежним, чисто научным мотивам присоединился очень сильный интерес к личности самого Алексея Алексеевича. Наше знакомство продолжалось довольно долго — с осени 1929 г. и до весны 1941 г., — и все излагаемое ниже

17*

515


основано на записях о сохранившихся в памяти встречах, а также на находящихся в моем личном архиве материалах, в которых нашли отражение мысли и идеи А. А. Ухтомского, не публиковавшиеся ранее.

Был ли князь А. А. Ухтомский, выпускник Духовной академии, которого уже до революции ждала карьера епископа с панагией на груди, так легко реализованная его братом — епископом Андреем, религиозным человеком? Возможность осуществления этой карьеры представлялась тем более реальной, что один из ближайших родственников Алексея Алексеевича, Э. Э. Ухтомский, был близок к царскому двору Александра III и Николая II. Продолжает оставаться совершенно загадочным, почему Алексей Алексеевич после окончания Духовной академии решительно порывает с официальным православием и обращается к старообрядческой вере раскольников. Когда это случилось? Я не пытался установить точные сроки, так как меня интересовал сам факт обращения в другую веру и причины, побудившие к этому. Возможные причины обозначились в процессе длительного общения с Ухтомским, а также благодаря упомянутым материалам.

Из бесед я узнал, что интерес к человеку и мотивам, определяющим его поведение, возник у А. А. Ухтомского в Духовной академии, а возможно, еще и раньше — в Кадетском корпусе. Кто и что есть человек? Каково его предназначение на Земле? Вопросы эти волновали Алексея Алексеевича всю жизнь. Он рассказывал мне, как, будучи еще слушателем Духовной академии, со стен Новодевичьего монастыря в Москве наблюдал лица прихожан, идущих в церковь на богомолье. Его поражала неоднозначность мимического выражения тех душевных чувств, с которыми люди шли, чтобы обратиться с молитвами к Богу. У одних, в основном чиновников, на лицах читалось безразличие или озабоченность повседневным бытом. У других, преимущественно у простых людей — крестьян и рабочих и прежде всего у женщин, — лица вдруг озарялись особым духовным сиянием. У посадских людей — представителей купечества и ремесленников — лица выражали что-то промежуточное. Позднее Ухтомский писал и говорил: человек в своем поведении является таким и видит реальность такой, каковы его доминанты, т. е. каковы главенствующие направления его деятельности. А простые русские люди, как можно было слышать от Алексея Алексеевича, «хотят жить по правде» (он не любил слово «народ» и предпочитал говорить: простые люди или истинно русские люди).

516


Из бесед можно было также понять, что идея доминанты, правда, еще не называемой этим словом, созревала у Ухтомского в годы его пребывания в Духовной академии. Вполне вероятно, что и так называемый случайный опыт, поставленный им на собаке в 1904 г., не был случайным. Ведь «случай посещает тех, кто его ищет». И не в этом ли одно из частных выражений принципа доминанты? Из огромнейшего разнообразия раздражений, идущих из среды, организм активно отбирает лишь те, которые могут нанизаться на текущую доминанту.

Вместе с тем еще в Духовной академии, в особенности во время написания им диссертации, посвященной философским проблемам, у Ухтомского зародился интерес к естествознанию, преимущественно к проблемам психологии и физиологии поведения человека. Не принятый сразу на физико-математический факультет Петербургского университета, он в 1899 г. поступил на еврейско-арабское отделение восточного факультета и в течение года много времени посвятил изучению Библии, стараясь штудировать ее даже в оригинале, для чего специально и изучал язык.

Выбор жизненного пути, как я мог понять из бесед, был для А. А. Ухтомского крайне нелегким. Об этом, в частности, свидетельствуют отдельные записи, с которыми он меня познакомил и в которых речь шла о двух антиномических идеалах познания. Один идеал — «узнать все, что есть, понять, как все это координировано, как связано одно с другим и как в конце концов все это неизбежно. Если только тут что-нибудь не нравится, то потому, что ты, очевидно, не все взвесил и не все узнал. Узнай все, и ты тогда все оправдаешь, да и оправдывать не потребуется для того, что необходимо. Для естественнонаучных дисциплин получаем идеал — исчерпать смысл бытия в терминах геометрии, механики, физики, химии». Другой идеал — «узнай, как добиться того, что должно быть, что добро, справедливо, прекрасно. Справедливо указывают, что первый идеал, будучи доведен до конца со всеми последствиями, приводит к уродству». Алексей Алексеевич принимает решение совместить в своей дальнейшей деятельности два идеала — Ученого и Гражданина.

В летние каникулы 1903—1905 гг. и позднее А. А. Ухтомский предпринял пешеходные путешествия по центральной России, Уралу, Западной Сибири. В этих путешествиях он проявил особый интерес к быту старообрядцев, селившихся общинами в скитах, расположенных в глухих керженских и уральских лесах. Интерес этот возник еще раньше, и поэтому можно считать не случайным предложение, сделанное

517


ему в Духовной академии, поступить в Кремлевский архив для изучения материалов по истории старообрядчества.

Вряд ли Ухтомского привлекала обрядовая сторона этой веры. Гораздо более важным для него было другое. Говоря о людях раскола, он чуть ли не с восхищением указывал на их аскетический и здоровый нравственный образ жизни, в частности и на их способность в борьбе за правду идти на самопожертвование: «Лучше умереть, умереть голодной смертью в массовых запощеваниях, но не подчиниться антихристовой, неправедной воле»; «лучше быть самосожженным, что выразилось в многочисленных „гарях" („горениях своею волей"), дабы не подчиниться неправде и „чистыми" явиться на Страшный суд». Отсюда то исключительно глубокое уважение, которое звучало, когда он говорил о таких людях, как протопоп Аввакум, боярыня Морозова, Степан Разин, Пугачев и др.

В общении со старообрядцами А. А. Ухтомский в особенности почувствовал психологию доминантной установки на другое лицо, которая определяла в их среде дух товарищества и которую он считал чертой (в отличие от людей Запада со свойственным им индивидуалистическим миропониманием), типичной для истинно русского человека. В этом смысле он относил к русским людям лиц типа Гринева (из «Капитанской дочки» А. С. Пушкина), обнимавшего своей широкой душой всякого человека. Но не относил к ним лиц типа Швабрина, Онегина, Печорина, лермонтовского Демона, т. е. всех тех, кого он называл «героями российского барского байронизма». Истинно русскими людьми Ухтомский считал Пушкина, Гоголя, Л. Толстого, Достоевского, Салтыкова-Щедрина, Левитана, М. Антокольского, Глинку, Рубинштейна, Ломоносова, Менделеева, Павлова и многих, очень многих других, столь щедро обогативших сокровищницу мировой культуры и «столь далеко пронесших славное русское имя среди народов мира». Вот почему в графе анкет, относящейся к национальности, он с гордостью писал: великорусский.

Путь, по которому шел Алексей Алексеевич и который побудил его полностью принять Великую Октябрьскую социалистическую революцию, существенно отличался оттого пути, которым шли И. М. Сеченов, Н. Е. Введенский, И. П. Павлов. Мировоззрение И. М. Сеченова складывалось не только под влиянием идей представителей революционной демократии — Белинского, Писарева, Герцена, Добролюбова, Чернышевского; Сеченов сам стал активным

518


созидателем, своеобразным символом философского миросозерцания целой эпохи русского естествознания 60-70-х годов. Мировоззрение Н. Е. Введенского (как и И. П. Павлова) также складывалось под влиянием идей революционных демократов, что и привело его в ряды Желябова и Перовской 1: Введенский шел в народ, дабы просвещать его и будить в нем революционные настроения. Князь А. А. Ухтомский (сын потомственного дворянина) также шел в народ, но не затем, чтобы просвещать его, а прежде всего чтобы самому просветиться у него. В отличие от Сеченова и Введенского мировоззрение Ухтомского складывалось под сильнейшим и непосредственным влиянием творчества Ф. М. Достоевского и Л. Н. Толстого. Как Достоевский, Толстой и многие другие создатели русской культуры, Алексей Алексеевич был истинным «печальником» горя народного и избавление от горя видел не на путях Добролюбова и Чернышевского, а на путях, указанных Толстым и Достоевским.

Но все резко изменилось после Октябрьской социалистической революции. Князь А. А. Ухтомский, которому, казалось бы, были чужды идеи социализма и коммунизма, увидел перспективу собственной жизни на пути, намеченном революцией. И, вступая на этот путь, он точно заново возрождался, преисполнившись высокой надежды и глубокой веры в светлое будущее людей на Земле. <...> Отсюда его активное участие в организации рабочего факультета при Ленинградском университете, где он преподавал в течение 8 лет. Отсюда и оказанное ему глубокое доверие быть избранным депутатом Петроградского Совета VI созыва. <... >

Свою пользу в общем духовном преобразовании страны он видел, однако, и в другом. Будучи исследователем, он поставил перед собой цель создания теоретических основ физиологии труда — дисциплины, которая была столь необходима для молодого, строившегося социалистического государства. Из бесед с А. А. Ухтомским я понял, что труд, рассматриваемый как могущественнейший фактор физического и духовного совершенствования человека, привлек его внимание и как объект исследовательского анализа особенностей физиологии человека — существа не только биологического, но и социального. Вместе с тем в еще большей степени, нежели ранее, у Ухтомского обострился интерес к проблемам человека в повседневности, выработке путей воплощения на Земле тех нравственных идеалов, которые вынашивались на протяжении веков лучшими представителями человечества. <...>

519


Как известно, после защиты диссертации в 1911 г. и до 1921 г. А. А. Ухтомский не опубликовал ни одной работы. Все это время он был занят преимущественно педагогической деятельностью, поставив целью овладеть глубокими знаниями по физиологии нервной системы и физиологии человека и животных в целом. Но были и другие мотивы. Оценив огромное значение сделанного им открытия — доминанты как основного принципа деятельности нервной системы, Алексей Алексеевич поставил перед собой задачу убедиться, в какой мере этот принцип действителен и по отношению к высшей нервной деятельности человека. Понимая, что в опытных исследованиях на человеке оценить это будет очень трудно, он обратился за примерами к литературе, чтобы объяснить разнообразие поведения человека в социальной среде, исходя из открытого им принципа. Литература стала в этом смысле предметом его глубокого психофизиологического анализа. Одновременно Ухтомский вновь обратился к изучению философских произведений, в особенности Декарта, Спинозы, Маха, Авенариуса, а также различных работ по общей и эволюционной биологии. Все это привело его к твердому убеждению о несомненной приложимости открытого им принципа к деятельности нервной системы человека. Это же послужило предпосылкой создания дедуктивного метода в физиологии (и тем самым создания ее теоретических основ), опирающегося на индуктивный метод, используемый в экспериментальных исследованиях, и получающего в нем свою проверку.

Таким образом, речь идет не о дедукции a priori, а о глубоко обоснованном дедуктивном методе анализа данных. Для самой физиологии это было немаловажной вехой и событием, так как не только расширяло ее обычные аналитические возможности, но и определяло новые аналитико-син-тетические пути экспериментальных исследований. В особенности это выразилось в создании А. А. Ухтомским теоретических основ эволюционной физиологии. Наконец это же позволило Алексею Алексеевичу подойти к созданию научных (а не религиозных) основ нравственного поведения человека, опирающихся на анализ психофизиологических механизмов его поведения.

А. А. Ухтомскому была близка заповедь Христа: «Возлюби ближнего своего как самого себя» <...> развивая учение о доминанте, Алексей Алексеевич пришел к глубочайшему по своему биологическому и социальному значению выводу: природа живых существ делаема, в особенности

520


у человека, где она может быть сознательно делаема. Опираясь на открытый им принцип деятельности нервной системы, Ухтомский создал учение о нравственности как новой, научно обоснованной „религии", ничего общего не имеющей с церковной идеологией. Суть предложенной им заповеди состояла в воспитании и самовоспитании (с самых ранних этапов жизни человека, добавили бы мы) доминантной установки на другое лицо. Едва ли не главным и обязательным условием становления самой личности и индивидуальности в подлинно высоком смысле этих слов должно быть умение видеть в каждом встречном лице «заслуженного собеседника». В осуществлении указанной заповеди он и видел возможность реального воплощения требования «возлюбить ближнего своего».

Ухтомский, подчеркивая, что в его научном обосновании

этики речь идет об установке не на человечество в целом, в абстрактном понимании этого слова, а на каждого конкретного человека в отдельности, в своих записях отмечал:

«Очень старый схоластический спор средних веков между так называемыми „реалистами" и „номиналистами" (две главенствующие школы логиков в конце средневековья)... был в том, принимать ли общие категории и понятия за реальности или только за имена. Для одних общие понятия вроде „причина", „цель", „число", „время", „felix leo", „homo sapiens" были подлинными реальностями, тогда как для других это были не более, как слова („имена" — nomina). Для реалистов и конкретный лев, и конкретное человеческое лицо — все это эфемерности, в сущности почти не существующие по сравнению с незыблемыми понятиями „причина", „время", „лев", человек вообще. Для школы номиналистов действительно существуют только конкретные, текущие вещи, события и люди, а отвлеченные понятия — одни слова и эфемериды! Реалисты должны были восторжествовать в средние века: их взгляды соответствовали духу, царившему в холодных каменных стенах католических ученых аббатств. Клод из „Собора Парижской Богоматери" именно в реализме черпал оправдание тому, чтобы пожертвовать эфемеридой — цыганской девушкой ради торжества своего мировоззрения. Великий инквизитор своими иссохшими старческими руками давал благословение на кровавые казни над живыми, дышащими и жизнерадостными людьми тоже во имя „реализма". Но вот и близкий друг Сен-Симо-на — тонкий мыслитель, основатель „позитивной" философии Огюст Конт — дает „научно обоснованное" благослове-

521


ние на то, чтобы считать конкретное живое существо за эфемерность, которым всегда можно пожертвовать ради „Le grand Etre" 2, за которым мыслится человечество!

Если человек не будет открыт к каждому встречному человеческому лицу с готовностью увидеть и оценить его личное прекрасное, с чем он пришел в мир, чтобы побывать в мире и внести в мир нечто исключительно ему присущее, — такой человек не сможет узнать и Сократа, и Спинозу, когда они реально к нему приблизятся. Такой человек, „реалист", приписывающий реальность и значимость только своим мыслям, будет наказан тем, что пропустит мимо себя как „эфемерность" и Сократа, и Спинозу, и самое прекрасное, что может вместить мир! Своя теория, свое понимание, своя абстракция „реалисту" дороже, чем встречные люди в их конкретной реальности. На самом деле и номиналисты, признававшие реальным только конкретное, и реалисты, признававшие и признающие реальным и значимым только общее и родовое, были односторонни и неправы в своих спорах. Им и не выбраться было из затеянного спора, потому что они в своих крайностях предполагали друг друга. Ведь общее предполагает „конкретность" как свою частность, а „конкретное" предполагает тотчас и „общее". Типическая картина: два смертельных врага-антипода, не могущих, однако, жить друг без друга! Один утверждает с яростью свое только потому, что не в силах освободиться от тайной органической связи с антиподом! Лицо всякого живого существа и в особенности лицо человека — это живое интегральное, конкретное единство, приходящее в мировую историю, чтобы внести в нее нечто совершенно исключительное и ничем никогда не заменимое, — стало быть, существо, страшно ответственное и вместе с тем требующее страшной ответственности в отношении себя со стороны других. Мысль и жизнь с упором на лицо другого — это уже не философия, не самоуспокоенная система, а сама волнующаяся, живая жизнь, „радующаяся радостями другого и болеющая болезнями другого"! Ни общее и социальное не может быть поставлено выше лица, ибо только из лиц и ради лиц существует; ни лицо не может быть противопоставлено общему и социальному, ибо лицом человек становится поистине постольку, поскольку отдается другим лицам и их обществу. „Общее" и „частное", „индивидуальное" старинной логики превращаются в живые и преисполненные конкретным содержанием „общество" и „лицо". И вопроса быть не может: кому припи-

522


сать истинную реальность (общему или индивидуальному) — одинаково бьет жизнью и содержательностью и общество, и лицо...»

Все вышесказанное является ярким выражением того содержания, какое А. А. Ухтомский вкладывал в слова «нравственное поведение» человека в обществе. Как сочетать эти мысли об общечеловеческом с глубоко патриотическим подчеркиванием Ухтомским своей принадлежности к великорусской нации? Сразу же отмечу, что это отнюдь не было выражением шовинистических взглядов Алексея Алексеевича и его приверженности к славянофильству. Напротив, меня неизменно поражал и восхищал тот необыкновенно глубокий по своей эмоциональности и теплоте, совершенно естественный интернационализм Ухтомского, который предусматривал установку на другое лицо независимо от принадлежности его к той или иной национальности. Но именно для русской нации, по его мнению, характерна наибольшая естественность проявления у казанной установки, которая у большинства простых русских людей (крестьян и рабочих) была связана с присущей им психологией странников — искателей заслуженного собеседника.

В беседах с учениками А. А. Ухтомский обращал внимание на следующее: «„Страдники и Эйнштейн" в одно и то же время! Как странно! Но, может быть, в этом и жизнь, что они могут быть в одно и то же время? Мне хочется сказать, что между странниками и Эйнштейном гораздо более общего, чем может показаться на первый взгляд. И, стало быть, на двух полюсах, в заволжских лесах и в Берлинском университете, люди делают все-таки общее дело3. <...>

Ухтомский оптимистически оценивал будущее человечества. Он часто повторял: «Я убежден, что человечество еще ребенок — так велики его перспективы».

Как-то Алексей Алексеевич обратился ко мне с вопросом:

читал ли я «Песнь о Гайавате» Лонгфелло? Я ответил, что нет, но уже много лет как собираюсь. Очень сжато приведу небольшую выдержку из одной записки Ухтомского: «Типичный европейский человек и воспитанная им типичная европейская культура напоминают мне во многом madaine Sans Gene4, которая смотрит на окружающую ее среду и природу как нечто столь чужое и безразличное для себя, что в отношении их стесняться нечего, а даны они лишь для того, чтобы она, madame Sans Gene, могла устроить себе вполне безотносительно маленький комфорт, маленькие развлечения, маленькие интриги и забавы. Это поистине преобладающая черта европейца, его доминанта, на которой строится всякая

523


его философия, искусство, так называемые „убеждения" касательно жизни и подобающего поведения». Опуская далее многое сказанное в записке, приведу лишь ее конец: «Собственно говоря, европеец и европейская культура — это самые органические солипсист и солипсизм посреди безответственно эксплуатируемого бытия! Такого последовательного и обоснованного солипсизма не бывало никогда. И интимное стремление вырваться из заколдованного круга солипсизма делает для нас особенно дорогими такие вещи, как „Песнь о Гайавате"».

Однако как «не все японцы на одно лицо», так и «не все европейцы на одно лицо». К великим людям Запада Ухтомский относился с величайшим уважением. Был ли он славянофилом или западником? Я бы сказал, что Алексей Алексеевич был великим патриотом своей родины и одновременно великим гражданином той единой семьи на нашей планете, которую мы называем человечеством. <...>

В 20-х годах широко переводились труды Зигмунда Фрейда и его последователей. Многие ученики А. А. Ухтомского могли видеть, с каким огромным и даже острым интересом он знакомился с этими трудами, выражая сожаление, что 3. Фрейду и его последователям не было знакомо учение о доминанте. Так, отмеченные в работе одного из учеников 3. Фрейда, К. Г. Юнга, «Психологические типы» два типа — интравертированный и экстравертированный — были чем-то близки к тому, о чем говорил Алексей Алексеевич, обращая внимание на две формы доминантной установки: эгоцентрически сконцентрированной на себе и адресованной на лицо другого. Является ли один или другой тип поведения человека генетически предопределенным и тем самым в какой-то мере неизбежно роковым или фенотипически создаваемым и тем самым определяемым условиями воспитания в соответствующей среде (социальной среде в широком смысле)? В таком аспекте эта проблема, естественно, интересовала Алексея Алексеевича.

Однако наряду с этим Ухтомского интересовал и совсем другой существенный аспект проблемы, а именно проблема нравственности в самом широком смысле и могут ли быть нравственные формы поведения достоянием каждого человека независимо от принадлежности его к тому или иному типу. Вопрос формулировался примерно следующим образом: что же позволяет человеку в социальной среде определять свое поведение и направлять его не по линии наименьшего сопротивления, предусматривающей в основном

524


удовлетворение своих собственных потребностей, и на эгоцентрическую концентрацию на самом себе, а, напротив, направлять его по линии наибольшего сопротивления, побуждаемого нравственными мотивами, одухотворенными высшими чувствами и светлыми надеждами на прекрасное будущее человечества? Вопрос этот являлся естественным в особенности потому, что в ту пору, когда творил Алексей Алексеевич, рефлекс в физиологии (и в психологии) оценивался как автоматизм, т. е. как автоматически осуществляющаяся реакция на разнообразные стимулы и раздражения среды. Смысл рефлекса трактовался почти исключительно как защитный, как реакция, направленная на отстранение от раздражителя. Начиная с 1928 г. Ухтомский публикует большое число работ, посвященных как экспериментальному раскрытию механизмов доминанты, так и обоснованию совершенно нового содержания, которое следует вкладывать в понятие «рефлекс» .

Впервые в истории физиологии произносятся слова, не только новые и необычные для физиологии нервной системы, но и определяющие существенно новые пути теоретического анализа данных. Рефлексы суть не автоматизмы (стимул — реакция), как их принято было едва ли не традиционно оценивать со времен Р. Декарта, а творческие акты или даже процесс активного познания и творчества или творческого самосозидания в широком биологическом, а тем самым и биолого-социальном смысле. Такое понимание рефлекса, естественно, обусловило формулирование Ухтомским положения о том, что «природа наша делаема». Делаема независимо от принадлежности к тому или иному психологическому типу. Отсюда вытекали следствия, с одной стороны, физиологического (более того, биологического), с другой — социального значения.

Физиологические следствия выражались в том, что рефлекс, понимаемый как одиночно осуществляющийся локальный акт, как некая единица деятельности нервной системы, не может обеспечить творческие процессы в среде, т. е. само рефлекторное поведение организма в среде, поскольку оно опирается на суммарную деятельность некой совокупности, состоящей из отдельных рефлекторных единиц (здесь вставал вопрос: каким механизмом достигается их координированное суммирование)?

Впервые в физиологии А. А. Ухтомский выдвинул положение о том, что единицей деятельности нервной системы является текущая доминанта, в ней образующаяся, которая ин-

525


тегрирует организм как целое, позволяя ему реагировать на изменения в среде не частями (отдельными рефлексами), а целиком. Биологические следствия выражались в том, что впервые был сформулирован системный принцип в деятельности живых систем, наметивший новое понимание поведения организмов в среде их обитания.

Социальные (или, правильнее, биолого-социальные) следствия выражались в том, что впервые было обращено внимание не только на то, каким должно быть поведение каждого отдельного человека на Земле, в его социальной среде, но и на то, с помощью каких реальных физиологических механизмов оно может быть достигнуто. Как-то во время одной из бесед Алексей Алексеевич поставил следующий вопрос: можно ли считать, что физиологическое учение о рефлексах, столь жестко детерминирующее поведение человека внешними ситуациями, складывыющимися в среде, исключило учение о свободе, в особенности о нравственной свободе? При этом он отмечал, что поведение организма в социальной среде детерминируется не только факторами, в ней действующими, но и самим организмом — образуемыми им доминантами, направляющими поведение организма вопреки складывающемуся текущему требованию среды. Между организмом человека и его средой находятся образуемые им доминанты, содержание которых в свою очередь определяется прошлым жизненным опытом. Наши доминанты стоят между нами и реальностью. Каковы наши доминанты, таковы мы сами. Ухтомский нередко повторял, что в нравственном решении трудного выбора, возникающего в связи со сложными жизненными ситуациями, следует видеть один из высших рефлексов человека — жизнь.

В связи с этим вставал вопрос: не близка ли эта формула к представлению К. Маркса и Ф. Энгельса о свободе как осознанной необходимости. А. А. Ухтомский считал, что «поведение человека, свободно определяемое, является таковым лишь в случае, если оно не ощущается как необходимое. Но это достигается лишь в случае, когда человек определяет свое поведение не по линии наименьшего сопротивления, а осознанно идет на преодоление трудностей. Конечно, вначале такое преодоление рассматривается как необходимость, в результате чего человек и обретает свободу». Отсюда хорошо известное положение Алексея Алексеевича: «Мы не наблюдатели, а участники бытия. Наше поведение — труд».

Не будет преувеличением сказать, что А. А. Ухтомский поистине с глубоким волнением воспринял слова И. П. Пав-

526


лова о «рефлексе цели» и «рефлексе свободы». В этом, в частности, он видел возможные пути сближения в понимании истинных механизмов, детерминирующих рефлекторное поведение организма в среде. Рефлекс цели, как и рефлекс свободы, также предполагает, что поведение организма детерминируется не только влияниями среды, но и самим организмом, т. е. возникающими в нем доминантами (как принято сейчас говорить, мотивациями). Нисколько не умаляя значения создаваемого им в университетских стенах учения и глубоко понимая важность его для творческих исканий И. П. Павлова, Алексей Алексеевич надеялся, что их научные пути должны слиться, превратившись в один общий. Одним из выражений этих устремлений может служить анализ Ухтомским условного рефлекса на время с позиций учения о доминанте. С его стороны это было глубокое и уважительное признание достижений школы И. П. Павлова, их исключительно объективный и критический анализ. <...>

Однако подчас А. А. Ухтомский выражал резко отрицательное отношение к трудам, выходившим из павловской школы. Это коснулось, например, книги В. В. Савича «Основы поведения человека», в которой автор утверждал, что основами поведения человека являются инстинкты. Алексей Алексеевич находился в близких и дружеских отношениях с В. В. Савичем еще со времени их совместной учебы в Кадетском корпусе в Нижнем Новгороде. В работах «Доминанта как фактор поведения» и «Парабиоз и доминанта» Ухтомский подчеркивал, что не инстинкты суть основы поведения человека, а то, что создается над инстинктами. Более того, он был глубоко убежден, что нравственность, повторяясь и культивируясь от поколения к поколению, может у человека приобрести черты инстинкта так же, как и пищевой, защитный, исследовательский инстинкты, инстинкт размножения. <...>

Алексей Алексеевич считал, что «установка на другое лицо» очень важна в отношениях не только между людьми, но и в особенности между учеными. Ведь в подавляющем числе случаев, за очень редким исключением, каждый ученый живет собственной исследовательской доминантой и часто непримиримо эгоцентрично. Слушая коллегу, он ассимилирует лишь то, что нанизывается на его собственную доминанту. В этом есть и хорошая сторона, так как представляет собой своеобразную форму научного творчества. Но в то же время это и обедняет, поскольку лишь с момента, когда постигается

527


содержание исследовательской доминанты другого, глубже и критичнее оценивается своя собственная, не говоря уже о том, что эгоцентричная концентрация на своей собственной доминанте — помеха для общего научного творчества. В этом смысле работа А. А. Ухтомского «К пятнадцатилетию советской физиологии» (1933 г.) является ярким примером редчайшего и совершенно беспрецедентного глубочайшего анализа и проникновения в идейное содержание исследовательских доминант очень многих коллег-современников. История науки едва ли знает другие примеры, подобные приведенному, или, во всяком случае, очень и очень немногие. В том же духе Алексей Алексеевич обобщил и работу 15-го Международного конгресса физиологов. <...>

Перехожу еще к одной проблеме, связанной с воспоминаниями о А. А. Ухтомском. Как-то (точно не помню когда, вероятно, это было в один из моих приездов в Ленинград после 1934 г.) я обратился к Алексею Алексеевичу с вопросом: почему он в отличие от Н. Е. Введенского не публикуется за рубежом? Ведь лишь первая его работа «О влиянии анемии на нервно-мышечный аппарат» по рекомендации Н. Е. Введенского была напечатана в 1903 г. в Пфлюгеровском архиве. Вместо ответа через некоторое время Ухтомский передал мне машинописную рукопись (6 страниц) с заглавием «Больной вопрос» .

Итак, в решении общечеловеческих проблем А. А. Ухтомский был великим патриотом и одновременно глубоко убежденным интернационалистом, таким же он оставался и в решении проблем науки — ее перспектив и судеб и у нас, и за пределами нашего государства. Многое в «больном вопросе», поднятом им, стало уже достоянием прошлого. Много же, к великому огорчению, продолжает оставаться острым и сегодня.

Ко мне неоднократно обращались с вопросом: почему Алексей Алексеевич не цитируется в зарубежной литературе? Причин несколько, но одна из главных состоит в том, что Ухтомский впервые подошел к разработке основных проблем физиологии, используя такие методы и наполняя их таким глубоким содержанием, что все это вместе взятое опережало современный ему уровень на многие десятилетия не только у нас, но и за рубежом. Опережение продолжает сохраняться и в наши дни.

Я обрываю свои воспоминания, отлично понимая всю неполноту освещения истинного облика А. А. Ухтомского. Я не преувеличу, назвав Алексея Алексеевича пророком — вели-

528


ким учителем жизни и о жизни. И здесь я вспоминаю строки из известного стихотворения А. С. Пушкина:

Восстань, пророк, и виждь, и внемли,

Исполнись волею моей,

И, обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей.

Алексей Алексеевич продолжает и еще долго будет «глаголом жечь сердца людей».

ПРИМЕЧАНИЯ

Илья Аркадьевич Аршавский — ученик Ухтомского. Текст печатается по сб. «А. А. Ухтомский в воспоминаниях и письмах» (СПб., 1992) с сокращениями.

' В 1874 году, будучи студентом С.-Петербургского университета,

Н. Е. Введенский был арестован за участие в студенческих революционных кружках и «хождение в народ». Он был осужден по «процессу 193-х», по которому проходили также А. И. Желябов, С. Л. Перовская, Н. А. Морозов и др., заключен в тюрьму, где пробыл более трех лет.

2 Великое Существо (фр.).

3 См. письма Ухтомского к Ф. Г. Гинзбург (наст. издание, с. 369—433).

4 Бесцеремонно, развязно (фр.).

5 См. наст. издание, с. 118—125.





оставить комментарий
страница17/21
Дата23.01.2012
Размер6,29 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   21
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх