Н. Я. Кузнецову icon

Н. Я. Кузнецову


Загрузка...
страницы: 1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   21
вернуться в начало
скачать

теории, его предсказания будущих событий — вспоминались стихи Алексея Хомякова (1804—1860):

Счастлива мысль, которой не светила Людской молвы приветная весна, Безвременно рядиться не спешила в листы и цвет ее младая сила, но корнем вглубь взрывалася она. И ранними и поздними дождями вспоенная — внезапно к небесам она взойдет, как ночь, темна ветвями, как ночь в звездах осыпана цветами, краса Земле и Будущим Векам .

Творчество А. А. носило в себе печать этой вечной правды, живой личной Истины, которая не преклоняла колен перед Ваалом, не искала минутного успеха, а несокрушимо верила в Христа, не поддаваясь никакому ветру противных христианству учений.

В то самое par excellence политическое время, когда все стремились пристроить себя к какой-либо партии, все увлекались политикой, он прошел своей одинокой дорогой и, как великий поэт средневековья Данте, мог сказать о себе, что его партия это он сам, его совершенно независимая ни от кого, ни на кого не похожая личность.

Ведь именно к таким людям суровой складки характера, выдерживающим натиск мятежной и мятущейся толпы, обращены были тоже суровые, непреклонные слова Данте:

Sta come torre ferme che non crolla giamm; la cima per soflar des venti! 28

А чем ближе к земному своему пределу приближался А. А., тем неистовее и разрушительнее дули непогожливые ветры, предвещая скорый катастрофический ураган.

Еще за целый десяток лет до второй нашей войны с немцами, войны воистину планетарной, взбудоражившей вселенную, А. А. писал (в своей заметке о 15-м конгрессе физиологов): «Мир явно встревожен: люди присматриваются, прислушиваются, ищут. Мир перед кризисом, и если мир перед кризисом, это значит, что он дозревает для оождения нового будущего, для которого жил до сих пор» .

Этой своей пророческой мысли о рождении нового будущего А. А. остался верен до конца своей жизни, как свидетельствуют его последние письма сюда в Рыбинск Елене Александровне Макаровой.

453


А. А. не растерялся, он не мог растерять себя, утратить свою могучую личность, не мог, как многие и многие около него, испугаться, оробеть, утопить себя, свою силу и душу в мелочных заботах о том, как спасти себя от огненного потопа, от чаши Божьего гнева, пролитого на нашу милую и до сего времени такую уютную Землю.

Слова его звучат еще более твердо, ибо он не один, а со своим единственным — первым и последним Собеседником-Богом,вчьирукиони передал свой дух, как верный, не блудный сын, а сын, покорный божественной отеческой воле.

И вместе с любимцем души своей, подвижником непрерывного и неусыпного научного труда, А. А. может повторить всем нам, осиротелым с его смертью, лишенным его любящего сердечного руководства, простые и незабвенные завещательные слова Ал. Вас. Горского, ректора Моск. Дух. Академии: «Богу благодарение о всем, от Его щедрот полученном, пред Богом поклонение о всем злоупотреблением и неблагодарно употребленном. Богу прославление о всем, что было со мною»30.

И как нам в ответ на эти завещательные слова не повторить вместе с Церковью слова напутствия каждой православной душе, отходящей от нас: «Блажен путь, а онь же идеши днесь, душе, яко уготовася тебе место упокоения». г. Рыбинск на Волге День Воздвижения Животворящего Креста Господня 1942 г.

ПРИМЕЧАНИЯ

Воспоминания А. А. Золотарева об А. А. Ухтомском печатаются по тексту журнала «Новая Европа» (Москва, 1996, № 9), где они (вместе с другими мемуарными очерками А. А. Золотарева) публиковались со вступительной статьей В. Е. Хализиева. Подготовка текста и примечания А. Н. Аниковской.

«Автор публикуемых очерков Алексей Алексеевич Золотарев (1879— 1950), — как сообщает В. Е. Хализиев, — писатель-прозаик (автор трех повестей, вызвавших интерес у читателей и критиков предреволюционных лет), в ту же пору — литературный критик и публицист, впоследствии — видный общественный деятель в Рыбинске, снискавший репутацию^ одного из лучших в России краеведов, а также культуролог и религиозный философ...» Главное произведение А. А. Золотарева - «Campo Santo моей памяти. Образы усопших в моем сознании», монументальная книга воспоминаний о людях, с которыми автора сводила судьба.

Очерк «Алексей Алексеевич Ухтомский. 1875-1942» печатался в журнале «Новая Европа» по рукописи, хранящейся в семейном архиве Золотаревых. Сокращенный вариант этого очерка см. также в сборнике: А. А. Ух

454


томский в воспоминаниях и письмах (составитель Ф. П. Некрылов), С.-Петербург, изд-во СПбГУ, 1992.

Вита — Виталий Сергеевич Золотарев (1903—1942) — племянник Д. А. Золотарева. В 20-х годах печатался в «Русском евгеническом журнале» (родословные А. С. Пушкина, гр. Л. Н. Толстого, П. Я. Чаадаева, Ю. Ф. Самарина, А. И. Герцена, кн. П. А. Кропоткина, кн. С. Н. Трубецкого и др. работы). Совместно с отцом, С. А. Золотаревым, автор книги ^Литература в цифрах и схемах. Русские писатели», М.-Л., 1929. Очерк-некролог о В. С. Золотареве входит в восьмую тетрадь «Campo Santo моей па-мйти». -··' 1-е Спаса — 14 августа.

3 Елена Александровна Макарова — участница рыбинского Научного общества. Состояла в дружеской переписке с А. А. Ухтомским и А. А. Золотаревым. Автор воспоминаний об Ухтомском и его семье.

4 Анна Владимировна Берзина, урожденная Гернберг, — дочь рыбин-сХого друга Алексея Алексеевича — Владимира Гернберга. После ареста мужа приехала в Рыбинск из Алма-Аты и вместе с дочерью Галей с разрешения Ухтомского жила в его доме на Выгонной.

В доме тети А. А. Ухтомского, Анны Николаевны Ухтомской, на бывшей Выгонной улице (ныне улица Академика Ухтомского), прошло его детство. 20 сентября 1990 года в доме открыт мемориальный музей академика А. А. Ухтомского.

6 Владимир Мономах был внуком Ярослава Мудрого. Великий князь Константин I Всеволодович (·? 1219) был в свою очередь правнуком Владимира Мономаха, от него 2 колено св. Васильке (Ф 1238); его сын Борис (Ф 1277), его сын Константин II (Ф 1307); 3 колено Глеб (Ϊ 1278), 4 колено Михаил ("S" 1281), 5 колено Роман ("δ· 1339 — основатель г. Романова); 6 колено Василий Романович, 7 колено Иван Васильевич, 8 колено Иван Ухтомский. На одной из книг Ал. Ал. была записана дальнейшая родословная от этого их родоначальника, и я, помнится, записал ее в одну из своих многочисленных тетрадей, но отыскать сейчас никак не сумел, т. к. все еще не разобрался, после переезда, в своем рукописном богатстве. (Примечание А. А. Золотарева.) «Родословную» А А. Ухтомского см. в наст. издании, с. 11.

Возможно, имеются в виду следующие слова Л. Н. Толстого из письма Н. Н. Страхову: «Тетки, бабки, сестры — это няньки, находящие в семье в высшей степени ценимое призвание» (Толстой Л. Н. Поли. собр. соч., т. 61. М., 1952, с. 232).

В разговоре Ал. Ал. был удивительно разнообразен, от анекдота до молитвенного восторга, музыка его речи незабвенна для меня. (Примеч. А. А. Золотарева.)

Александр Алексеевич Ухтомский (еп. Андрей). Приводим воспоминания о нем А. А. Золотарева:

«Только за самое последнее время в связи с восстановлением патриаршества и учреждением при нем священного Синода в Рыбинск пришла печальная весть о том, что епископ Андрей умер. Это написал в наш город епископ Казанский Андрей, упомянутый в Вестнике Московской патриархии среди членов Синода на запрос рыбинцев, не он ли — Ухтомский. Епископ Андрей был товарищем брата Сережи, очень дружил с ним в гимназические годы и после расхождения своего с братом сохранил неизменно самые добрые отношения ко всей нашей семье, особенно же (как и брат его Алексей Алексеевич) к нашим родителям, к отцу и матери,

Уроженец, как и Сережа наш, 1872 года, он одновременно же с ним закончил Рыбинскую классическую гимназию в 1891 году. И в то время как Сережа поступил в СПб-ский Историко-Филологический институт с казенным интернатом при нем (здание Института рядом со зданием университета

455


на набережной Невы), Александр Алексеевич по конкурсному экзамену поступил в Московскую Духовную Академию, которая помещалась внутри стен в Троице-Сергиевской Лавре и точно так же имела свой интернат.

^ Камень, егоже небрегоша зиждущие, той бысть во главу угла. Вот что невольно напрашивается в сознание, когда мысленным взором обозреваешь всю в целом и в известных тебе эпизодических частностях — теперь уже достояние истории — жизнь епископа Андрея. В гимназические годы неудачная отвергнутая любовь (порою кажется в какой-то минимальной степени и справедливым рыбинское «мещанское» местное объяснение исхода в монашество и безбрачие обоих братьев Ухтомских, что им не было ровни в Рыбинске, что они не могли найти себе по сердцу спутницы жизни), после окончания Академии разрыв с друзьями-приятелями (у меня в памяти сохранился отрывок прощального разговора, надолго разведшего Сережу и — уже архимандрита Андрея в разные стороны друг от друга: на типичные для русского поповича — в данном случае нашего Сережи — укоры своего приятеля, что он оставил мир и ушел, сокрылся от «живой жизни» под монашеским клобуком, будущий епископ отвечал: «лучше под клобуком, чем под башмаком»).

Вскоре же после окончания Академии, после архимандритства своего в Казани, в центре южноволжской татарской культуры, ставленник ректора Московской Духовной Академии Антония Храповицкого (впоследствии известного под устойчивым его прозвищем по месту епископского служения — Волжского — умер, должно быть, в 1940 году) еще совсем молодой Андрей Ухтомский был назначен на самостоятельную Уфимскую епископскую кафедру. Здесь он проявил себя как усердный борец с исламом, проводник русской культуры в толщу заволжских народностей южного Урала, просветитель своей обширнейшей епархии, издатель и редактор очень хорошо задуманного печатного миссионерского журнала «Заволжский Летописец». Вдохновленному примером своих предков епископу Андрею мечталось продлить славный подвижнический путь просвещения татарского магометанского населения Заволжья светом Христовой Истины и широкого образовательного воссоединения, вовлечения инородческого населения в общерусское русло. Эта ясно поставленная общественная задача не нашла себе поддержки в духовенстве обширнейшего заволжского края, ни в местном светском культурном слое, и «Заволжский Летописец» после недолгих лет уфимского епископства Андрея прекратил свое существоиание вместе с переходом новатора епископа еще на одну далекую от его великорусской родины окраину, на Кавказ в Батум. И здесь епископ Андрей, как и в Уфе, считал долгом первейшей необходимости укрепление прихода, создание по образцу англиканской Церкви сильных христианских ячеек-общин вокруг своего приходского храма. Возрождение прихода — это была его излюбленная идея, которую он всячески стремился обосновать и защитить при начавшемся обмене мнений в церковной нашей среде и печати в связи с ожиданием будущего Церковного Собора. На Соборе епископ Андрей занял тоже свое собственное место, создал свою собственную партию, суть которой сводилась к немногим ясно и четко поставленным положениям: во 1-х, возможно скорее восстановить и утвердить патриаршество в Русской Церкви, во 2-х, сейчас же возвратиться к себе домой на места, ибо и малая атомная единица Церкви, приход, и большая ее составляющая сила, Епархия, во время океанской качки современности требует себе надежных, знающих свое дело и опытных кормчих.

Чувствовался глубокий, завещанный от предков исторический опыт в его словах, когда он их пытался втолковать Собору, который, в лице многих и многих своих участников, готов был сосредоточиться на текущих цер-ковно-общественных делах вроде, например, бытовой русского православного духовенства комиссии.

456


Годы развития и внедрения в русскую историю Социальной Революции епископ Андрей жил в ссылке в Средней Азии, причем ему на миг улыбнулась его манящая к себе звезда возрождения в духе святоотеческого прошлого и нашей современной Русской Церкви. Он был вызван в Москву, и ему предложено было возглавить Русскую Церковь. Епископ Андрей после долгих бесед и внутреннего колебания согласился, выставив со своей стороны два условия: независимость церковного прихода (он — юридическое лицо, владеет храмом, организует христианское попечительство и т. д.) и, во 2-х, полная свобода православной христианской проповеди. Соглашения не состоялось. Епископ Андрей вернулся к себе в Среднюю Азию и, хорошенько ие помню, чуть ли в это же самое время (или незадолго перед этим) испытал целый ряд огорчений от столь же неудачных переговоров с нашими староверами. Там, в этой глубоко обиженной на господствующую Церковь среде не было доверия и не было вселенского чувства Христианской Истины в такой его степени, чтобы принять этот драгоценный для творческой в духе Христа созидательной работы ^камень, егоже небрегоша зиждущие, той бысть во главу угла!»...

В довершение светлого и праведного облика почившего русского иерарха наступила подвижническая полоса долговременного досмертного одиночного заключения. По слухам, он и сидел-то совсем недалеко от Рыбинска, в Ярославской крепко «завинченной» политической тюрьме, в Коровниках.

Так что вместе и вслед за апостолом Епископ Андрей мог бы сказать о себе: «Течение скончах, веру соблюдал, прочее же сохраняет мой венец правды^.

Да будет так! — хочется воскликнуть в сердце своем, любящем в Бозе почившего и благодарном его светлой памяти.

^ 11 авг./ЗО июля 1944 г. У себя домаг.

Об архиепископе Андрее см. также: Зеленогорский М. Жизнь и деятельность архиепископа Андрея (князя Ухтомского). М., 1991; Нежный Александр. Князь Ухтомский. Епископ Андрей («Звезда», 1997, № 10).

10 «У Троицы в Академии» (1814—1914) — Юбилейный сборник исто-рич. материалов. Изд. воспитанников Моск. Дух. Академии. (Примеч. А. А. Золотарева.)

" Это делал и я, сказывалась выучка Дух. Академии у обоих нас. (Примеч. Л. А. Золотарева.)

12 Рыбинское религиозно-философское общество (на основе ранее действовавшего кружка, в котором участвовали А. А. Золотарев и А. А. Ухтомский) оформилось в 1916 году.

Всероссийский Церковный Собор в Москве, на котором от каждой епархии представительствовали два священника и три мирянина, открылся 15 августа 1917 года и после перерыва продолжил свою работу зимой 1917-1918 года.

В РГАЛИ хранятся материалы (текст написан А. А. Золотаревым) к докладу «Чувство Антихриста в русском народе», который Золотарев, вероятно, на случай обыска (чтобы не подвести своего друга), приписывает себе. Впрочем, нельзя исключить, что на данную тему в Религиозно-философском обществе были сделаны два доклада: и Ухтомским, и Золотаревым.

15 Письма А. А. Ухтомского А. А. Золотареву, цитируемые в данном очерке, хранятся в РГАЛИ (фонд 218). Тексты выверены по оригиналу.

16 Н. Заозерский — ярославец. (Примеч. Л. Л. Золотарева.)

17 О судьбе этой статьи А. А. Золотарев говорит в своих «Материалах к изучению рукописного наследия А. А. Ухтомского» (в той же тетради, что и публикуемый очерк): «Рукопись... „О заслуженном читателе" писана на машинке; сожжена Еленой Александровной Макаровой, которой я передал — по наивности! — на хранение. Бумаги различного значения, переданные мне в свою очередь Еленой Ал-ной — тоже по наивности! — были оставле-

457


ны вместе с моими бумагами Зое Ив. Б-ной и уничтожены ею». Речь идет, вероятно, о том, что происходило в начале 1930-х годов. «Материалы к изучению рукописи, наел. А. А. Ухтомского» хранятся в семейном архиве Золотаревых.

18 Мк 5: 9.

13 Савич В. В. Основы поведения человека. Л., 1924; 2-е изд. Л., 1927.

20 Никольский храм — старообрядческая церковь в Петербурге на ул. Марата (ул. Никольская), 22. Впоследстии ее занял Музей Арктики и Антарктики. В 1908 году А. А. Ухтомский был учредителем общины староверов. В 1917 году — член Совета Всероссийских съездов старообрядцев от мирян. В 1920 году — староста единоверцев. Вел службы в Никольском храме, что, по словам А. В. Казанской, стало причиной его кратковременного ареста в 1923 году.

Дом соборного причта по ул. Крестовой, 7 (потом пр. Ленина), где с 1899 по 1928 г. жила семья Золотаревых. Отец — Алексей Алексеевич Золотарев (1841—1928) — протоиерей рыбинского Спасо-Преображенского собора, мать — Юлия Евлампиевна Золотарева (Кедрова) (1848—1921). Николай Дмитриевич Владимирский (1900—1941) — один из организаторов рыбинского научного кружка при мужской гимназии, зоолог.

и Аня Коперина (род. 1901) — Анна Владимировна Казанская.

Ольга Владимировна Неопиханова (1898—1936), участница религиозного кружка, позже — специалист по педологии. Очерк-некролог А. А. Золотарева об О. В. Неопихановой вошел в третью книгу «Сатро Santo моей памяти».

25 Община спрятала ценности и А. А. как старосту подозревали в том, что он знает куда. (Примеч. А. Л. Золотарева.)

Надежда Ивановна Бобровская (1861—1941) — старообрядка, жила в квартире А. А, Ухтомского, ему помогая. В прошлом была (в Рыбинске) няней его младшей сестры. Очерк-некролог о Н. И. Бобровской вошел в шестую книгу А. А. Золотарева «Campo Santo моей памяти».

27 Стихотворение было включено А. С. Хомяковым в текст его статьи «Картина Иванова. Письмо редактору» («Русская беседа», М., 1858, № 11).

28 Как башня стой, которая вовек не дрогнет, сколько ветры ни бушуют. ..

29 А. А. Ухтомский. Собр. соч., т. 4. Л., 1962, с. 74.


^ А. В. КАЗАНСКАЯ

Ко мне обратились с предложением написать свои воспо-..яинания об Алексее Алексеевиче Ухтомском для сборника, посвященного столетию со дня его рождения.

Сначала я решила ничего не писать, т. к. мои воспоминания не подойдут для такого сборника. Но потом подумала, что если то, что я помню об Алексее Алексеевиче, не совсем созвучно эпохе и не годится для сборника, посвященного его столетию, — может быть, это нужно и важно как историческая правда для тех людей, которые его любили или просто интересуются его необыкновенной личностью и духовной одаренностью. Может быть, мои воспоминания откроют для кого-то еще один талант его самобытной натуры?

Мне действительно очень посчастливилось быть в числе первых учеников Алексея Алексеевича Ухтомского. Я приехала учиться в Ленинград осенью 1921-го года, когда жив еще был Николай Евгеньевич Введенский, а Алексей Алексеевич был его заместителем, ассистентом на кафедре физиологии животных.

В Ленинграде было холодно и голодно. В Университете было еще очень мало желающих или, вернее, имеющих возможность учиться. На кафедре физиологии животных, в нетопленной аудитории нас, постоянных слушателей, было всего девять человек (при чем часть из них были первокурсники, интересовавшиеся физиологией животных), из них 8 человек были девушки и только один молодой человек — Коля Владимирский, приехавший вместе со мной из г. Рыбинска.

Первое полугодие лекции по физиологии животных читал Н. Е. Введенский, а А. А. Ухтомский ассистировал ему, т. е. подготавливал и показывал опыты, сопровождавшие лекцию. Ему, в свою очередь, помогали два лаборанта и служитель при лаборатории. Из лаборантов помню только И. А. Ветюкова, который впоследствии стал сотрудником Алексея Алексеевича.

459


Когда кто-нибудь из слушателей, по той или иной причине, отсутствовал (а иногда даже двое или трое), то мы остальные чувствовали себя ужасно неловко, т. к. большая аудитория казалась совсем пустой, а Николай Евгеньевич, читавший лекцию в шубе и шапке (мы тоже сидели в шубах, шапках и валенках), был таким маленьким, больным и слабым.

Кажется, к концу первого семестра Николай Евгеньевич окончательно заболел и лекции за него стал читать А. А. Ухтомский. Затем, как-то незаметно для нас, Н. Е. Введенский умер, и место профессора на кафедре занял А. А. Ухтомский.

Теперь я должна сделать отступление и сказать несколько слов о себе, Коле Владимирском и наших отношениях с А. А. Ухтомским.

Мы учились в гор. Рыбинске, в последних классах казенных гимназий (Коля в мужской, я в женской), когда после Октябрьской революции гимназии были закрыты, а советская школа еще не была создана, или вернее, находилась в периоде трудного становления. Мы же, т. е. целая группа ребят, стремившихся к знанию и учению, оказались за бортом учебы, без законченного образования, без всякого руководства к дальнейшему учению.

Но, благодаря энергии и настойчивости некоторых ребят, можно сказать «подпольно», при кабинете естествознания мужской гимназии мы организовали кружок «самообразования». Кружок был замкнутым, в него входило 12 мальчиков и 6 девочек, попасть в него со стороны было почти невозможно (да на нас в то время никто внимания не обращал), а в кабинете естествознания было много наглядных пособий, небольшая специальная библиотечка; находился он как-то в стороне от классных комнат, и преподавателя, желающего заниматься в нем, не находилось.

В этом кружке мы делали друг другу доклады на интересующие нас темы, преимущественно по точным наукам. Спорили, сами намечали себе дальнейшие темы, подбирали литературу, пользуясь всеми доступными нам библиотеками — частными и городскими. Замкнутый кружок наш существовал зиму и лето 1918—1919 гг.

Уже с осени 1919 г. на наш кружок обратил внимание Алексей Алексеевич Золотарев.

А. А. Золотарев был широко образованный человек. В студенческие годы за свою революционную деятельность он был исключен из Петербургского университета; несколько раз высылался в Нарымский край; попал в эмиграцию;

учился в Париже в Сорбонне; жил много на о-ве Капри у А. М. Горького и только почти перед самой революцией

460


муруулся на родину, в свой родной город Рыбинск. В Рыбин-efee он занялся культурно-просветительной работой при .йЙЯробразе» (Комиссариате Народного Образования). а 'Благодаря А. А. Золотареву кружок наш сразу приобрел легальное положение при Естественно-научном обществе («^Рыбинска. Мы получили комнату при Обществе, библиотеку, новое пополнение и замечательного руководителя. (Между прочим, из этого кружка в дальнейшем вышло немало научных деятелей как рядовых, так и профессоров, и да-yss один действительный член АН СССР.)

А. А. Золотарев, начиная с 1919 г., широко развернул в г. Рыбинске культурно-просветительную работу. Руками кружковской молодежи он создал в г. Рыбинске Естествен-йо-научный музей, Ботанический сад, астрономическую и кйггереологическую лаборатории. Во всех этих пунктах всегда дежурили члены кружка, принимали посетителей, водили экскурсии, читали популярные лекции.

У А. А. Золотерева были большие связи среди научных кругов, как Москвы, так и Ленинграда; и когда молодежь из Рыбинска стала отъезжать учиться, то «путевку в жизнь» или добрые советы она получала от А. А. Золотарева.

Мы с Колей Владимирским и в кружке, и в Научном об-ве, членами которого мы стали, больше всего интересовались зоологией, а затем преимущественно физиологией животных В мечтали когда-нибудь поехать учиться в Ленинград и услышать лекции И. П. Павлова.

При первой возможности мы действительно поехали учиться в Ленинград и попали в Университет к А. А. Ухтомскому, старинному другу и земляку А. А. Золотарева. А. А. Ухтомский принял нас очень ласково, как родных ры-бинцев, учеников своего друга. Благодаря его хлопотам, мне удалось устроиться в общежитие, находившееся во дворе Университета; оно, кажется, было единственным, которое более или менее отапливалось в те времена. А Коля Владимирский из-за болезни запоздал и не попал в общежитие. Тогда А. А. Ухтомский предложил ему поселиться с ним вместе в его квартире на 16-й линии Васильевского острова. Таким образом, мы сразу как бы вошли в интимную жизнь Алексея Алексеевича.

Я, конечно, очень часто бывала у них на квартире; целый день проводила в воскресенье и другие праздники да раза 2—3 в неделю приходила по вечерам «варить кашу» и пить чай. Когда же наши беседы с Алексеем Алексеевичем затягивались до темноты, то я обычно оставалась ночевать.

Для того, чтобы рассказать, как мы жили, я должна нарисовать план квартиры Алексея Алексеевича и расстановку

461


в ней мебели 1. Ведь в последние годы его жизни, наверное, все сильно изменилось.

Взять хотя бы то, что в то время с ним не жила няня его сестры, Надежда Ивановна Бобровская, — жил он совершенно один.

Изредка к нему приходили какие-то старушки-староверки. Он их не пускал дальше кухни — они наводили в ней нехитростный порядок: главным образом мыли посуду и кастрюли и, по-видимому, брали кое-что постирать. Он же им помогал гораздо больше, отдавая излишки своего профессорского пайка.

Может быть, я не совсем точно нарисовала относительный размер комнат, но так он мне запомнился.

Большую часть времени Алексей Алексеевич проводил в своей кухне, где стояла плита, отапливавшая всю его квартиру (центр, отопление в 1921 году не работало). В кухне он спал, питался и чаще всего занимался, сидя в кресле на дальнем конце стола.

Плиту топили щепочками, дощечками, бумагой — всем, чем придется. Когда я приходила, то топить плиту и при этом кипятить чайники и варить какую-нибудь кашу или суп в виде каши — была моя обязанность. Когда меня не было, плиту топил и «варил кашу» Коля Владимирский. Нам с Колей была отведена первая, самая большая комната. У Коли, в каком-то углублении стены, стояла настоящая кровать и хороший стол для занятий.

Я ночевала на диване для гостей, в противоположной части комнаты; диван был довольно неудобный для спанья. На столике около дивана я могла бы заниматься, но столик тоже был неудобный для занятий (поэтому я нарисовала его овальным). Как будто и диван, и столик были предназначены для гостиной, и я больше предпочитала заниматься на кухне.

Остальная часть большой комнаты была в хаотическом беспорядке. На противоположной стене от моего дивана стоял шкаф, только наполовину заполненный книгами, но рядом с ним, прямо на полу, кипами лежали книги, мешавшие проходу. Они были покрыты пылью. Но когда я попыталась стереть пыль и предложила поставить книги в шкаф, Алексей Алексеевич, насупившись, сердито сказал: «Ты, матушка, своих порядков не заводи; в чужой монастырь со своим уставом не ходят». Книги лежат тут и пускай себе лежат — зато я всегда могу найти то, что мне надо. А то прикажешь по полкам лазать?»

Алексей Алексеевич с первых же дней начал называть меня на «ты» и ласково по отчеству звал «Владимировна», когда же он был недоволен мной — то всегда называл: «матушка».

462


|(Я:'По стене противоположной окнам беспорядок был еще <олее вопиющим, чувствовалось, что в доме не хватает жен-щины. Почти по всей стене стояла открытая полка, напол-ваенная излишками продуктов профессорского пайка: мукой ^'кулечках, крупой, подмороженной картошкой и др. С этой волки я брала продукты, когда варила суп-кашу. Но наво-дать на ней порядок я уже не осмеливалась. Больше же всего беспорядка было в углу, за этой полкой: туда Алексей Алек-<жевич, по-видимому, в рассеянности или по инерции, ставил мешочки с продуктами прямо на пол, и там все время возились и пищали мыши. В большой комнате я только украдкой иногда стирала пыль и переставляла мешочки с пола на полку.

За большой комнатой располагался кабинет, святая свя-аых Алексея Алексеевича. Туда он даже нас не допускал, а если когда и позволял зайти за книгой или бумагой — то все равно, больше двух шагов там сделать было нельзя; дорогу поперек преграждал большой письменный стол, за которым стояло кресло Алексея Алексеевича, а по стене сплошь — книжные полки. На письменном столе и на полках всегда был порядок.

Если, стоя у письменного стола, повернуть голову налево, то видна была часть молельной, т. е. иконостас и аналой с раскрытой на нем книгой.

Тут я должна рассказать то, о чем в настоящее время принято умалчивать: именно, что А. А. Ухтомский был религиозным человеком — старообрядцем.

Мы в свои 19-20 лет, конечно, давно уже были неверующими. Хотя до самой Октябрьской революции, т. е. почти 16-17 лет, нас заставляли регулярно посещать церковь и исполнять все обрядности (вплоть до исповеди и причастия), мы с 14-15 лет верили только в науку и презирали религию.

Но религия Алексея Алексеевича Ухтомского была совсем не похожа на ту, которую мы знали в школе и дома. И наше недоумение и удивление скоро стали сменяться любопытством, а потом и благоговением перед религией Алексея Алексеевича.

Его религия была сплошной поэзией и наполнена старинными преданиями и легендами. Он знал много древних сказаний о подвигах русских людей, причисленных позднее даже к святым. Алексей Алексеевич прекрасно знал русскую историю, историю христианства и других религий. С увлечением он рассказывал об истории старообрядчества, о ее главных героях: Никоне, протопопе Аввакуме, боярыне Морозовой и др. Рассказывал о жизни старообрядцев в лесах на Се-

463


вере, об их самосожжениях в знак протеста против гонений и притеснений. Рассказывал и о жизни многих подвижников и так называемых «святых».

Мы удивлялись его необыкновенной памяти, а он нам на это отвечал: «Твердо запомните, что для большой памяти нужна только большая любовь».

У Алексея Алексеевича был прекрасный голос и замечательный слух, и когда он пел псалмы Давида или величание девы Марии Одигитрии, мы чувствовали настоящее наслаждение большим искусством в исполнении талантливого художника.

А. А. Ухтомский был старостой и активным деятелем старообрядческой, единоверческой церкви, которая находилась на Николаевской улице, недалеко от Невского проспекта. В этой церкви, куда он вскоре приучил ходить и нас, сам А. А. участвовал в богослужении. Там не было постоянного хора и причта, как в нашей православной церкви, в пении псалмов, молитв и гимнов участвовали все, стоявшие в храме; причем мужчины стройными рядами стояли справа, а женщины слева по ходу к алтарю. Все женщины были в одинаковых больших белых платках. Алексей Алексеевич своим голосом как бы вел весь хор молящихся. Иногда он выходил на середину храма для чтения текстов из священных книг. Дома он нам обычно разъяснял смысл и значение предстоящего богослужения и иногда напевал мотивы, так что эти богослужения, для меня лично, превращались в какие-то прекрасные мистерии и доставляли мне иногда даже большее наслаждение, чем оперы Мариинского театра. Я старалась никогда не пропускать богослужений, в которых участвовал Алексей Алексеевич.

Постоянно напевал он что-нибудь и дома. Алексей Алексеевич говорил: «Для того, чтобы человек весь день чувствовал себя в рабочем, приподнятом настроении, он должен день свой начинать или с трудных математических задач, или же с молитвы, восславляющей красоту и совершенство Мира». Сам он предпочитал последнее.

Вставал Алексей Алексеевич очень рано и сразу же проходил в свой кабинет-молельню. Мы же обычно просыпались под его пение. Я встав шла растапливать плиту и кипятить чайник. К чаю Алексей Алексеевич выходил всегда веселый и бодрый. Если это было воскресенье и он не торопился в Университет, то из кабинета он приносил с собой какую-нибудь книгу или рукопись и за чаем продолжал работу начатую там. Вообще он ценил утренние часы для занятий и вплоть до обеда занимался или в кухне, если было очень

464


•йэйодио, или же, запахнув свой теплый тулупчик, уходил аймбииет. Мы ему не мешали и тоже садились за учебу. На-

•де питание было более чем скромно — ведь был голодный ^ 1«21-й год. Утром за чаем мы съедали по куску черного хле-Йд е солью и — как роскошь у Алексея Алексеевича — по

Куску сахара.

, К обеду я варила нечто среднее между супом и кашей из

я&уп и картошки, которые находила на полке в большой комнате. После обеда Алексей Алексеевич некоторое время отдыхал, читая в виде отдыха нам что-нибудь вслух или яро себя. Затем опять садился заниматься до вечернего чая. Пай пили часов в 7 вечера, он был совершенно такой же, как утром, и потому назывался для разнообразия ужином. Пили ли мы действительно настоящий чай или его суррогат — этого я не помню.

•;, Самые задушевные беседы и разговоры Алексей Алексеевич вел обычно после вечернего чая. В сущности, он очень ценил «собеседников», и странно, что я не помню, чтобы у дето когда-нибудь были гости, не считая тех старушек-старо-дюрок, о которых я уже упоминала выше. Старушки эти иногда пили с нами вечерний чай, и для них А. А. читал «жития святых» или толковал о каком-нибудь предстоящем

празднике.

Да и попасть гостю в квартиру Алексея Алексеевича было

не так-то просто. Телефона у него, конечно, не было, и одна мысль о телефоне приводила его в ужас, но в квартире не было так же и звонка. Дверь он открывал только на условный стук, который, по-видимому, знали очень немногие. Если же в квартиру просто кто-либо стучался — Алексей Алексеевич прикладывал палец к губам, и мы замолкали и замирали, пока пришедшему не надоедало стучать и он

уходил.

Беседы наши после вечернего чая касались не только истории и религии. Я, например, как выросшая в большой и дружной семье, очень интересовалась его семьей и родными. Ведь и сам он при первом знакомстве всегда интересовался, как говорится в былинах: «Какого ты роду-племени, где отец твой и матушка о тебе печалятся?» Но, к моему удивлению, о своих родных Алексей Алексеевич разговаривал крайне неохотно. Об отце только сказал: «Ну, отец был крутого нрава! Нас воспитывал в строгости по старинному обряду — вплоть до ремня». О матери вообще никогда не говорил. Так что я долгое время думала, что мать умерла у Алексея Алексеевича очень рано и поэтому его воспитывала тетка, сестра отца.

О брате своем Александре Алексей Алексеевич говорил,

465


что в детстве, а потом в кадетском корпусе и Духовной Академии брат имел на него очень большое влияние и был авторитетом. Но когда он постригся в монахи, стал отцом Андреем, да вместо смирения вознесся, поставил себя превыше всех и начал проповедовать не только своей пастве, но «поучать» и его, своего брата, — вот тут они с ним крупно повздорили, и дороги братьев разошлись навсегда. На вопрос, где же брат теперь? — Алексей Алексеевич нахмурился и ответил сердито: «Был епископом где-то на Севере, да за сопротивление местным властям, в связи с закрытием каких-то церквей или монастырей, был репрессирован!» Больше говорить о брате он не хотел, а если Алексей Алексеевич не хотел отвечать на какой-либо вопрос, он делал вид, что погрузился в свои размышления или занятия и вопроса не слышит.

Позднее в Рыбинске я от кого-то узнала, что отец Андрей, будучи епископом где-то на Севере, действительно оказал сопротивление советской власти при закрытии церквей и монастырей и был расстрелян. Было это в конце 1919 или начале 1920 г., когда борьба за советскую власть шла не на жизнь, а на смерть и за открытое сопротивление, конечно, по головке не гладили. Во всяком случае, с начала 1920 г. отец Андрей числился умершим. Тогда же, летом 1920 г., в Рыбинске был первый раз арестован Алексей Алексеевич Ухтомский и конфискованы все его бумаги. По-видимому, это тоже было связано с делом отца Андрея.

Еще раз Алексей Алексеевич вспомнил о своем брате, когда рассказывал нам о том, как он чуть не постригся в черное духовенство (черное духовенство давало обет безбрачия и подвижнической жизни). Алексей Алексеевич говорил, что под влиянием брата он совсем был готов дать такой обет и уйти в черное духовенство, но победила в нем любознательность. Он решил, что обет дать никогда не поздно, а раньше ему хочется узнать, «чем люди живы?» и как складывается и развивается все разнообразие человеческой личности. При

его рассказе, я помню, подумала, что все-таки, наверное, он сам себе дал такой обет.

Охотнее всего из своих родственников Алексей Алексеевич рассказывал об Эспере Эсперовиче Ухтомском. Князь Эспер Эсперович Ухтомский был ученый, этнограф, географ и путешественник. А кроме того, как человек знатного происхождения, ведущий свою родословную от древних князей, так называемых «Рюриковичей», был своим человеком при царском дворе. Бывал постоянно на приемах и балах во дворце, бывал и в царской семье. Одно время он пытался втянуть в эту жизнь и Алексея Алексеевича, но последнему

466


syo пришлось совсем не по вкусу. Однако, благодаря Эспе-ify Эсперовичу, Алексей Алексеевич познакомился и вошел » общение со многими известными людьми своего времена. Между прочим, он лично был знаком с Л. Н. Толстым, Д. М. Горьким и некоторыми выдающимися политическими

Деятелями того времени.

Особенно интересно он рассказывал про Гришку Распутина (он его так называл). Алексей Алексеевич говорил, что Распутин, «пока не вошел в силу», часто приходил к нему ночевать и пытался втереться в царский дворец через него и Эспера Эсперовича. Про самого Распутина Алексей Алексеевич говорил: «Умный был мужик, но нахал и наглец исключительный. И глаза у него были пронзительные; видимо, и гипнотизировать он умел. Да вы что думаете, между нашими Отцами церкви мало было гипнотизеров? Да хоть тот же

Иоанн Кронштадский!»

Эспер Эсперович, по-видимому, как и Алексей Алексеевич, не был женат или не имел детей, т. к. Алексей Алексеевич несколько раз повторял: «Вот на нас с Эспером и кончается древний род князей Ухтомских!» А древностью своего рода он очень гордился. Показывал нам выписки из древних архивов и летописей, по которым можно было установить, что род его идет чуть ли не от легендарного Рюрика, а по женской линии от татарского завоевателя Чингисхана. Алексей Алексеевич говорил, что последний факт записан даже в каких-то азиатских летописях, чуть ли не в Тибете. И когда Эспер Эсперович в своих путешествиях попал в те места, то встречали его там с великим почетом, как потомка древнего рода, и провозили через какие-то золотые ворота, через которые простые смертные проходить не могут. Рассказывал нам Алексей Алексеевич не только о путешествиях Эспера Эсперовича, но и о том, как сам Алексей Алексеевич ходил пешком по великой стране Русской, высматривая, «чем люди

живы?»

Вообще, вспоминая теперь его рассказы, удивляешься,

что хотя и был он нас старше больше чем в два раза, но было ему в то время всего 46 лет! И как он успел в такой короткий срок своей жизни столько увидеть, услышать и передумать?

Шел у нас временами разговор и о физиологии, и об ученых. Но разговор этот был довольно односторонним. Дело в том, что когда-то, в молодежном кружке, я заинтересовалась физиологией животных потому, что никак не могла осмыс-лись границу между понятиями «инстинкт» и «разум». Я даже решила сделать доклад на эту тему и начала собирать литературу. Но чем больше я читала, тем больше запутывалась

467


в этом вопросе, особенно когда включила сюда еще рассуждения философов. И никто не мог помочь мне выбраться из этой путаницы, пока однажды я случайно не прочитала небольшую книжечку И. П. Павлова о работе пищеварительных желез и вдруг сразу все поняла. Поняла не только то, что можно вообще отбросить понятия «инстинкт» и «разум», но поняла и то, какое значение имеют работы И. П. Павлова не только для физиологии, но и для философии, и вообще для мировоззрения человека. С тех пор И. П. Павлов стал для меня идеалом ученого, и самой большой мечтой для меня было послушать его лекции. Попав в Ленинград, я, конечно, не пропускала ни одной лекции И. П. Павлова и два раза в неделю, в снег и дождь, бегала из Университета в Военно-медицинскую академию слушать его лекции. Со мной обычно ходил и Коля Владимирский, а часто и остальные слушатели лекций А. А. Ухтомского. Читал лекции И. П. Павлов, действительно, замечательно — по ясности изложения и логике мысли, а также по искусству и красоте сопровождающих лекции опытов. Приходили мы с этих лекций восторженные и возбужденные. Алексей Алексеевич добродушно посмеивался над нами, но наш восторг, видимо, доставлял ему удовольствие. Он говорил, что и он когда-то так же бегал на лекции Павлова и Бехтерева. Но в те времена последний интересовал его больше, чем первый, — ведь изучение психологии людей привело его в Университет. Он говорил, что только позднее понял, что физиология есть основа психологии.

Лекции же самого Алексея Алексеевича были для нас в то время трудны и часто даже малопонятны. Конечно, он продолжал курс начатый Н. Е. Введенским, а тот был рассчитан на подготовленных слушателей 4—5 курса. Курс лекций в большей своей части касался работ самого Н. Е. Введенского о процессах возбуждения и торможения в мышце и обнаженном нерве. Как объект для опытов бралась мышца и нерв лягушки, чаще всего изолированные. От себя Алексей Алексеевич вводил в лекции математические вычисления, с высшей математикой, которой мы не знали; сыпал выдержками из трудов известных физиологов, имена которых мы слышали впервые. Когда он читал о теориях пессимума и оптимума,

тетануса и парабиоза, мы с Колей даже не пытались конспектировать его лекции.

Алексей Алексеевич понимал, что лекции его нам часто не по зубам, но перестроиться или, вернее, подстроиться под уровень нашего понимания не мог. Позднее он, вероятно, несколько пересмотрел и переделал курс своих лекций, да и слушатели у него были уже другие.

А И. П. Павлов читал курс лекций о пищеварении и кро-

468


вообращении, параллельно захватывая вопросы их иннервации, и читал настолько общедоступно и ясно, что конспекты его лекций, почти слово в слово, хранятся у меня до сих пор.

А. А. Ухтомский, видя наше увлечение школой Павлова, сделал нам приятный сюрприз. В конце учебного года он позвонил сам Ивану Петровичу и попросил его организовать для своих слушателей, в количестве 8 человек, небольшой семинар в стенах Военно-медицинской академии. И. П. Павлов согласился, и в следующем, 1922—23 учебном году, в первом семестре, для нас был организован семинар в 10-12 занятий, по 2 часа каждое. На этих занятиях один из учеников И. П. Павлова делал коротенькое вступление к теме занятий, а затем — под наблюдением лаборанта или сотрудника — нам предоставлялось несколько оперированных, уже «рабочих» собак, на которых мы могли сами проводить некоторые опыты и наблюдения за работой изолированного желудочка или слюнных желез в различных условиях.

Но самое интересное в этом семинаре было то, что к нам иногда мимоходом заходил сам Иван Петрович и делал какие-нибудь замечания и поправки. По-видимому, это по его инициативе нам постепенно показали все рабочие места в его лаборатории и познакомили со всеми главными направлениями работ того времени. И это, пожалуй, было самое интересное во всем семинаре.

В то время Павлов так и остался для меня идеалом ученого-физиолога; Алексей Алексеевич казался мне больше философом, а если и был физиологом, то с сильным креном в психиатрию.

Разница в мировоззрении этих двух ученых особенно ясна была в их отношении к религии. Ведь И. П. Павлов был сыном священника и тоже получил религиозное воспитание. Как-то, на одной из своих лекций, И. П. Павлов сказал: «Религия — это наивысший из защитных условных рефлексов человека». В этом определении был весь И. П. Павлов с его точностью и ясностью мысли.

Алексей Алексеевич Ухтомский о религии однажды сказал: «Наука — или познание законов мира и истины — это наилучшая и наивысшая форма служения Богу!» В этом тоже был весь Алексей Алексеевич.

В лабораториях И. П. Павлова все опыты велись на собаках, в лаборатории А. А. Ухтомского опыты велись, главным образом, на лягушках и иногда ставились острые опыты на кошках.

В связи с этим мне вспоминается один неприятный для меня эпизод при первом остром опыте на кошке. Алексей Алексеевич должен был показать нам опыт с раздражением

469


слабым током отдельных участков коры головного мозга кошки, вызывающих те или другие сокращения мышц. Мы стояли полукругом около привязанного к станку животного, а Алексей Алексеевич, засучив рукава халата, сделал прежде всего трахеотомию, чтобы кошка не кричала (ведь она была без наркоза). Но раскрытые глаза кошки кричали от ужаса и боли. И этот ужас, должно быть, отразился в моих глазах, потому что Алексей Алексеевич вдруг метнул в мою сторону такой грозный и уничтожающий взгляд, что я сжала кулаки и зубы и уже старалась не смотреть ни на него, ни на кошку; только запоминала изо всех сил, что он говорит, т. к. боялась, что он непременно спросит меня, что я поняла из его опыта. Когда опыт кончился и все отошли от станка, я с удивлением убедилась, что никто не заметил не только моего состояния, но и грозного взгляда Алексея Алексеевича. Все слишком были поглощены самим опытом, и для меня осталось загадкой, как же Алексей Алексеевич, ведя такую ответственную операцию, мог заметить мое состояние панического ужаса? Я чувствовала себя очень неловко и думала, что после этого совсем упала в его глазах. Но он был со мной даже более внимателен, чем всегда, и, уходя, сказал ласково: «Чай-то пить, ужо вечером приходи!»

Вспоминается мне и другой случай, на этот раз с мышами. Я уже упоминала, что в квартире Алексея Алексеевича было очень много мышей. Кто-то подарил ему мышеловку в виде металлической клетки с захлопывающейся дверцей, когда мышь притрагивалась к приманке. Клетка эта постоянно стояла на столике сзади его кресла в кухне и в нее постоянно попадались мыши. Чаще всего это были молодые мышки с нежными лапками и подвижной мордочкой. Когда мы садились вечером пить чай, Алексей Алексеевич обычно ставил перед собой клетку с мышкой и начинал ее кормить сквозь верхние прутики. Мышка вставала на задние лапки и изящно брала корм лапками или мордочкой. Увидев эту картину первый раз, я с любопытством спросила: «А куда же вы денете потом эту мышку?» Алексей Алексеевич серьезно ответил: «А вот пойду ужо во двор и выпущу!» Я очень удивилась: «Ведь она прибежит к вам обратно?» Но Алексей Алексеевич хитро подмигнул мне и весело сказал: «Ну, ко мне ей бежать слишком высоко, она побежит к кому-нибудь пониже!» (Он жил в верхних этажах). Я невольно засмеялась и спросила: «Зачем же вы их ловите?» Тут Алексей Алексеевич тоже весело рассмеялся и ответил: «А ведь ты, наверное, думала, что я этой клеткой собираюсь переловить всех мышей Петрограда?» Мышей и крыс в Петрограде в голодные

470




_ было так много, что переловить их никакой клеткой бы-ЗЮдевозможно, и поэтому над его ответом мы все весело по-

айеялись. ξ Вообще, Алексей Алексеевич смеялся редко, но смеялся

с» очень заразительно и иногда до слез. ,{ Кончилась зима 1921—22 года, и дальше началась са-»1ая счастливая пора нашего общения с А. А. Ухтомским. Йы, 8 человек его первых учеников, поехали вместе с ним яа летнюю практику в Александрию, которую называли еще Шовый Петергоф, т. к. построен он был последними царями, начиная, кажется, с Николая I. Это был роскошный парк английского образца, в котором каждый царь строил дворец вЙ^воему вкусу. Для физиологов был отведен двухэтажный Кйрпус приближенной челяди Николая П. Корпус стоял око-ЙйЭ самого дворца и очень близко от моря. Отсюда виден был "Кронштадт. Внизу корпуса располагалась столовая и комна-tft для обслуживающего персонала. Во втором этаже было йесколько комнат для преподавателей, а самые большие и светлые комнаты отведены под лаборатории. Была там и ечень хорошая гостиная. Нас, студентов, поместили в корпусе фрейлин, стоявшем глубоко в парке. В верхнем этаже этого корпуса были не очень большие, но уютные комнатки, в которых мы могли, по желанию, жить или вдвоем, или по-ЭДиночке, т. к. комнат было вполне достаточно. Там же была хорошая гостиная и небольшая кухня. Нижний этаж был ничем не занят.

Приехали мы, кажется, еще в мае, т. к. при нас цвела черемуха, зацветали и отцветали кусты сирени и жасмина вокруг нашего корпуса. Но в своем корпусе мы бывали мало. С утра до вечера мы работали в лабораториях. Из приехав-ИЗих студентов я могу назвать следующих: Роза Кацнельсон, Ида Каплан, Надя Сергиевская, Миля Шторх, Ася (фамилии не помню, но помню, что была она из немецкой семьи Преподавателей, жившей в немецкой школе на Невском пр.);

затем шестой была Иночка Вольфсон и, наконец, Коля Владимирский и я — восьмая.

Из преподавателей, приехавших на биостанцию, помню только М. И. Виноградова и И. А. Ветюкова, а также почему-то на биостанции жила очень интересная седая женщина, научный сотрудник Пулковской обсерватории и большая приятельница Алексея Алексеевича. Ни фамилии, ни имени ее я не помню, помню только, что она кроме астрономии хорошо разбиралась в хиромантии и объясняла нам ее научные основы. Но приехавшие преподаватели к нам, студентам, никакого отношения не имели и работали сами по себе, с нами же занимался и вел беседы только А. А. Ухтомский.

471


В будни мы вставали рано и с утра до вечера находились в лаборатории. Работы велись на лягушках и моллюсках. У каждого была своя тема и свое задание, с каждым Алексей Алексеевич вел отдельные беседы о его работе, а к вечеру часто собирал всех вместе в гостиной и устраивал общие беседы и обсуждения. Тут мы в первый раз услышали от него его теорию доминанты — как центра возбуждения, собирающего в себе все побочные возбуждения и затормаживающего соседние центры. На эту основную тему и были направлены все наши отдельные темы и задания. Но наши опыты и наблюдения Алексей Алексеевич предпочитал разбирать с нами на месте нашей работы. В общих же беседах он в непринужденной форме направлял наши мысли на более широкое значение и применение своей теории. В этих беседах он очень часто касался отдельных произведений классиков, читая нам оттуда целые отрывки и разбирал их с точки зрения теории доминанты. Его любимыми писателями были Толстой и Достоевский.

Еще до поездки в Александрию, разговаривая с Алексеем Алексеевичем о Достоевском, я откровенно призналась, что знаю только три его произведения: «Униженные и оскорбленные», «Преступление и наказание» и «Бедные люди». «Братьев же Карамазовых» я, хоть и пыталась читать, но не осилила — уж очень много там умных рассуждений. Алексей Алексеевич заставил меня взять толстый том этого произведения в Александрию, и тот всегда лежал раскрытым у меня на столе. Сначала дело шло медленно, я осиливала по вечерам только несколько страниц, но Алексей Алексеевич каждый день спрашивал меня, на какой странице я остановилась? Под конец дело пошло быстрее. И когда я его закончила, том этот стал кочевать из комнаты в комнату по нашему общежитию, т. к. Алексей Алексеевич в своих беседах все чаще стал цитировать и разбирать отдельные страницы и целые главы из этого произведения, касаясь вопросов раздвоения личности и «заслуженного собеседника». В начале же он главным образом касался произведений Л. Н. Толстого, чаще всего «Анны Карениной». Я хорошо помню, как он подробно, страницу за страницей, разбирал, как у Анны складывалась доминанта самоубийства. Как у Китти, после перенесенного потрясения, изменилось отношение к окружающей действительности. Алексей Алексеевич считал роман «Анна Каренина» величайшим психологическим произведением. Затем Алексей Алексеевич привез как-то из Ленинграда недавно вышедшее 2-ое издание записок В. Булгакова

472


<Л. Н. Толстой в последний год жизни». Из этой книги читал нам тоже целые отрывки и показывал, как из болезненной доминанты развивалась настоящая психическая болезнь Софьи Андреевны и как потом, после потрясения смертью мужа, болезнь эта исчезла и перестроилась ее личность. В то время я даже вела записи этих интересных бесед,

но потом они затерялись.

Интересно, что когда я прочитала письма А. А. Ухтомского к Е. И. Шур, опубликованные сначала в «Новом мире», а затем позднее и подробнее в книжке «Пути в незнаемое», я удивилась, как все, что в них написано, мы уже слышали от него в Александрии летом 1922 года. Совершенно такое же впечатление произвели эти письма на Иду Каплан (по мужу Слонимская), с которой мы недавно разговаривали на эту тему. * В этих письмах нет только почему-то главной части его бесед о Л. Н. Толстом. Они были написаны в 1927 — 28 гг., но может быть, существуют другие письма к его ученикам, в которых собраны остальные его мысли о доминанте, применительно к различным произведениям классиков? Ведь Алексей Алексеевич имел возможность писать свои письма еще много лет до 1942 года, и поэтому, конечно, письма эти представляют большой интерес, и их следовало бы собрать. Из нашей группы первых его учеников, по-видимому, никто, кроме Иды Каплан, не имеет его писем. И, к сожалению, из этой группы учеников, перечисленных мной выше, никто, кроме Мили Шторх, не выбрал себе специальностью физиологию животных. Милю Шторх я встречала в 30-х годах в Москве. Она работала в лаборатории физиологии Академии наук у академика Л. Штерн. А в Александрии мы все с интересом и увлечением работали над тематикой

А. А. Ухтомского.

В воскресные дни мы с наслаждением предавались отдыху. Во-первых, хорошо высыпались, а затем устраивали прогулки по окрестностям. По вечерам же часто собирались в гостиной своего корпуса и затевали игры и другие развлечения. Ида Каплан была близка к среде писателей и поэтов Ленинграда. Она знакомила нас с современной поэзией, которой многие среди нас тогда совсем не знали. Помню, что читала она нам стихи Блока, Есенина, Ахматовой, как будто

* В предисловии к письмам, напечатанным Е. Шур в сборнике «Пути в незнаемое», есть место, где она пишет, что в квартире А. А. Ухтомского не было электрического освещения, пользовался он керосиновой лампой. Думаю, что это было какое-то случайное и временное явление, т. к. при нас в его квартире было нормальное электрическое освещение.

473


даже Маяковского. Книжечки этих стихов потом расходились по всем комнатам. Миля Шторх немного играла на пианино и своим небольшим, но верным голосом пела песенки Вертинского, которые тогда входили в моду.

Алексей Алексеевич обычно участвовал во всех наших воскресных развлечениях. Он принимал участие не только в прогулках, но и в играх в гостиной, причем иногда смеялся до слез, когда мы играли в «чепуху» или «путаницу». Для него откровением были и новая поэзия, и песенки Вертинского; и в том, как он все это воспринимал, чувствовалось, как еще он был молод и жадно тянулся ко всему новому.

Некоторые из работ, проведенных летом 1922 г. в Александрии, Алексей Алексеевич впоследствии попытался обобщить и даже напечатал. Но работы эти были, конечно, очень слабые, т. к. были мы слишком молоды для такого учителя.

Из жизни на биостанции запомнился мне особенно такой эпизод: обедали мы все в столовой главного корпуса, но тогда как преподаватели и персонал получали там же утренний завтрак и ужин, нам, студентам, этого не полагалось. Большинству из студентов родители присылали посылки, и мои товарищи утром и вечером закусывали каждый в своей комнате. Мне мои родители посылок присылать не могли, и я питалась только один раз в столовой. Алексея Алексеевича, невидимому, это беспокоило, и вскоре по приезде на биостанцию он мне сказал, что для успешной работы наша лаборатория должна иметь бесперебойное снабжение живым материалом, т. е. лягушками и моллюсками. Но для лаборанта на эту необходимую работу нет ни денег, ни штатного места. Поэтому не соглашусь ли я за утренний завтрак и вечерний ужин, полагающийся обслуживающему персоналу, взяться за эту несложную работу? Я, конечно, с радостью согласилась. С тех пор к вечеру, к концу работы, я брала сачок, ведерко и отправлялась босиком бродить по окрестным лужам, болотцам и озеркам — ловить лягушек и моллюсков. Кто-то принес в комнату, где я работала, замечательный, очень большой террариум, или, скорее, это был когда-то аквариум, т. к. стеклянные стенки его были так высоки, что лягушки без всякой сетки из него не могли выпрыгнуть. Я решила в этом террариуме сделать красивый и удобный уголок природы. У одной стенки сделала водоемчик с песчаным дном для моллюсков, а другой приподняла в виде болотистого бережка. На этот бережок я принесла самый красивый дерн из болота, с большими незабудками. Лягушкам там очень нравилось, нравился террариум и всем моим товарищам.

474


Наконец, пришел посмотреть на мою работу и Алексей Алексеевич. И вдруг я вижу, что глядя на террариум, он начинает правой рукой поглаживать свою бороду. Это был признак, что он о чем-то задумался или чем-то недоволен. Затем он собрал бороду в кулак и засунул ее конец в рот;

я в замешательстве посмотрела на него и увидела, что он изо всех сил старается удержаться от смеха, но не удержался, фыркнул и закатился своим заразительным смехом. Я была совсем обескуражена. А он, видя мое огорчение, сквозь смех сказал: «Ты не обижайся на меня, Владимировна, но увидев твои незабудки, я вдруг вспомнил, как один очень умный муж изрек: „Не пускайте женщину в науку, она в лавровый венок богини мудрости непременно ухитрится вплести незабудку!"» — и Алексей Алексеевич опять затрясся от неудержимого смеха. Я посмотрела на него, на незабудки и тоже начала смеяться.

Я очень любила, когда Алексей Алексеевич смеялся: он

сразу делался много моложе и напоминал мне моих мальчишек из Зачеремушкинской школы, где я преподавала перед тем как поехать учиться. Школа эта была недалеко от того домика, где провел свое детство А. А. Ухтомский.

Помню, как весело смеялся Алексей Алексеевич, услышав экспромт Мили Шторх — перефразированные стихи из «Евгения Онегина»:

О боже мой, какая скука

Сидеть с лягушкой день и ночь,

Не отходя ни шагу прочь!

Какое низкое коварство

Полуживую раздражать,

Ее в растворы погружать,

Вздыхать, и думать про себя:

«Когда же черт возьмет тебя!»

Дело в том, что эксперимент, который вела Миля Шторх, а параллельно с ней и я, заключался в том, что раздражителем для рефлекса поджимания задних лапок лягушки служил раствор слабой соляной кислоты. Сам эксперимент был задуман Алексеем Алексеевичем очень сложным. Он даже предупредил нас в начале работы, что конечную цель эксперимента он нам на первых порах не раскроет, чтобы исключить психическое влияние на наши опыты и сделать их вполне объективными.

Я помню, что мои опыты заключались в том, что я

очень осторожно вскрывала черепную коробку лягушки и 475


тщательно удаляла ту или иную часть ее мозга. Затем подвешивала лягушку в станке и через какой-то определенный промежуток времени опускала кончики ее лапок в сосуд со слабым раствором кислоты, отмечая по секундомеру, когда она подожмет лапки, а затем снова их опустит уже в подставленный сосуд с чистой водой. Затем, через какой-то промежуток времени, эту операцию я опять повторяла, сменяя воду на кислоту и кислоту на воду. И так до тех пор, пока лягушка не перестанет реагировать.

Миля Шторх делала то же самое, но удаляла части мозга, кажется начиная снизу вверх, а я наоборот: сверху вниз, так что опыты наши, в конце концов, были совершенно идентичны. Требовали они очень большой тщательности, аккуратности и терпения, т. к. Алексей Алексеевич добивался, чтобы каждый опыт, повторенный хотя бы на трех лягушках подряд, давал одинаковые цифровые результаты.

Опыты эти были для нас тем более скучны, что конечной цели их мы не знали, а все внимание сосредотачивали на том, чтобы параллельные опыты между собой сходились. Когда же, в конце концов, мы свели все свои цифровые результаты воедино, то оказалось, что наши опыты с Милей Шторх совершенно сходятся, но с теорией или с предположениями, ожидавшимися Алексеем Алексеевичем, совершенно не сходятся! Т. е. результат всех наших опытов оказался негативным или отрицательным для теории Алексея Алексеевича.

Но несмотря на это, у меня не осталось разочарования или досады за напрасно потерянное время и зря загубленных лягушек, потому что Алексей Алексеевич, подводя итоги нашей работы, сделал три интересных вывода. Выводы эти стали для меня аксиомой для всякой научной работы, в том числе и для химической, в которой я впоследствии работала.

Алексей Алексеевич сказал: «Задача экспериментатора — поставить свой вопрос природе так, чтобы она могла на него ответить! Отрицательный результат правильно поставленного опыта — это тоже ответ на поставленный вопрос. Факты — упрямая вещь!»

Мы в Александрии не только работали вместе с Милей Шторх, но одно время и жили с ней в одной комнате и чувствовали друг к другу большую симпатию.

Вообще, коллектив у нас был очень дружный. В связи с этим я хотела бы сказать, что хотя и было нас всего 8 человек, но принадлежали мы к трем различным национальностям, из них преобладала еврейская (50%).

476


Алексей Алексеевич ненавидел антисемитизм и считал, дто это одно из самых темных пятен, оставшихся после царизма. Он говорил, что антисемитизм особенно отвратителен у людей, причисляющих себя к интеллигенции, т. к. они ничем не могут его объяснить и оправдать. Простые люди чаще ссылаются на то, что «евреи Христа распяли», забывая о том, что Христос сам был еврей. А поклоняясь, воспевая деву Марию, призывая ее как свою заступницу, они не думают о том,

что она была тоже еврейка.

Кончилось лето. Кончилась летняя практика в Александрии и начался 1922—23-й учебный год, последний мой год в Ленинграде и самый для меня тяжелый. Думаю, что нелегким он был и для А. А. Ухтомского.

Еще в последние дни практики в Александрии между Алексеем Алексеевичем и Колей Владимирским начались какие-то трения. Не мне судить, кто из них был виноват в этих разногласиях, но винила я все-таки Колю, т. к. Алексей Алексеевич был старше нас вдвое и был наш учитель, а учитель всегда должен быть авторитетом для ученика.

Когда-то Алексей Алексеевич сказал об отношениях между людьми: «Как камни в потоке шлифуются, соприкасаясь друг с другом, и выявляют при этом свою истинную сущность и ценность, — так и люди при взаимном общении обтачивают и укрепляют свой характер». Может быть, это было обточкой характера для Коли Владимирского, но Алексей Алексеевич был уже твердо обточенный камень, и изменить его было невозможно. Факт тот, что когда мы вернулись из Александрии, Алексей Алексеевич стал тяготиться присутствием Коли в своей квартире. Коля начал искать себе другое пристанище и вскоре переехал к нашим общим рыбинским

знакомым.

По праздникам к Алексею Алексеевичу ходить теперь

стала я одна, но ночевать уже никогда не оставалась.

Алексей Алексеевич стал как-то более замкнутым, часто чем-то озабоченным, и мне иногда казалось, что у него какие-то неприятности, но спрашивать об этом, конечно, не могла.

Самое хорошее в наших отношениях, по-моему, было то, что мы умели не только разговаривать, но и молчать в присутствии друг друга, и каждый заниматься своим делом.

Как-то Алексей Алексеевич сказал мне о Коле Владимирском: «Никогда не прощу себе, что мог я так близко подпустить к себе человека настолько мне чуждого!» А Коля после разрыва с А. А. Ухтомским стал работать на кафедре зоологии у проф. Райкова, сотрудничать в издаваемом им журнале и собирался ехать на его биостанцию в г, Пушкино.

477


Правда, в самом начале первого семестра Алексей Алексеевич сделал нам приятный подарок: он достал для всех нас билеты на одну из своих любимых опер, и сам пошел на нее с нами. По-видимому, это была опера Римского-Корсакова «Град Китеж». От постановки самой оперы у меня не осталось никаких воспоминаний, наверное, потому, что я впоследствии видела ее в других постановках, и первое впечатление у меня стерлось. В воспоминаниях об этом «культпоходе» у меня осталось только впечатление глубокой радости от того, что мы все вместе сидим в партере с Алексеем Алексеевичем и он сияет от удовольствия, как именинник.

Вообще же, у А. А. Ухтомского было три любимых оперы: «Князь Игорь» А. Бородина, «Град Китеж» и «Хованщина» М. Мусоргского. В хорошем настроении он иногда дома напевал две свои любимые арии из «Князя Игоря»:

1) «Ты одна, голубка лада, чистым сердцем все поймешь...» и 2) «О, дайте, дайте мне свободу — я свой позор сумею искупить...» Оперу «Хованщина» я, по чистой случайности, так никогда и не слышала. Знала о ней только из рассказов Алексея Алексеевича об истории старообрядчества. А от оперы «Град Китеж» того времени остались у меня воспоминания не музыкальные, а скорее риторические. Алексей Алексеевич считал, что сюжет этой оперы взят из народных преданий о действительно существовавшем заволжском городе Китеже, который когда-то, во времена татарского ига, провалился под землю со всеми своими жителями, и на месте его образовалось глубокое озеро, считавшееся в народе святым. Народная легенда говорила, что таким образом Бог спас святой город от жестокого набега и поругания татар. Кроме того, Алексей Алексеевич считал, что один из главных героев оперы, предатель града Китежа, недаром назван «Кутерьмой». Алексей Алексеевич говорил, что тот человек, который с детства и молодости не имеет твердо установленных доминант и сам не умеет их правильно устанавливать, тот человек имеет в своей голове «кутерьму», и она легко может привести его к преступлению, предательству, сумасшествию или самоубийству. ·

Помню, как один раз я взяла из библиотеки томик сочинений Метерлинка, чтобы почитать его в свободные минуты. Алексей Алексеевич заметил среди моих книг этот томик и спросил меня: почему я взяла читать именно Метерлинка? Я, не задумываясь, искренне ответила, что взяла только потому, что никогда не читала этого автора. А. А. погрозил мне

478


дй дальнем и серьезно сказал, что если при своем чтении я буду сГ руководствоваться только этим принципом, то рискую получить в голове «кутерьму». Меня очень удивили тогда его слова, но над ними я задумалась.

В первом семестре нас, т. е. группу студентов, работавших на биостанции в Александрии, еще связывали занятия на семинаре в Военно-медицинской академии, но когда они кончились, мы стали встречаться все реже и реже. На лекции А. А. Ухтомского никто из нас уже не ходил. У всех оказались какие-то не сданные зачеты и экзамены за прошлый год, т. е. по-студенчески выражаясь, «хвосты», и все их старались ликвидировать. С Колей Владимирским, можно сказать другом со школьной скамьи, у нас получился полный разрыв отношений. Я не могла простить ему, что он мог променять А. А. Ухтомского на проф. Райкова, а он упрекал меня в том, что я на все смотрю только глазами Алексея Алексеевича.

Я же все более и более одинокой чувствовала себя в большом, прекрасном городе Ленинграде. Для А. А. Ухтомского я, конечно, не была «заслуженным собеседником», т. к. разница между нами в летах, образовании и положении была слишком велика, хотя и относился он ко мне внимательно и заботливо, как к дочери.

В нашем большом общежитии во дворе университета у меня не было не только друзей, но и очень близких знакомых. А с некоторых пор я стала замечать, что даже мало знакомые мне люди начали как-то приглядываться ко мне, иногда с нескрываемым любопытством.

Однажды я была совершенно потрясена, когда один такой малознакомый студент спросил меня: правду ли говорят, что я близко знакома с проф. Ухтомским, и не могу ли я ему сказать, действительно ли тот под обычной одеждой носит вериги?

Я никому никогда не рассказывала, что хожу на богослужения в Николаевскую церковь. Но ведь церковь была открытой для всех и находилась почти в центре города, недалеко от Невского проспекта и Московского вокзала. Всякий мог войти в нее и из задних рядов наблюдать богослужение и участие в нем А. А. Ухтомского, профессора Ленинградского университета. По-видимому, этот факт порождал все больше любопытства и сплетен.

Из наших бесед с Алексеем Алексеевичем, относящихся к этому периоду, у меня в памяти сохранилось очень немногое. Очевидно такие, которые меня чем-то удивили.

479


Однажды я, как всегда, топила плиту, варила суп-кашу и занималась на своем конце стола, а Алексей Алексеевич на другом конце был погружен в свою работу. Должно быть, бессознательно, отвечая своим мыслям, я вслух сказала, что не понимаю, как человек может жить в полном одиночестве. Я не ждала ответа, т. к. это был даже не вопрос. Я думала, что Алексей Алексеевич или действительно не услышит, или сделает вид, что не слышит моих слов. Но он поднял голову, посмотрел на меня внимательно и сказал: «А ведь я живу так не первый десяток лет и часто очень дорожу своим одиночеством. И разве же я одинок? У меня есть на работе сотрудники, студенты, наконец, у меня много друзей, с которыми я переписываюсь. Но ты пойми меня — ведь я монах в миру! А монахом в миру быть, ой, как трудно! Это не то, что спасать свою душу за монастырскими стенами. Монах в миру не о себе, а о людях думать должен!»

Может быть, я не слово в слово передала то, что он сказал, но смысл его слов и отдельные, главные из этих слов, которые он говорил, со свойственным ему ударением на них, до сих пор звучат в моей памяти. О монахах в миру он когда-то читал мне легенды. Как они странниками ходили по земле и старались всюду помогать людям и словом, и делом.

Другой раз, так же сидели мы в кухне, каждый на своем конце стола, за своим делом. Но Алексей Алексеевич был как-то особенно хмур и рядом с книгой, которую он читал, лежало какое-то распечатанное письмо. Мне казалось, что его хмурость связана с этим письмом. Действительно, через некоторое время он вдруг положил руку на это письмо и сказал: «Вот пишет сестра Мария, что соскучилась, хочет приехать повидаться! А я уж отвык от бабьего шуму и толкотни. Да и не люблю я ее — она вся в мать! И незачем ей сюда ехать! Помочь ей—я всегда помогу. Ведь не в этом дело. А скучать ей не с чего, она не одна — у нее дети!» Я как-то удивилась и растерялась, т. к. до этого не слышала, что у него есть родная сестра с детьми, и никогда не слыхала его странных слов о матери. Должно быть, от смущения я невпопад сказала, что ведь сестра — это родной человек, и понятно, что ей хочется повидаться. Я ожидала, что Алексей Алексеевич рассердится на непрошенный совет и, нахмурившись, замолчит. Но он вдруг сказал с какой-то печальной нежностью: «Вот если бы это была сестра Лиза, с той бы я, наверное, ужился! Хороший она была человек, чуткий и деликатный. Да вышла она замуж за одного моего товарища, а он оказался чахоточным. Все силы она положила, чтобы его

480


еяасти. Не спасла, а сама заразилась и умерла вскоре после ею смерти!»

Наверное мне этот разговор так ясно запомнился потому, что до этого я не знала, что у него было две сестры, одна из которых жива и имеет детей. А сестра эта при мне так и не приезжала.

Был еще у нас с Алексеем Алексеевичем довольно часто разговор, который был для меня в то время совершенно непонятен, а иногда и неприятен, — это разговор о смерти.

Смерти Алексей Алексеевич, видимо, боялся, т. е. боялся полного уничтожения своей личности, но в то же время он как бы приучал себя к мысли о смерти, и постоянно к ней готовился, и часто о ней говорил. Быть каждый час готовым к смерти — это одна из догм христианства и это не казалось мне странным. Странным и непонятным для меня было то, что наряду с этим его интересовала «психология смерти» или, как он говорил, его интересовала последовательность затухания психических центров (иногда он говорил доминант) при медленном умирании человека. Для наблюдения за таким медленным умиранием он имел объектом одного доцента кафедры физиологии, умирающего от туберкулеза.

Доцент этот был высокий и худой человек, по фамилии Пэрна. Доцент Пэрна в 1921—22 учебном году прочитал нам несколько интересных лекций по физиологии внутренней секреции. Но к весне он слег и больше не появлялся. Алексей Алексеевич хлопотал, чтобы утвердить его профессором, но хлопоты его, по-видимому, шли неудачно, т. к. он иногда с досадой говорил, что человеку должно быть безразлично умирать профессором или доцентом. Зимой 1922—23 года Алексей Алексеевич часто навещал умирающего Пэрна, и вероятно, тот уже знал, что дни его сочтены. Алексей Алексеевич взял с него обещание до последнего момента жизни вести дневник своих ощущений. Листки этого дневника Алексей Алексеевич приносил к себе и клал их в определенное место, где-то сзади своего кресла в кухне на полочку. Иногда он мне их читал. Но мне казалось, что все это как-то очень жестоко по отношению к больному человеку. На что мне Алексей Алексеевич уверенно отвечал, что Пэрна ученый и ему только приятно, что даже смерть его служит науке. К тому же тут такое счастливое сочетание, что умирающий — физиолог, сам экспериментатор, — и наблюдениям его он, А. А., верит. Когда я сказала, что ведь все люди умирают по-разному, одни мгновенно, не успев осознать свою смерть, другие медленно и мучительно, и нельзя из разных фактов делать общие выводы, — Алексей Алексеевич мне ответил,

16 Заказ 436

481


что конечно, если человек умирает мгновенно, то можно наблюдать только физиологическую смерть, т. е. какой орган после остановки сердца продолжает функционировать дольше, а какой выбывает из строя скорее. Но его интересует выпадение психических центров, затухание тех или иных доминант. И напрасно я думаю, что в этом нет никакой закономерности. Очевидно, более сложные доминанты должны выбывать первыми, а более примитивные последними. Тогда мне это казалось странной фантазией. А вот теперь, под старость, я как-то невольно отмечаю на себе и на близких, умирающих людях, как действительно иногда по общей закономерности выпадают те или иные психические центры.

Из всех дневников Пэрна мне запомнилось только одно место, где он, по-видимому, описывал периоды наступающей иногда потери сознания. Он сравнивал свое сознание с поплавком на поверхности. Поплавок этот иногда ныряет под поверхность и уходит в область подсознательного. Потом он медленно всплывает на поверхность и постепенно начинает устанавливать свое положение в пространстве и времени. Алексей Алексеевич, кажется, при этом сделал смелый вывод, что доминанты пространства и времени — наиболее необходимые из сложных доминант человека, но в то же время и наиболее простые. Но все это были только разговоры.

Интересно, вел ли сам Алексей Алексеевич дневник своего умирания или он уже его изучил на других и достаточно хорошо знал?

Последнее близкое общение мое с Алексеем Алексеевичем было на Страстной неделе Великого поста 1923 года. На этой неделе во время богослужений рассказывается вся жизнь и учение Христа. Алексей Алексеевич очень любил эту легенду — о его смерти и воскресении — и очень хотел, чтобы я ее поняла и полюбила. Богослужение к концу недели делается все более и более мрачным. В нем рассказывается, как ученик предал Христа врагам, как его мучили, как он умер и его похоронили.

И вот, после погребального звона, плача матери и женщин, вдруг слышится, сначала робкий и неуверенный, чей-то возглас: «Христос воскрес!». Ему отвечает такой же неуверенно-вопрошающий, удивленный возглас: «Воистину воскрес?» И возгласы эти повторяются еще и еще раз в разных концах храма все увереннее и увереннее и наконец переходят в торжествующий гимн жизни, победившей смерть. В этом гимне сливаются все голоса стоящих в храме.

После заутрени мы разговлялись в семье И. В. Ветюкова.

А как мне кажется, очень скоро после этого А. А. Ухтом-

482


сякая был арестован; квартира его опечатана; Николаевская церковь закрыта и имущество ее конфисковано. Я мало надеялась на благополучный исход этого ареста, т. к. помнила участь брата Алексея Алексеевича — Александра, а также о тех нелепых сплетнях, которые ходили о жизни Алексея Алексеевича по студенческому общежитию.

Чувство же одиночества и потерянности в большом, прекрасном городе-музее стало для меня настолько невыносимым, что я взяла свои документы из Ленинградского университета и перевелась в Московский. В Москве я провела свое детство, там у меня было много родни, и туда приехали учиться две мои сестры. А отец в это время хлопотал о переводе на одну из подмосковных фабрик и собирался переезжать туда со всей остальной семьей. Так что, поступок мой был вполне закономерен и логичен, и перевод мне разрешили.

Уже поздней осенью, в Москве, я узнала через А. А. Золотарева, что арест А. А. Ухтомского закончился благополучно. Его освободили к началу учебного года, взяв с него подписку свои религиозные убеждения держать только для себя и про себя, никому их не выказывая и не оказывая в этом отношении никакого влияния на студентов. Еще предписали ему привести в порядок и держать в санитарном состоянии свою квартиру. <...>

После отъезда из Ленинграда я виделась с А. А. Ухтомским всего только один раз. В январе 1924 года я поехала на зимние каникулы к родителям в Рыбинск и решила проехать через Ленинград, чтобы захватить оттуда некоторые вещи, оставленные у знакомых. Приехав в город рано утром, я прежде всего пошла к своим товаркам по жизни и работе в Александрии; четверо из них снимали квартиру на 7-й линии Вас. о-ва и вели совместное хозяйство. Они встретили меня очень радушно. Расспрашивали о Москве, рассказывали о себе. Как я уже упоминала, они выбрали себе специальность не по физиологии животных и на мои расспросы об А. А. Ухтомском ничего не могли мне рассказать.

К вечеру того же дня я решила пойти на 16-ю линию к Алексею Алексеевичу: мне очень хотелось его увидеть, но я шла и боялась его суровой отповеди за внезапный отъезд из Ленинграда.

На условный стук в знакомую дверь мне, как всегда, открыл сам Алексей Алексеевич, и, как всегда, он был в квартире один. Через раскрытую дверь в кухню видна была на столе перед его креслом раскрытая рукопись, он, очевидно, ее только что читал. Моему приходу он не удивился и, как мне показалось, даже не обрадовался (как будто мы виде-

16*

483


лись только накануне и я забежала к нему, как это бывало, за забытой книгой или тетрадью). Я извинилась за свой внезапный приход и сказала, что в Ленинграде не надолго, проездом. Он молча пропустил меня в кухню и прошел на свое обычное место. Я тоже села на свое обычное место, напротив него. Он спросил, как я провела летние каникулы, была ли в Рыбинске, кого видела из общих друзей? Я поняла, что никакого разговора ни о моем отъезде из Ленинграда, ни об его аресте не будет. Держался он как-то непривычно сухо, и в глазах его мне чудилась какая-то отчужденность. Не оживился он даже тогда, когда начал рассказывать о работе на своей кафедре. А дела на кафедре шли прекрасно. Ей отпустили средства на новое оборудование и покупку животных, на лекциях было много новых слушателей. Сам он начал переделывать и перестраивать свои лекции. Так проговорили мы с ним около часа, затем я встала, чтобы попрощаться. Тут глаза его как-то потеплели, и он сказал: «Нет, не уходи так скоро. Посиди еще немного. Хочешь я прочитаю тебе последние страницы дневника Пэрна? Ведь он умер, бедняга!» Я кивнула головой, хотя конечно мне больше хотелось бы, чтобы он почитал жития святых или спел хотя бы псалмы. Алексей Алексеевич достал с привычного места листки дневника умирающего и начал читать, иногда вставляя свои комментарии. Из этого чтения я ничего не помню. Мне казалось, что это был просто бред.

Когда Алексей Алексеевич кончил, я опять встала и начала прощаться. Он проводил меня до входной двери и, открывая ее, придержал и сказал ласково, совсем по-прежнему:

<<А о жизни своей ты мне все-таки напиши!» Алексей Алексеевич умел говорить как-то ударяя на некоторые слова и эти два слова «о жизни напиши!» очень, очень долго звучали у меня в памяти.

Я шла по коридору к лестничной клетке и в глазах у меня стояли слезы. Никогда впоследствии я не сожалела, что уехала из Ленинграда (наверное потому, что жизнь моя сложилась очень счастливо), а тогда, идя по коридору, я плакала в душе о постигшей меня утрате.

А о жизни своей я ему так и не написала. Сначала потому, что жизнь в Москве была разительно не похожа на жизнь в Ленинграде. Конечно, никто в Москве не предоставил мне общежития, не дал стипендии или обеда АРА (американской помощи студентам). Был НЭП, и за все нужно было платить, а деньги для этого зарабатывать. Так жили все мои рыбинские друзья в Москве — работали и учились. А это было очень трудно. Не было ни одной свободной минуты, чтобы подумать

484


вдам, «как живешь?» или же написать письмо. Московский едиверситет был переполнен студентами. Все время шли тдстки: и за неуспеваемость, и за социальное происхождение, и за идейные отклонения. Я все время помнила наказ Алексея Алексеевича, но совершенно не знала: что же я могу написать ему о своей жизни? После третьего курса я думала, что начну специализироваться и работать на кафедре физиологии животных и тогда смогу написать что-либо интересное для Алексея Алексеевича. Но московская кафедра физиологии животных была такой слабой и показалась мне даже жалкой по сравнению с тем, что я видела в Ленинграде, что я отбросила мысль работать на этой кафедре.

Сильной была в Москве школа химиков, и я стала работать биохимиком и работала по своей специальности более 20 лет. Но ни о своей работе, ни о своей семейной жизни я не знала что и как я могла бы написать Алексею Алексеевичу?

Между тем, те два года, которые я прожила рядом с ним, имели решающее влияние на формирование моего характера, интересов, отношения к людям и реальной действительности. Одним словом, наложили отпечаток на всю мою жизнь. В трудные минуты жизни я спрашивала себя: «А что бы сказал на это Алексей Алексеевич?», — и я всегда знала, что бы он сказал, и всегда старалась поступить так, чтобы он был доволен мной. Учителем с большой буквы он остался для меня на всю жизнь.

Таким образом, у меня не осталось ни одного его письма и ни одной фотографии с дарственной надписью.

Единственное, что было у меня, написанное его рукой, это два стихотворения, которые он когда-то вложил мне в книжки, которые давал прочесть. Стихотворения эти я заложила куда-то в свои книги и теперь не могу их найти. Но я и так помню их наизусть. Первое стихотворение, написанное в первый период нашего знакомства, было стихотворением Владимира Соловьева, которого Алексей Алексеевич очень любил как философа и поэта и с которым я в то время была еще не знакома, а познакомилась позднее, благодаря А. А. Ухтомскому.

Милый друг, иль ты не знаешь, Что все видимое нами — Только призрак, только тени От незримого очами. Милый друг, иль ты не слышишь, Что житейский шум трескучий — Только отзвук отдаленный Замирающих созвучий?..

485


Второе стихотворение, очевидно, написанное в последний период нашего общения, принадлежит Тютчеву, которого Алексей Алексеевич высоко ставил как поэта:

Молчи, скрывайся и таи И чувства и мечты свои — Пускай в душевной глубине И вспыхнут и зайдут они, Как звезды ясные в ночи Любуйся ими и — молчи!

Лишь жить в самой себе умей — Есть целый мир в душе твоей Прекрасных и волшебных дум. Их заглушит наружный шум, Дневные ослепят лучи. Питайся ими и молчи! *

<...> Свои доминанты, установленные в нем с детства и юности, он так и не сумел в себе изменить и затушить.

Так человек, с детства и юности привыкший ценить и любить музыку и песню, никогда не сможет подавить в себе эту любовь и заставить себя забыть ту и другую, какие бы клятвы и обещания он ни давал.

О том, что Алексей Алексеевич Ухтомский дома, наедине с собой или с очень близкими ему людьми, оставался все таким же, каким я его знала в начале 20-х годов, рассказывал мне Алексей Алексеевич Золотарев, который до самой своей смерти постоянно бывал в нашей семье (он умер в Москве в 1950 году). До начала Отечественной войны А. А. Золотарев непременно один или два раза в год ездил в Ленинград, где у него были родственники, но останавливался он часто на квартире А. А. Ухтомского и, во всяком случае, каждый раз подолгу с ним общался.

А. А. Золотарев рассказывал мне, что внешне жизнь А. А. Ухтомского после 1923 года значительно изменилась. Так он поселил в своей квартире старушку Н. И. Бобров-скую, которая взяла на себя всю заботу об его питании и о чистоте и порядке в квартире. У него чаще стали бывать различные посетители, и он даже иногда устраивал студенческие семинары у себя дома.

Но по существу А. А. Ухтомский до конца остался все

* Текст стихотворения неточен, приведен автором по памяти. 486


Чем же монахом в миру, который стремился всего себя отдать людям, а для себя получить только как можно больше знаний о сущности человеческой личности. 1975

ПРИМЕЧАНИЯ

Анна Владимировна Казанская (Коперина) (род. в 1901 г.) в начале 20-х годов училась на биологическом факультете Петроградского университета. Текст печатается по оригиналу, хранящемуся в личном архиве Ф. П. Некрылова, без сокращений. Вариант см. в сб. «А. А. Ухтомский в воспоминаниях и письмах» (СПб., 1992), с. 43—71.

План квартиры Ухтомского (16 линия В. О., д. 29).

Лестничная клетка

Входная дверь

Общий коридор







оставить комментарий
страница15/21
Дата23.01.2012
Размер6.29 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   21
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх