Н. Я. Кузнецову icon

Н. Я. Кузнецову


Загрузка...
страницы: 1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   21
вернуться в начало
скачать

^ Ф. П. НЕКРЫЛОВ

Мне, в меру сил моих и имеющегося материала, хотелось бы заострить внимание лишь на одной из граней таланта Алексея Алексеевича Ухтомского — редчайшем даровании его, к сожалению, так скупо отпускаемом природой людям, подчеркиваю, величайшей, ценнейшей способности уметь любить людей, постоянно дарить им добро, а через это и радостно жить во имя их, бескорыстно служить им до последнего часа жизни своей. Иными словами, хотелось бы показать, насколько гуманным, добрым и отзывчивым на нужды и беды людские был Алексей Алексеевич, хотелось бы не таить в себе, а поведать многим и многим о том, о чем с непритворной искренностью говорили мне все делившиеся воспоминаниями о нем. Например, такое:

«Сколь же щедрой была его душа, как велик был он в своей простоте и доступности, как скор был на добрые дела, какое пламя любви горело в его груди, если и теперь, столько лет спустя после его кончины, люди при воспомина-ниии об Алексее Алексеевиче загораются таким теплом к нему, с такой любовью и лаской ведут беседу о нем, благоговейно произносят имя его» (из бесед с Ю. С. Беловой).

И такое:

«Разве не интересно было наблюдать, как люди под влиянием встреч и бесед с Алексеем Алексеевичем преображались, через какое-то время представали совершенно не теми, какими были они до общения с ним. Как будто некая непостижимая сила перетекала от него к людям, в результате чего с их лиц исчезали хмурость, напряженность, настороженность, уступая свое место раскованности, улыбке, откровенности; люди становились более уверенными в себе, более жизнерадостными, зачастую готовыми, подражая ему, творить и творить добро собрату своему» (из бесед с А. Н. Лыс-ковец).

Что же, как ни талант, ни дар глубоко сочувствовать людям, позволяло Алексею Алексеевичу так влиять на собесед-

488


И^ка, так преображать его, освобождая затаенные, скрытые в нем высокие нравственные начала, доселе втуне хранившиеся в недрах души его под спудом зла, недоброжелательности и других пороков человека?

После этого покажется ли странным, что люди искали встреч с Алексеем Алексеевичем, что его квартира не пустовала часто даже ночами? Запросто шли к нему домой студен-•вы, многоопытные и начинающие научные сотрудники, приезжали земляки-волжане, чтобы высказать ему свои сомнения, спросить совета по тому или иному вопросу, излить перед ним душу свою, обремененную невзгодами и напастями, ничего не утаивая от него. Даже сугубо интимные семейные дела и отношения обсуждались с ним, даже выбор супругов или развод происходил с согласия Алексея Алексеевича, имя новорожденному давалось по совету его. Случалось, и часто, шли к нему с твердой надеждой получить материальную поддержку.

Несмотря на занятость и срочность своих работ, Алексей Алексеевич безотказно, приветливо принимал «гостей», внимательно выслушивал каждого; и как бы ни было сложно выполнить их просьбы, он, не считаясь с непредвиденными затратами так расчетливо расходуемого им и высоко ценимого времени, поступаясь собственным покоем, нимало не думая о какой бы то ни было личной выгоде, брал на себя этот нелегкий труд, сосредоточив все свое внимание на оказании содействия тому или иному липу.

Близко знавшие Алексея Алексеевича единогласно утверждали, что они не помнят случая, когда кто-то ушел бы от него не удовлетворенным его советом, не воодушевленным его напутствием, не утешенным, не успокоенным его мудрым и ласковым словом, без вложенного в руки нуждающегося энного количества купюр.

Ничто не ускользало от внимания Алексея Алексеевича. В общении со студентами он неизменно следовал своей постоянной, годами воспитанной доминанте — как можно ближе познакомиться с «шумной братией», выявить и понять ее интересы, настроения, взгляды; и поэтому редко чьего имени, не говоря уже о фамилиях, не знал он, кого не мог метко и в полной мере охарактеризовать. Не ускользали от взора Алексея Алексеевича возникающие или уже окрепшие дружеские отношения между мелкими стайками и парами студентов. Знал он, кто и как ведет себя в группе, на лекциях, практических занятиях, в перерывах между ними, кто, где, с кем сидит в аудитории, и если замечал малейшее нарушение в сложившемся ансамбле, немедленно справлялся о при-

489


чинах его, пригласив для этого к себе в кабинет то или иное лицо.

Нельзя умолчать и о том, что Алексей Алексеевич сутками находился у постели тяжело умиравших сотрудников кафедры Н. Я. Пэрна и Л. М. Шерешевского, выслушивая их последние слова и завещания.

Лихолетье начала 40-х годов... Война. Блокада. Голод. Зверства фашистов... В эти дни общенародных бедствий Алексея Алексеевича постигли и личные беды: болезни основательно приковали ученого к постели. Но, несмотря ни на что, сам нуждаясь в постоянной и многосторонней помощи, он остается самим собой, непоколебимо верным своей доминанте на лицо другого, сеятелем добра, неизменно заботящимся о людях. Я, работавший начальником цеха на одном из предприятий Васильевского острова, вдруг получаю в конце мая 1942 г. такое письмо от него:

«Дорогой Федор Петрович... Если есть возможность, окажи содействие Е. В. Лачуговой в поступлении к Вам на работу... Она очень нуждается, имея на руках мужа, полного инвалида... Когда оба супруга на иждивенческом довольствии, живется плохо... Твой А. Ухтомский» (письмо хранится у меня).

У меня не промелькнуло даже мысли о том, чтобы оставить без последствий эту просьбу. Да и возможно ли было отказать в чем-либо этому чуткому, внимательному, отзывчивому человеку „постоянно пекущемуся о ком-то!

Алексей Алексеевич был таким не в минутном настроении, не в кратковременных порывах, а на протяжении всей своей трудной, но красивой, насыщенной добрыми деяниями и потому памятной для потомков жизни.

ПРИМЕЧАНИЯ

Федор Петрович Некрылов (1909—1989) — ученик Ухтомского и собиратель его наследия.




^ Э. Ш. АЙРАПЕТЬЯНЦ

В славной истории Ленинградского университета физиологическая наука занимает почетное место. Она внесла свою богатую лепту в становление и развитие естественных наук в университете. Здесь еще в давние времена возник один из очагов отечественной физиологии, и отсюда русские перво-искатели законов нервной системы прокладывали экспериментальные тропы, уже с первых зрелых шагов обнаруживая 'дерзость самостоятельности, самобытность в выборе путей и задач исследований. А вслед за этим были провозглашены идеи, революционные по принципу, опирающиеся на собственные открытия о природе физиологического процесса ъ нервной системе. Уже в те времена эти идеи являли собой общебиологического размаха эскизы будущей теории

физиологии.

Ленинградский университет своим суверенитетом в физиологии более всего обязан трем богатырям — своим профессорам И. М. Сеченову, Н. Е. Введенскому и А. А. Ухтомскому. Предки нынешних университетских физиологов оставили богатое научное наследство — уникальную нейрофизиоло-гическую школу. Но если И. М. Сеченов — далекое прошлое не только нашего университета (1876—1888), но и Одесского (1870-1876), Московского (1889-1901), а рань-ще всего Военно-медицинской академии (1860 —1870), и имя автора «Рефлексов головного мозга» принадлежит всему русскому естествознанию XIX в., то Н. Е. Введенский и тем паче А. А. Ухтомский — коренные учителя современного Ленинградского университета. <...>

Введенский проработал для Ленинградского университета 46 лет и из них 33 года возглавлял физиологию. По его выражению, большую часть жизни провел «в обществе нервно-мышечного препарата». Довольствовался единственной базой экспериментальных работ — лабораторией университета. Много печатался, регулярно выступал с научными сообщениями, часто ездил за границу, но так и

491


не испытал радость быть понятым современниками. Его лично высоко ценили, но не смогли оценить свершенные им открытия. Имея громадный запас творческих сил, Николай Евгеньевич скончался на 14 лет раньше своего сверстника И. П. Павлова.

С именем Введенского связано учение о самой главной загадке физиологии — о взаимообусловленности основных нервных процессов, о природе и законах торможения. Его идеи, теории, описанные им законы до сих пор служат неисчерпаемым источником для новых разработок проблем нервной системы. <...>

После кончины Н. Е. Введенского в 1922 г. кафедру возглавил его ученик и сотрудник Алексей Алексеевич Ухтомский, выполнявший функции заместителя с 1918 г.

Никто не был так неотделим от университета — его стиля, его задач в науке и педагогической миссии, его требования высоко творить без запросов на большее, чем минимум материальных средств, — как Введенский и Ухтомский. Всю свою жизнь, от юности до старости, профессора физиологии провели в его стенах — за длительными опытами, беседами с учениками в лаборатории и в лекциях-раздумьях за

кафедрой некогда XIII, а затем перенумерованной в 90-ю аудиторию.

Для одних они выступают как соавторы единого учения, как двуглавый пастырь одной научной школы, и, быть может, в ставшем традиционным написании «Введенский — Ухтомский» подчеркивается тождество научных концепций, теоретических построений в физиологии. Для других их связь гораздо интереснее, сложнее и настолько оригинальна, что не найдется иного подобного примера в истории естествознания. Учитель и ученик — совершенно разного склада исследователи, различного типа мыслители, с неодинаковым уровнем педагогического дарования и наконец с непохожими стремлениями к пропаганде своих научных взглядов. Весьма важно, однако, то, что Н. Е. Введенский еще при жизни, когда болезнь отлучила его от лабораторных дел, избрал своим преемником А. А. Ухтомского, который принял эту эстафету с полной внутренней готовностью и безграничной преданностью «делу Введенского», с сознанием полной ответственности представлять отныне alter ego учителя.

Общеизвестно, что выступления А. А. Ухтомского — печатные, устные, лекционные — начинаются и кончаются именем Введенского. Никто не скажет, что это лишь молитвенное почитание или пламенность эпигонства. Глубоко про-

492


иикнув в сущность открытий, идей, замыслов Введенского, дризнав в них credo физиологии нервной системы, Ухтомский последовательно и бескомпромиссно на протяжении всей своей жизни творчески разрабатывал проблемы Введенского. Замечательно, что, оценивая свое собственное творчество лишь как аспект идей учителя, Ухтомский ни на йоту не растворился в Введенском, не стал его тенью, он вошел в физиологическую науку как ученый первой величины, излучающий свет университетского происхождения и толкования некоторых современных проблем физиологии.

Можно сказать, что давным-давно в научной литературе и в разговорном обиходе прижился термин «университетская физиология», содержащий совершенно определенную ее пространственную локализацию. Несмотря, казалось бы, на столь обобщенное, отвлеченное обозначение направления научной дисциплины, все отечественные физиологи (за исключением, может быть, совсем молодых) скажут, что речь идет о физиологической лаборатории Петербургского-Петроградского-Ленинградского университета.

При словах «университетская школа физиологов» сама собой появляется элективная ассоциация с парабиозом, доминантой, монизмом в учении об основных нервных процессах и, естественно, возникают образы университетских профессоров Н. Е. Введенского, А. А. Ухтомского и их верного рыцаря И. А. Ветюкова. Где бы они ни совмещали свою деятельность, какие бы академические звания им ни присваивали — эта троица и есть университетская физиология.

Но надо сказать, что не Введенский, а Ухтомский — его научный наследник — был организатором, «учредителем» научной школы Введенского. Обозревая деятельность университетской школы физиологов в Ленинграде, А. А. Ухтомский писал, что школа Введенского, именно как школа, т. е. как особое направление научного исследования и как самостоятельная рабочая группа с особыми очередными задачами и перспективами, выдвинута уже советской наукой и сложилась за двадцатилетие после 1917 г.

Позволим себе и лирическое отступление. Определение «университетская» неминуемо вызовет у многих из нас представление, в котором эмотивно закрепился весь топологический антураж научной школы. Перед глазами встанут Ленинград, старинный Васильевский остров — остров русского естествознания, набережная Невы... Представится бурлящий университет с его архитектурной монолитностью, с его чудо-коридором, очаровывающим иллюзией безгранич-

493


ности. Наконец память приведет к широкому воздушному лестничному пролету, по ступенькам которого поднимались на третий этаж все без исключения российские, а затем и советские профессора физиологии — для доброй сотни из них лаборатория Сеченова, Введенского, Ухтомского была научной колыбелью. Сюда приходили по разным поводам сотни «чужих» воспитанников, известных ученых родом из других лабораторий, чтобы шлифовать систему знаний, услышать необычный строй мыслей о необыкновенных закономерностях работы нервной системы. Да приходили сюда просто увидеть то ли Сократов, то ли Диогенов, то ли Несторов физиологии.

Трудно в краткой форме описать облик Ухтомского — ученого огромного диапазона дарований, могучий интеллект которого, как колоссальная вершина, возвышается среди его сверстников — сильнейших деятелей науки. Богатая натура нашего учителя кажется тем недоступнее для аналитического восприятия, чем ближе к нам он находился. Кто видел, слышал его, кто часто беседовал с ним, кто был им посвящен в тропы его жизни, тот непременно признается, что для полного понимания того, что есть Алексей Алексеевич, требуется объединенный труд немалой группы исследователей его личности и, конечно, систематический, многолетний.

Когда-нибудь вооруженные объективностью и историчностью исследователи-биографы создадут волнующую повесть о многогранном творчестве князя по рождению, всю жизнь философа, одного из современных корифеев физиологии, своим ярко национальным обликом и высоким духом представляющего могучую Русь. Есть такие необыкновенные дарования и такие мультиталанты, которые, можно сказать, не специфичны — они с блеском дают о себе знать, на какой бы культуре ни были взращены. Увы, редко кто с таким ценнейшим запалом творчества не искушал себя во всем, но ни в чем избирательно, мимолетно очаровывая окружающих, оставляя за собой свет не более продолжительный, чем от ярко вспыхивающего фейерверка. Но именно из таких людей история выбирает тех, кому надлежит быть подлинными энциклопедистами, интеграторами знаний, с тем, чтобы в симфоническом единстве звучал лейтмотив самобытного. И, конечно, энциклопедизм, как и любое высшее совершенство, характеризуется разными уровнями и разными масштабами, но сравнение здесь неуместно ни во времени, ни по силе. Кто бы стал судить, взвешивая таланты Ломоносова и Гете в прошлом, а в современные десятилетия Николая, Сергея

494


Вавиловых и Льва Берга? Каждому очевидно, что энциклопедическое естествознание не дает теперь объять поистине ставшее необъятным. Но тем более уникально то, что все же оказывается возможным. Ученые этого ряда исключений представляются в наши дни реликтовыми — их реальность удивляет.

А. А. Ухтомский стоит в ряду энциклопедистов XX в. Но стилю мышления, диапазону обобщений, остроте предвидений он был преимущественно теоретиком. Физиолог-теоретик — это значит опирающийся на эксперимент, идущий от опыта. Общеизвестно, что в физиологический арсенал кдассических вкладов Ухтомский внес формулы, закон, учение, составляющие оригинальное направление в физиологии нервной системы. Еще при его жизни было видно, что он идет следом за такими властителями дум в отечественной физиологии, как И. М. Сеченов, И. П. Павлов, Н. Е. Введенский, А. Ф. Самойлов... Но именно в этом созвездии великих умов мы представляем себе общенаучную миссию его та-ланта в эстафете исторических задач русской-советской физиологии.

А. А. Ухтомский, развивая своим учением о доминанте идеи великих основоположников отечественной физиологии, пытаясь синтезировать новейшие успехи в науке о поведении, оказался и выдающимся летописцем физиологии, и чутким уловителем зова новой жизни в науке.

;'. Быть может, не изумлял бы он своих обыкновенных современников необыкновенной партитурой мышления, если бмиречь шла о жизни и творчестве ученого прошлого столе-тая. Но ведь немногим из научных и общественных деятелей открылся во внешне несовременной личности Ухтомского воинствующий мудрец и советской науки, и молодого социалистического общества.

Доуниверситетская биография Алексея Алексеевича слишком необычайна, удивительна, противоречива. Внешне это зигзаги в пути, душевная смута. Да и детство протекало с обостренной впечатлительностью: младенчество при живой и здоровой матери у нанятой кормилицы, а в дальнейшем истинной матерью становится сестра отца — тетя Анна, которую он всю жизнь любил по-сыновьи. Несколько лет в классах Рыбинской гимназии, потом Нижегородский кадетский корпус, а затем кривая судьбы уносит его в Московскую духовную академию, что находилась в Троице-Сергиевской лавре.

На таланты его было много покушений. В кадетском корпусе военные преподаватели видели в нем будущего военно-

495


го теоретика, быть может, и деятеля Генерального штаба армии; математики, и в особенности будущий профессор Горного института И. П. Долбня, открыли в нем те свойства ума, которыми обладают представители физико-математических дисциплин. Однако в обстановке сурового военного режима учебы кадет поставил себе задачу отдать отчет об основах человеческого мышления, о механизмах, мотивах поведения человека, об исторических биологических путях развития детерминированности функций организма как целого. Интеграция в ее пока смутных чертах, в не подкрепленных знанием контурах, в эклектических мыслях казалась ему осью объединения математики, философии, биологии. Кадет не был монистом, его размышления уходили за пределы науки. Догматы деизма привлекали его — он был религиозен.

В Московской Духовной академии с надеждой ожидали увидеть его или историком православия или философом богословия, будущим профессором академии. Многое обещали его поливалентная одаренность, не по возрасту богатейшая эрудиция, бьющая в глаза за оригинальность дум. Ему предложили в качестве темы кандидатской диссертации рассмотреть вопрос о совместимости космогонической гипотезы Канта-Лапласа с богословскими догматами происхождения мира. И здесь с особой резкостью вскрываются идейные противоречия, методологические конфликты — он создает обстоятельный трактат о философии Гегеля. Ухтомский ищет выхода из тупика. Он уже протестует. В своих дневниках выпускник академии писал: «Наука имеет дело лишь с понятием природы. Где нет его, нети науки»1. Он опровергает эмпириомонизм Маха и Авенариуса, отрицает противоестественный симбиоз подлинной науки и богословия, определяя их взаимоотношения так: «Всякая философия вступает в непримиримую борьбу с богословием своего времени, которая, смотря по обстоятельствам, ведется то ожесточенно, то открыто»2. С такими мыслями и уже с такой направленностью мировоззрения он окончил в 1898 г. Московскую Духовную академию. Необыкновенный финал для многолетнего жильца Троице-Сергиевской лавры! Он вынес отсюда многое для рассуждения и переосмысливания вопросов теории познания, в особенности из лекций глубокочтимого им историка, знаменитого В. О. Ключевского, но все же ни парадоксален ли результат из всего того основного, чему его учили!

Для себя он пришел к выводу, который записал в своей памятной тетради: «Автономия науки — вот принцип, кото-

496


рый я должен освободить от нападений богословствующего разума»3. Алексей Алексеевич продолжал искать...

В своей автобиографии А. А. Ухтомский пишет: «Кандидатская диссертация поставила настоятельно на очередь ближайшее изучение физиологии головного мозга, нервной деятельности вообще, а также физиологии поведения» . Истинная положительная индукция от богословия к естествознанию! Ухтомский не случайно вошел в физиологическую реку, которая, по его убеждению, должна была стать для него одним из существенно важных притоков той, еще большей реки, где, слившись с математикой, химией, механикой, со всеми точными науками, которые вносят количественную оценку, он наконец сможет приблизиться к познанию проблем, непреодолимо страстно захвативших его с юношеских лет. Ухтомский мучительно искал, искал неотступно всю жизнь и, оценивая свое поведение, признал в себе дух странника. «С далекого детства я чувствовал себя с ними... и хотя попал в профессора, но я — профессор-странник, не верящий идолам, хотя бы и так называемых „точных наук"»3, — писал он в 1927 г. Он не жил в диффузных поисках. Его искания не были бесплодными блужданиями. Это были вехи знания — ступени понимания, расширение кругозора для концентрированного взгляда в суть вещей.

Небезынтересно и то обстоятельство, что еще до поступления в университет он углубленно изучал психиатрию по книгам и, более того, под видом медицинского работника длительное время жил в одной палате с психически больными. Это отсюда он вынес одно важное наблюдение, служащее поучительной аксиомой для некоторой категории здоровых людей. «Что самое характерное для сумасшедших? — говорил он нам в лабораторных беседах и определял: — Неспособность сговориться между собой, выпадение коллективности действия — эгоцентризм. Каждый из них только „Я" и

нет „МЫ"».

Знания его были поистине поразительны. Будучи студентом восточного факультета Петербургского университета (1899—1900 гг.), он в совершенстве овладел древнееврейским языком. Со вкусом он разбирал зодчество и мог в беседе с архитекторами не оставить у них тени сомнения в том, что перед ними профессор истории архитектуры. Он был живописцем. Скрипкой владел, быть может, не как артист, но был музыкантом и неслучайным автором брошюры (1912), оригинально толкующей музыку Чайковского6.

Итак, в 27-летнем возрасте Алексей Алексеевич вступил в лабораторию Н. Е. Введенского, уйдя из лаборатории

497


акад. Ф. В. Овсянникова, где он начал, было, работать у А. А. Кулябко. Это было в 1902 г. Именно здесь он нашел себя и здесь стал преданнейшим пропагандистом учения Введенского. Оставим для другого времени вопросы относительно причин избрания Ухтомским лаборатории Н. Е. Введенского. Но, впрочем, не все ли равно было Алексею Алексеевичу на первых порах, какая лаборатория — лишь бы серьезная, а там — дело за взором Ухтомского, улавливающим и то, к чему настроен мозг. Вспомним изречение Гете:

«Каждый слышит то, что он понимает».

А спустя два года он уже схватил нить Ариадны — неожиданно увидел и глубоко задумался. Это не было темой, специально заданной учителем. Все произошло «не по плану». Н. Е. Введенский, заметив незаурядную личность молодого Ухтомского, его знания, отношение к делу, привлек студента IV курса к преподаванию, поручив ему лекционное ассистирование. И вот среди забот об очередном лекционном демонстрировании обычного опыта, на этот раз оказавшегося «неудачным» на фоне загадочных помех, Ухтомский уловил явление чрезвычайного значения.

Электрическое раздражение определенного участка двигательной коры должно вызвать движение конечности. Явление достоверное, испытанное. Но лекционная демонстрация сорвалась: в ответ на все усиливающееся электрическое раздражение корковой области конечности оставались неподвижными, зато произошел акт дефекации. Что это такое? Досадная неудача, вызванная методическим недосмотром, или... имеющее глубокий смысл «исключение» из правила:

вместо раздражаемого центра сработал другой центр и соответственно не произошла реакция в ожидаемом двигательном эффекторе, а был запущен совсем другой исполнительный аппарат? Что произошло в центрах? Один вместо ли другого, или один тормозит другой? Что побудило двигательную область не реагировать на наносимые, и притом сильные, раздражения, или в чем причина того, что висцеральная корковая область приняла на этот момент пусковую роль для своей периферии? Каков механизм такого переадресования раздражений? А. А. Ухтомский имел лишь одно наблюдение этого загадочного явления, и если уж оно захватило внимание, то, естественно, требовалось повторение подобного явления и в разных вариантах. Но надо знать, что искать. Ухтомский сумел взглянуть в самую суть задачи.

Как мог четверокурсник схватить случайную неудачу в клещи анализа? Значит, уже где-то в сознании зрела та самая доминанта, которая «видит и слышит» то, что не сущест-

498


вует для других. Эмпирически давно была известна избирательность внимания, и это метко выразил Виктор Гюго:

«Там, где мысль — там глаза».

Существуют ли изолированно функционирующие, раз навсегда запрограммированные в своей деятельности центры или в межцентральных взаимоотношениях определяется в каждый текущий момент та или иная функция, а сам центр — это подвижный орган, его формирование зависит от ряда переменных факторов? Эти и подобные мысли, возникшие пока «в подпольном» размышлении, при терпеливом анализе «неудачного опыта», и были предтечей идей о доминанте. Пять лет А. А. Ухтомский искал ответы на эти вопросы в экспериментах, а получив их, изложил в кандидатской диссертации в виде закономерностей. Это капитальная монография, во многом схожая по направленности с «Интегра-тивной деятельностью нервной системы» Ч. Шеррингтона. Здесь был сформулирован ряд фундаментальных новых правил о взаимодействии, взаимосвязанности центров, а также о их переменной функции и путях становления механизмов координации. Главное же значение материалов и положений диссертации состоит в том, что они подготовили основание для универсального обобщения в виде некоего принципа в работе нервных центров.

Принцип еще не сформулирован, но уже четко изложена в 1911 г. его основа — новое представление о функциональной организации центров. «Кортикальная деятельность происходит не так, будто она опирается на раз навсегда определенную и постоянную функциональную статику различных „фокусов" как носителей отдельных функций; она опирается на непрестанную интрацентральную динамику возбуждений в кортикальных, субкортикальных, медуллярных и спинальных центрах, определяемую изменчивыми функциональными состояниями всех этих аппаратов». И уже совершенно четкая перифраза будущего определения доминанты:

«Есть целые периоды в жизнедеятельности организма, когда в нем развивается временно одна главенствующая и устойчивая цепь возбуждений; в это время можно наблюдать то состояние нервной системы, когда вновь приходящие раздражения действуют преимущественно в смысле подкрепления существующих возбуждений»7.

Таким образом, остается, казалось бы, «один шаг» к окончательной формулировке принципа доминанты. Но на то, чтобы сделать этот шаг, Ухтомскому потребовалось почти 12 лет. Он отдавал себе отчет, что открыл цепь могучих гор и надо терпеливо подняться на главную их вершину, чтобы

499


правильно оценить место и роль этой натуры в пространстве и времени для дальнейшей плодотворной разработки ее недр. Алексей Алексеевич вновь и вновь анализировал свои факты, иные свои наблюдения, собирая обширный материал как в физиологических, общебиологических, психологических, клинических трудах, так и в художественных произведениях — дело ведь имело прямое отношение к механизмам поведения. Ведь и до Павлова было известно, что существует ассоциация между однажды испробованным лимоном и полным слюны ртом при виде лимона, а Иван Петрович только — вот именно только! — раскрыл механизм и увидел в этом механизме общебиологический прицип. Подобно Павлову, Ухтомский явление, взятое у природы, истолковал как выражение общебиологической закономерности.

В чем суть этого уникального явления в деятельности нервной системы, во всех жизненных функциях организма? Говоря очень коротко и подчеркивая только основной стержень закономерностей, это прежде всего закон взаимоотношения нервных центров, взаимосвязи нервной и гуморальной регуляций и всего того, что организует поведение животного как целого. <...>

Человеческая жизнь зиждется на доминантах высшего порядка, на «орбитах» второй сигнальной системы. В них (доминантах) еще много нераспознанных физиологических механизмов творчества, но именно доминанта — опора и движущий физиологический фактор умственного и физического труда, эстетических, нравственных побуждений, социальных устремлений и волевых завершений. Доминантные состояния могут длиться и секунды, и часы, и месяцы, и годы, когда желания, искания, ожидания, радости, огорчения определяют и светлые, и черные деяния. Они служат могучим фактором творчества ученого, художника, полководца, революционера. Так, гигантская кортикальная доминанта большевика Камо с искусственно созданной стойкой нечувствительностью кожи и другими симптомами якобы психического заболевания заставила корифеев немецкой психиатрии признать истинность болезни. Нет человека без доминант, но вот их селекция — дело исключительно важное и трудное. Доминанты человека не только следствие, но и орудие воспитания. Алексей Алексеевич часто подчеркивал именно эту социальную основу человеческих доминант: каковы мы, таковы и наши доминанты.

Позволю себе вскользь коснуться еще одной существенной черты человеческих доминант. Если каждый человек носит в себе, проявляет в своем поведении разнообразные

500


доминанты и, как правило, одна доминанта заменяет другую, то сосуществование доминант с произвольным и полноденным их переключением — дело весьма трудное. Этим свойством большей частью обладают представители высокоподвижного типа нервной системы. И надо сказать, что в совершенстве оно развито у талантливых актеров. Здесь не место излагать физиологические основы актерского творчества. Однако я осмелюсь утверждать, что важнейшими элементами актерского таланта надо считать не только способность входить в роль по всем законам доминанты, но и удерживать в форме сосуществования разнообразные доминанты — образы, не похожие друг на друга, с мгновенным сигнальным их переключением — сменой, а не заменой. Идеально был представлен принцип подвижных доминантных переключений у Ф. И. Шаляпина. В совершенстве им владел И. Н. Певцов. По моим личным наблюдениям (в период трехлетнего руководства физиологическим кружком «Механизмы актерского творчества» в Ленинградском академическом театре драмы им. А. С. Пушкина) этим драгоценным свойством обладала целая плеяда актеров театра и среди них в особенности Н. К. Черкасов, Н. К. Симонов, А. Ф. Борисов, Ю. В. Толубеев. Можно сослаться на творчество еще многих истинных актеров, талант которых выражает этот чудесный дар мозгового механизма.

Наша повседневная жизнь, до крайности разнообразная, текущая в исключительно высоких темпах, с полимодальными стимулами социальных устремлений, предъявляет определенные требования к нервной системе человека:

хочешь быть оптимально полезным, не хочешь отстать — успей и сумей воспитать несколько гетероструктурных доминант и упражняй механизм переключения. Иначе... да, иначе нельзя!

Таким образом, благодаря двум приводным ремням, двум физиологическим принципам формируются и движутся все акты поведения; это временная связь — условный рефлекс (Павлов) и доминанта (Ухтомский). Оба принципа неотделимы друг от друга; они входят в единую функциональную конструкцию, создают подвижную констелляцию центров. Созревшая доминанта сразу же избирательно обрастает условными сигналами — адекватными раздражителями для данной доминанты. Условные же рефлексы окончательно формируют доминанту, доминанта закрепляет образовавшиеся временные связи, и наконец условный сигнал способен воспроизвести с мощной эмотивной силой давно отошедшую доминанту — интегральный образ.

501


Счастливым образом объединяются по своей сути учение об условных рефлексах и учение о доминанте. Иван Петрович и Алексей Алексеевич шли совершенно разными путями и пришли к одной истине. По этому поводу А. А. Ухтомский в 1923 г. писал: «Если мои обобщения совпадают или приводят к аналогичным выводам и обобщениям И. П. Павлова, то это может действовать на меня только ободряюще. Это подкрепляет мою уверенность, что в учении о доминанте я прикоснулся к реальности и я на верном пути» .

В кратком обзоре творчества Алексея Алексеевича нет возможности сказать еще о многих других его находках, теоретических предвидениях, положениях, формулах деятельности нервной системы, справедливость которых была впоследствии доказана экспериментально у нас и за рубежом. Все они так или иначе вытекают из учения о доминанте или связаны с ним. Огромное значение приобрело общебиологическое правило или учение Ухтомского об усвоении ритма. Правда, не всегда исследователи, оперируя явлением усвоения ритма, ссылаются на автора — А. А. Ухтомского, впервые открывшего этот закон в 1928 г. Теперь не требует доказательства тот факт, что в циклах биохимических процессов в микро- и макромасштабах, в тканях и органах, в микронервных организациях любых уровней, наконец в целостном организме усваивается и воспроизводится навязанный им ритм и после прекращения раздражений. Механизм синхронизации служит индикатором состояния и координации нейронов, основой широкого ряда физиологических и биологических процессов: и тренировки, и упражнений, и стереотипа поведения, и процесса мышления, и памяти.

То же можно сказать и о концепции Ухтомского об оперативном покое — высшей форме организованности и рецепции, и центров, и двигательного аппарата, средстве тонкого и высоколабильного анализа среды. Алексей Алексеевич любил приводить в качестве примера живой модели оперативного покоя неподвижно стоящую на месте щуку, готовую в любой момент ринуться на жертву. «Оперативный покой» — орудие доминанты и вместе с тем четкое выражение состояния доминанты, ее высокого возбуждения и ее сопряженного торможения.

Нельзя представить себе творческую, высокодоминантную личность Ухтомского, не указав на его выдающуюся работу «Система рефлексов в восходящем ряду» с пятнадцатью ее тезисами. Это, конечно, пока самый глубокий эволюционный анализ механизма временной связи — услов-

502


ного рефлекса. Автор писал тезисы в конце июля 1942 г., в предсмертном состоянии, но с невероятной бодростью и мощью великого ума. Это была лебединая песня философа, физиолога с биологическим взглядом на историю функций. В прощании с жизнью он был подобен В. Г. Белинскому, Н. А Некрасову.

А. А. Ухтомский скончался 31 августа 1942 г. в Ленинграде, в возрасте 67 лет.

Пусть другие раскроют и изумительное предвидение Алексея Алексеевича о кибернетике, и реальное значение работ Ухтомского для кибернетики.

И пути, и средства приближения к истине полны у А. А. Ухтомского внутренних конфликтов. Борясь со всевозможными status quo в науке, он в нравственных воззрениях являл собой мятежного искателя. Явные контрасты внешне обнажались в действиях, суждениях. Вот некоторые их выражения. Нижегородский кадетский корпус им. А. А. Аракчеева и мысли кадета о функции мозга; Московская Духовная академия и тезисы о несовместимости науки и богословия; ученик Н. Е. Введенского в теоретической борьбе с ним становится певцом и его alter ego в развитии теории парабиоза, лабильности; очарованный поклонник учения Ч. Шеррингтона создает противоположную концепцию о подвижной интеграции, о функциональной реципрокности центров; не будучи учеником И. П. Павлова, Ухтомский пишет о Павлове статью («Великий физиолог», 1936 г.) такой силы понимания и с такой оценкой, какую не смог дать ни один ученик Павлова. И уместно заметить, что по инициативе Алексея Алексеевича в 1928 г. началось чтение на его кафедре курса лекций по условным рефлексам. До 1950 г. это была единственная кафедра в вузах страны, где впервые и систематически излагалось учение И. П. Павлова.

Кто же из физиологов или философов разных поколений, помимо Ухтомского, на примере условного рефлекса продемонстрировал столь блистательное проникновение в ленинскую теорию отражения? Можно уверенно сказать, что из всех физиологов, по крайней мере его поколения, никто так тщательно не изучил и так глубоко не вник в философские труды Ленина. Право же, стоит еще раз прочесть статью Ухтомского, написанную в связи с 50-летием со дня смерти Карла Маркса9.

В статьях, лекциях Ухтомского изумляют не только знания, но и применение диалектической логики. Создается впечатление, что иначе и не мог работать аппарат его головного мозга. Ухтомский писал: «Диалектика есть все большее при-

503


ближение к истине, ибо она есть всегда и правильный ответ на текущий шаг мысли и действия»10. В упомянутой статье, посвященной К. Марксу, он писал: «Марксистский метод учит не убегать от противоречий и не выглаживать их перед собой, но извлекать из противоречий тот объективный источник научения, который в них кроется». В 20—30-х годах А. А. Ухтомский долгое время был активным участником, нередким докладчиком Общества марксистов при Ленинградском университете. Но ведь одновременно он сохранял свою давнишнюю, ставшую стереотипной приязнь к вероучению определенного толка старообрядчества. Можно только отметить, что слишком парадоксальны тропы его исканий. <...>

Возвращаясь к физиологии, я хочу повторить не раз высказанное и кажущееся некоторым еретическим сопоставление, желая этим лишь подчеркнуть особое качество ума Алексея Алексеевича — яркого представителя того человеческого типа, который И. П. Павлов обозначал «мыслительным». Попробуем допустить следующую постановку вопроса: стали бы физиологами такого взлета теоретической мысли И. П. Павлов и Н. Е. Введенский, если бы они не имели физиологической лаборатории, не проводили ежедневно опыты, не участвовали в опытах своих сотрудников? Конечно, нет! Стал бы ученым такого масштаба А. А. Ухтомский, если бы по каким-то обстоятельствам он не имел возможности длительно, годами посещать лабораторию и не только самому не экспериментировать, но и даже не видеть течение опытов? Безусловно, да! Ведь где обобщать факты — в Рыбинске или на 16-й линии, по записям кривых регистрации биопотенциалов, протоколам опытов своих и чужих сотрудников, — Ухтомскому было все равно. Вместе с тем он настойчиво защищал приоритет Ленинградского университета, своих учеников, потому что это была защита приоритета идеи.

Читая знаменитую летопись дел советской физиологии за пятнадцать лет, написанную А. А. Ухтомским", каждый скажет, что все достижения советской физиологии блестяще обобщены, изложены с исчерпывающей ясностью, объективностью. Но видящие видели, что нет таких фактов, полученных в разных лабораториях, которые с огромной силой не лили бы воду на мельницу идей Н. Е. Введенского и учения о доминанте. Ухтомский как никто умел оценивать факты, закономерности истинно диалектически, с разных сторон. Но так, чтобы, по его выражению, «теоретическое заключение не превышало полномочий, вытекающих из фактов».

504


Алексей Алексеевич искренне радовался чужому факту, подкрепляющему его идеи, он был мудр и остерегался прямолинейности в оценке фактов своими сотрудниками и доказательств от «эха» учителя.

А. А. Ухтомский был одним из самых популярных физиологов при всем том, что он никогда не занимал вне университета какого-либо «популярного» поста. Самым высоким положением для Ухтомского было «профессор университета» и в педагогическом, и в научном его призвании. Вместе с тем в первые годы Советской власти произошло знаменательное событие, отображающее особое уважение и высокое общественное доверие к товарищу Ухтомскому. На общем собрании рабочих и служащих Петроградского университета его в 1919 г. избирают депутатом Петроградского городского Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов (VI созыва). Избиратели от университета отлично знали, что это бывший князь, но и за многие дореволюционные годы он завоевал симпатию тем, что в делах, в общении с людьми, в быту никогда не давал о себе знать как «сиятельство», а был истинным демократом, который после социалистической революции открыто сотрудничал с большевиками и принадлежал к немногочисленному в те времена отряду «левой профессуры» .

В 1927—1930 гг. он по рекомендации партийной и комсомольской ячеек избирался председателем биологического отделения физико-математического факультета, отдавая много времени весьма хлопотливому руководству учебной жизнью биологических кафедр. Много лет (1932—1938 гг.) он стоял во главе Ленинградского общества естествоиспытателей, на посту его президента.

Было у Алексея Алексеевича еще одно призвание, еще одна страсть, помимо исследовательской, чисто научной. Быть может, это призвание надо поставить на первое место. Во всяком случае, оно проявлялось более ярко и более настойчиво, чем многие его научные устремления и цели в жизни. Он был учитель. Здесь он получал высшее удовольствие, это была деятельность, отвечающая его внутреннему зову, страстной потребности. Можно сказать и иначе: он был проповедник; да, учитель вдохновенный, в высоком значении этого слова, и не только на собственно учебном и научном поприще. Для всех нас, кто находился с ним в общении — студентов, аспирантов, сотрудников, — да и для всех, кто искал контакта с ним, он являл собой пример учителя в высоком смысле этого слова. Алексей Алексеевич внушал,

505


влиял, настаивал, осуждал, поощрял, утешал так, как это может делать уважающий заботливый, любящий тебя и равный тебе, но лишь старший по возрасту, по опыту, по знаниям. И учил он деликатно, незаметно, без напора, но открыто, серьезно, убежденно. Он очаровывал всех, какую-то роль при этом играли глаза, столь выразительные, ласковые, добрые. Они всегда были устремлены на собеседника, и собеседник невольно открыто, с полным доверием смотрел ему в лицо.

Ухтомский не выбирал аудиторию, слушатели сами выбирали его после первой же лекции и не «отсеивались» до конца курса. И здесь надо отметить, что в общении Ухтомского с молодежью — начинающими работниками науки, самыми юными студентами — проявлялась драгоценная, без преувеличения уникальная его черта. Он в каждом обращенном к нему лице и в каждом, к кому сам обращался, находил для себя участника беседы, свежий источник информации, достойного уважения оппонента своих суждений. Он умел открывать в собеседнике незаурядный ум, в сотруднике — недюжинные способности; с ними он делился волнующими его научными или социальными вопросами. Алексей Алексеевич выражал свою заинтересованность в подобной беседе настолько искренне и естественно, что, быть может, собеседник с этого момента впервые узнавал себя.

И в лекциях формировался тот же доверительный контакт с аудиторией. Постепенно у слушателей исчезал страх перед сложно построенными теориями, системами закономерностей, хотя Ухтомский никогда не упрощал свою речь, не изменял строгости изложения фактического материала, доказательств, обобщений. Вящим свидетельством тому служат опубликованные (уже после смерти Ухтомского) его лекции — «Очерки физиологии нервной системы»12. Он возбуждал интерес к тому, что излагал, манерой речи, артистичностью чтения лекций, добивался у слушателей веры в их собственные способности. И теперь слушатель, втянувшийся в лекции, как собеседник вместе с профессором доводил курс до конца.

Ухтомский читал лекции отнюдь не популярно, но доступно. Любил Алексей Алексеевич напоминать изречение Аристотеля: знать — значит уметь рассказать ребенку. Дело не в том, что он много знал — энциклопедизм знаний ярко отличал его от коллег-профессоров. Подобный тип ученого, равно как и тип физиолога-натуралиста, — парадокс для современных требований научной организации. Главное в творческой «лаборатории» Ухтомского было то, что он

506


эвристически пополнял еще не описанное в эксперименте. Приобретаемые им знания досконально штудировались и тут же перерабатывались, синтезировались в систему собственных теоретических представлений. О любом факте, закономерности он умел рассказать с убежденностью очевидца. Не сразу, «со слуха», можно было все уразуметь, но невозможно было не идти следом за ним, как бы ни был труден путь.

Способность переключаться на разные уровни и жанры лекций помогала ему с одинаковым успехом читать общий курс физиологии для биологов III курса физико-математического факультета и для слушателей рабочего факультета. Характерен в этом отношении следующий эпизод. Попав по драматическому недоразумению в тюрьму в Ярославле, а затем выжидая конца следствия в Москве на Лубянке (1920 г.)13, А. А. Ухтомский по собственной инициативе прочел курс лекций по физиологии в оригинальнейшей аудитории своим «коллегам» — разностатейным заключенным широкого политического и уголовного диапазона. Вряд ли необыкновенные слушатели Ухтомского обладали достаточным естественнонаучным образованием, и, надо полагать, что меньше всего в этой ситуации они были склонны представлять себя в храме науки. По рассказу Алексея Алексеевича, вначале пестрая толпа отреагировала на лекционное выступление странного бородатого лектора — не то простого мужика, не то важного архимандрита, и уж совсем непохожего на холеного петроградского профессора — шумливым пренебрежением, вызывающим негативизмом. Затем появилось озорное любопытство, которое постепенно стало переходить в невольное внимание, прерываемое сердитым требованием большинства к еще неугомонившимся замолкнуть. Вдруг наступило полное безмолвие, чуждое этой большой камере — тишина. Верный своему принципу втягивать слушателей в собеседники, Ухтомский подходил то к одному, то к другому и, наклонившись, глядя ему в глаза, как бы согласовывал с ним очередное понятие. После дебюта «публика» с одинаковым нетерпением ждала и конца следствия, и начала следующей лекции. <...>

Его любила вся молодежь. Однажды полюбившие Алексея Алексеевича сохраняли это чувство навсегда. Его научные доклады прерывались овациями, хотя заканчивал он

свои сообщения без клича и призывов.

Ухтомский, можно сказать, целиком жил университетской жизнью. Ленинградский университет был для него не только alma mater, но и пенатами. Он пришел сюда в 1899 г.

507


14. Он магнетизировал слу-

и две трети последующей 43-летней жизни провел в дорогих ему стенах университета. Любил он говорить: «Служу профессором в университете». Дни и нередко вечера находился в лаборатории: читал лекции, беседовал со студентами, сотрудниками, проводил семинары. У себя дома, уже в поздние вечерние часы, принимал для беседы множество людей и не только по научным вопросам — многие советовались о личной жизни. Трудился он и ночью: в небольшом кабинете, где порядок был понятен только ему, он писал при свете керосиновой лампы.

А. А. Ухтомский не имел семьи, но ко многим относился как к своим детям, и многие чувствовали в нем духовного отца. Он был то, что называется идеальным и любимым профессором. С особой серьезностью входил в аудиторию, преображался за кафедрой и весь целиком отдавался лекционному искусству. В одном из писем ко мне Алексей Алексеевич признавался: «Я так привык видеть смысл своей работы в чтении лекций, и для меня всегда было дорого желание студентов слышать мои лекции»14. Он магнетизировал слушателей своими лекциями-проповедями, часто обращался к доске и рисовал разноцветными мелками, изумительно точно изображая позу кошки, проводящие пути к мозгу. Совершал экскурсы в сферы смежных наук — истории, литературы;

вспоминал юмористические детали какого-либо наблюдения или ссылался на соображения своего приятеля-плотника (имярек). Неподготовленный слушатель хотя и не все понимал, но невольно обо всем сказанном размышлял и вместе с Алексеем Алексеевичем искренне огорчался, услышав звонок, означавший конец лекции. Он не дарил знания, а делился ими, беседовал с аудиторией о трудных проблемах естествознания.

Ухтомский был врагом всякого эзотермизма (знание избранных, знание избранным), ненавидел научный снобизм, и любой, кто слушал Алексея Алексеевича, беседовал с ним, чуствовал в нем дорогого собеседника. Это мог быть неожиданно встреченный человек — студент, инженер, врач, рабочий, крестьянин. Они становились собеседниками, наслаждаясь общением с человеком, который «излучал» знания, а не покорял знаниями. Ухтомский признавался: «Я люблю следить и слушать, как философствуют именно такие люди, не считающие себя профессиональными философами. Это поучительнее и интереснее, чем чеканно-осторожная воркотня профессионалов-систематиков, гнущих „по обязанности" в определенную сторону»15. Часто по своей инициативе он подолгу беседовал с каким-нибудь безвестным второкурсни-

508


ком, для которого специально приехал в университет на трамвае с 16-й линии, где он жил. Он умел, как никто, слушать, вникать в задаваемый ему вопрос по физиологии или по общим проблемам естествознания, философии. Никогда для него не было глупых вопросов. Любое недоумение он превращал в серьезное растолкование. И если в конце разговора с кем-либо из неизвестных ему собеседников оказывалось, что тот волжанин, земляк, Алексей Алексеевич и радовался, и буквально переживал, чувствуя себя как бы на чужбине. Тут сыпались нетерпеливые вопросы: где родился, был ли там-то, видел ли то-то, а не встречал ли того-то?

Путь А. А. Ухтомского к профессорству в университете был необычным, совершенно исключительным, как, впрочем, и все, что он делал в жизни. Стремился ли Ухтомский стать официально, по штату, т. е. по должности, профессором, работая в лаборатории Введенского? Каким бы парадоксальным и неожиданным ни показался ответ, но с точностью надо сказать — нет. Я достаточно аргументировал, что он был профессором фактически, по призванию, и реально исполнял эти функции. Однако речь не об этом. Ухтомский ничего не предпринимал для приобретения юридического права на звание профессора, на заведование кафедрой, или, что одно и то же в дореволюционной номенклатуре, лабораторией. В первую очередь подчеркнем, что он не готовил докторской диссертации. До 1918 г. он не имел какой-либо рукописи для этой задачи и не составлял полагающегося тогда и, к сожалению, сейчас тяжеловесного толстенного фолианта. Все собственные экспериментальные исследования (и одно совместное с Н. Е. Введенским, 1909 г.), основные свои идеи и перспективы, вытекающие из этих идей, он изложил в кандидатской диссертации (1911 г.). За истекшие после этого 10 лет не было опубликовано ни одной статьи, не то что научной, но никакой. В этот период выходит в свет книга «Курс физиологии животных и человека по лекциям проф. Н. Е. Введенского, читаемым в СПб. университете в 1911—1913 гг.» в двух выпусках: «Общая мышечная и нервная физиология» (1913 г.) и «Физиология нервных центров» (1914 г.). В нее был вложен громадный творческий труд А. А. Ухтомского — редактора и в немалом объеме безымянного соавтора. Повторяем, больше ни одной публикации. Все это время, не торопясь, А. А. Ухтомский напряженно, концентрированно обдумывал свое великое произведение «Принцип доминанты», которое он в конце концов решился опубликовать лишь в 1923 г., в том же номере «Физиологи-509


ческого журнала», где был помещен написанный им некролог о Н. Е. Введенском.

Как видно из сказанного, А. А. Ухтомский на протяжении многих лет не был озабочен ни формальным повышением своего научного авторитета, ни получением высокого в те времена поста «заведующего лабораторией». Слишком длинная была пауза между публикациями, да и всего-то имелось 7 работ, из них три исторические и один некролог. Но поразительно, что к этому времени Ухтомский — уже научное имя. И настолько известное, что И. П. Павлов в 1923 г. характеризует его как ученого, который «обеспечил себе бесспорное право учителя в стенах высшего учебного заведения». Отзыв заканчивается следующей оценкой: «В новой генерации профессоров физиологии в России, идущей на смену старого поколения, Алексей Алексеевич по справедливости занимает одно из видных мест»16. Невероятно для нынешнего времени — достаточно иметь всего три собственно исследовательские работы, чтобы занять видное место в науке, заслужить право на замещение самого Н. Е. Введенского. А еще раньше, в 1919г., знаменитый проф. А. Ф. Самойлов, ученик И. М. Сеченова, которого (русского физиолога!) приглашали занять физиологическую кафедру в Лейдене (Голландия) после смерти ученого с мировым именем проф. Эйнтховена, писал А. А. Ухтомскому о его трудах (а всего их было к этому времени пять): «...Ваши труды ценю, многое из них неоднократно читал и переписывал и всегда восхищался Вашим критическим тактом и чутьем исследователя-экспериментатора...»17 (подчеркнуто мной. — Э. А.).

Самобытная личность Алексея Алексеевича представляла собой цельную, крепко пригнанную натуру. В нем все было ярко. Мозаика его противоречий — это противоборствующие эпохи, отраженные в одной жизни, в одном человеке. Он сам о себе писал: «Я переходная форма. Я люблю старое и не могу уже жить им. Почитаю и приветствую новое, но до сих пор не могу ему отдаться. А рядом творится жизнь, и я не могу ее догнать, войти в ее светлое движение»18. Это было в 1906 г. Но Ухтомский догнал, вошел в эту новую жизнь в 1917 г. ... Он был одним из тех ученых, кто в первые годы Советской власти открыл двери своей лаборатории для рабочих и крестьян, их детей, для комсомольцев, коммунистов. Не случайно он оказался и участником организации, и преподавателем рабочего факультета при Ленинградском университете, инициатором и главным руководителем исследо-

510


ваний по физиологии труда. С особой гордостью за своего учителя мы вспоминаем, что А. А. Ухтомский еще в 1932 г. одним из первых советских естествоиспытателей был отмечен высокой премией имени В. И. Ленина.

Чтобы полностью понять и оценить жизненный путь и подвиг Ухтомского-гражданина, надо знать, что Алексей Алексеевич был дворянином и происходил из древнего княжеского рода. Он гордился тем, что его род восходит к суздальскому князю XII в. Всеволоду Юрьевичу Большое гнездо. До революции он и печатал свои научные труды, подписываясь «князь А. А. Ухтомский».

Однако не только в публичных выступлениях, но и в частных письмах он с презрением и осуждением относился ко всему, что было связано с царским двором. Некоторые именитые родственники, тоже князья, пытались вернуть его к сиятельному образу жизни, но он отвергал решительно все, что мешало ему идти по избранному им пути. Он всеми своими помыслами был связан с крестьянством, с деревней и любил называть себя мужиком. Почти каждое лето с котомкой за плечами он бродил «по своей Руси великой», получая глубокое удовлетворение от бродячей жизни, жизни пустынника.

Алексей Алексеевич не был толстовцем, но глубоко ценил художника Льва Николаевича Толстого, был с ним лично знаком и восхищался проникновением Толстого, как и Достоевского, в психологию человека, к познанию которой он стремился через физиологию. Он искал пути к исчерпывающему пониманию души русского человека-труженика, в котором он всегда находил множество талантов, черты самобытного и подлинного мыслителя. Он любил Русь, Россию и был последовательным интернационалистом, презирая националистическое чванство, осуждая национальную неприязнь, откуда бы они ни исходили. Его лаборатория, в которой специализировались студенты многих национальностей, являла собой пример «дружбы народов», и мы его любовно звали дедом. Надо сказать, что Алексей Алексеевич очень рано начал именовать себя стариком и, действительно, выглядел старше своих лет. Но в то же время он был силен, весел, постоянно любил шутить, с радостью участвовал в студенческих вечеринках, что называется, с нами гулял, разделял забавы, развлечения, игры молодежи.

Алексей Алексеевич был до крайности скромен, даже застенчив, буквально безмолствовал в так называемом боль-

511


шом обществе. Не ходил в гости в дома «профессорского сословия». При поездках в Москву избегал жить в гостиницах, предпочитая ночевать или на квартире у И. П. Разенкова (волжанина) или просто-напросто располагаясь на ночлег на одной из скамеек у Гренадерского памятника. С трудом привык к езде на легковом автомобиле, но решительно уклонялся спускаться под землю, в метро.

Однажды один из государственных деятелей, вероятно, знавший Ухтомского по рассказам, сказал о нем: «Это наш советский Диоген». Я позволил себе заметить, что если прибегать к условным, образным сравнениям, мне Алексей Алексеевич представляется Ильей Муромцем. Действительно, осанкой Ухтомский напоминал былинный образ русского богатыря. Высокий, широкоплечий, импозантный, с большой седой бородой и откинутыми назад черными волосами, нос с горбинкой, в очках. В черной длинной суконной рубахе, опоясанной кожаным тонким ремнем, в длинных высоких кожаных сапогах. На грудь с шеи спускается нечто, похожее на тонкую веревочку, — это большие часы свисают под рубахой на животе. Он шел по университетскому коридору с высоко поднятой головой, держа в одной руке кожаный картуз, а в другой — черный незагруженный портфель, там находилась лекционная тетрадь. Шел он с большой серьезностью, солдатским шагом, сильно стуча коваными каблуками. Гремел коридор. Ему приятно было, когда студенты или знакомые с ним здоровались, он отвечал с улыбкой, кланяясь. Он шел читать лекцию и, чтобы не опоздать, приходил часом раньше. Нам было известно, что в ночь перед лекцией он почти не спал — готовился, записывал основные тезисы, цифры, чертил рисунок, заново переписывал материал из прошлогодней лекционной тетради в новую, внося свежие сведения, новые обобщения. Так каждый год в течение всей жизни с глубоким чувством долга он выполнял свою миссию. Он готовился к каждому научному выступлению, и каждая фраза была продумана, написана. Он высмеивал пулеметную дробь «эрудиции» в докладах некоторых ученых и, слушая показную ученость, сильно морщился от отвращения.

Но был Алексей Алексеевич и суров, непоколебимо настойчив, бескомпромиссен, когда дело касалось идей, теорий, взглядов его учителя Н. Е. Введенского, чести научной школы. Здесь всегда выступал воинствующий ученый, борец, готовый драться всерьез, отстаивая свое дело. Он учил:

«Будь что будет, а делай как надобно».

512





оставить комментарий
страница16/21
Дата23.01.2012
Размер6,29 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   21
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх