Н. Я. Кузнецову icon

Н. Я. Кузнецову


Загрузка...
страницы: 1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   21
вернуться в начало
скачать

11

26 июня 1931

Дорогая Фанечка, на этот раз я виноват перед Вами: получив Ваше милое письмо, написанное у открытого окна с видом на Москву и в присутствии Гриши, я сразу хотел отвечать Вам. Живо было впечатление того, что Вы пережили при писании письма, и хотелось как бы продолжить, задержать его. Но сразу сесть за письмо к Вам почему-то не удалось, а потом я только день за днем вспоминал об ответе Вам и все откладывал до случая. На этот раз сразу сажусь за ответ и доволен тем, что приходится беседовать с Вами в день моего рождения, вспоминая, как Вы когда-то бывали у меня в этот день. Спасибо Вам за добрые чувства, сказавшиеся в тревоге по поводу моего молчания! Пока я благополучен;

если не считать значительной моральной подавленности, которую я склонен приписывать старости. Но вот у нас горе:

сегодня мы схоронили Николая Сергеевича Хранилова , выдающегося молодого зоолога. Я думаю, Вы помните его! Это лучший из учеников К. М. Дерюгина23, успевший выдвинуться превосходной работой о Веберовском аппарате у рыб. Вы, наверное, вспоминаете и жену его — нашу физио-логичку Наталью Владимировну Доммес! Хранилов всего года три, как кончил Университет, аспирировался в Петергофском институте, с прошедшей осени сделался доцентом при зоологической кафедре Университета, а весною этого года выдвинут на новую должность «заведывающего специальностью» по зоологии в Университете. Поучительный пример для имеющих способность видеть и соображать, что наваливать чрезмерную работу на молодого человека — совестно, по крайней мере «непроизводительно». Умер Николай Сергеевич совершенно неожиданно, посреди работы, склонившись к печи, в которой сжигал черновые рукописи. Умер от паралича сердца. Последние 3—4 суток старался использовать отпуск для того, чтобы закончить к печати свою новую работу; сидел над ней не только днем, но и по ночам, оставляя на сон ничтожно малое время. Служебные обязанности страшно отрывали его от работы в году, и теперь он торопился наверстать потерянное.

Бедная Наташа с дочкой (тоже Наташей) ужасно подавлена своим несчастьем. Трудно будет ей, бедняге, подымать дочь.

Ну вот о наших делах. За Вас рад, что Ваша мысль углубляется в определенную и завлекательную область. Патология — область исключительного богатства и интереса,

398


она оплодотворяла и всегда будет оплодотворять физиологию, которая сама по себе замыкалась бы в упрощенную догматическую систему, более или менее искусственно строящуюся на нескольких сподручных теоремах физической химии. Надо понять, что физиологическая «норма» — лишь довольно исключительный комплекс счастливых случайностей («счастливое сочетание обстоятельств») посреди широкого моря одинаково возможных процессов жизни, которыми ведает патология. И надо было бы, по существу, начать с патологии, а уже потом переходить к физиологии, чтобы достаточно полно и цельно оценить законы «физиологической нормы». Желаю Вам от души надолго и прочно сохранить это хорошее и полезное увлечение патологией! Но это уже нехорошо, что приходится заниматься своей персональной патологией! Поскорей, поскорей отделывайтесь от этой неприятности. Желаю поскорее забыть о своем ишиадикусе! Место, куда поехала Ваша мама, недалеко от Диева Городища, на левом берегу Волги, или от Николы-Бабайки на правом ее берегу. Напишите, так ли я себе представляю эти места? В прежнее время в этих местах было много староверов и притом очень хороших, чистых и убежденных. Их сильно гнали и мучили, ссылали и обирали. Они относились к этому, как к должному и никогда не опускались до злобствований и жалоб. Я жалею, что Вам не придется там побывать. Ну, отдыхайте же, где придется, но отдыхайте получше и попрочнее, дабы с новыми силами засесть потом за увлекательную работу. Вам шлют низкий поклон Н. И. и Юлия, которая сейчас сидит у меня. Сейчас будем втроем пить чай и вспоминать о Вас. У Лены, я слышал, прихварывает сынок, и ей, бедной, приходится ежедневно кататься от сына с дачи сюда на службу. Она очень устает. Жму крепко Вашу дружескую руку. Ваш Л. У.

12

25 декабря 1931

Дорогая Фаня, несколько дней тому назад получил Ваше письмо и ежедневно собираюсь ответить на него.

Спасибо Вам за дружескую тревогу, которая меня очень тронула. Пока что я живу по-прежнему — вот так приблизительно, как Вы меня застали в последний раз. Очень хорошо бы повидаться и побеседовать — всего ведь не напишешь! ну, а Вы как? На этот раз ничего не пишете о себе. Как Ваше .здоровье? Нашли ли такую обстановку для больной ноги,

399


которая позволяла бы продолжать работу длительную в лаборатории без вреда для Вас? От всей души желаю Вам здоровья и сил и большей степени здоровья и сил Вашей старушке-маме, ибо пока она дает Вам нравственное и физическое тепло в Вашем маленьком семейном кругу, до тех пор и покоен я за Вас, — около мамы вы, как яблонька под весенним солнышком.

Недавно мне доставили старые письма, которые мне писала тетя Анна в Корпус, между ними и некоторые письма к тете в ответ из Корпуса в Рыбинск. Так все это переживалось теперь, через 40 лет, точно происходило вчера! Так ясно было значение моей любви к тете и ее лица для моего роста! Для меня то были нелегкие годы, в ранней юности приходилось сталкиваться с суровыми и нехорошими сторонами жизни; и вот весеннее солнышко в лице тети и моего единения с нею выправляло все. На языке ученой схоластики называют это «гелиотропизмом»! На самом деле, это спасительное выпрямление к солнечному свету всякого растеньица, еще сохранившего в себе способность жизни. Так пусть же подольше сохранится для Вас Ваше солнышко — мама и Ваша способность тянуться к ней! Пока это есть, все важнейшее для Вас — с Вами. У меня тепло и нетревожно при мысли о Вас, пока Вы с мамой. Люди говорят, что самое главное для жизни это «экономические условия», или «счастливо сложившиеся обстоятельства», или «цветущее здоровье» и т. д. Я думаю, что тут какая-то аберрация мысли! В порядке возрастающей абстракции можно указать основные черты жизни и условия ее правильного протекания в том, что а) она требует для себя чрезвычайной обстановки, к которой она хорошо приспособлена и отправляясь от которой легко и быстро образует новые приспособления; что Ь) она требует достаточной экономической обеспеченности; что с) она предполагает соблюдение физиологической нормы, то есть вообще здоровья; d) она опирается на быстро и точно совершающуюся химическую регуляцию; е) она должна быть согласна с физическими закономерностями бытия в среде своей и внутри того, что называется «живым веществом»; О она протекает в трехмерном пространстве и, стало быть, должна быть согласна с трехмерной геометрией. Берут обязательные и само собой разумеющиеся условия жизни, ее формальные черты, которые предполагаются в ней само собой, и объявляют за «смысл жизни», за основное движущее начало для человеческой жизни, за то, ради чего живет и борется человек! Непрестанно ищущему, непрестанно страждущему, непрестанно проступающему вперед человеку объясняют, что по»

400


длинный его смысл и удовлетворение в том, что он живет в трехмерном пространстве, что он должен быть здоров и экономически обеспечен, это поистине значит предлагать камень вместо яйца и абстракции вместо действительности в ее живой полноте. И смысл, и цель, и полнота, и живое содержание человеческой жизни — в обществе, в общем деле, с такими же другими, в способности раствориться в жизни других, то есть в любви (конечно, не в смысле «Эроса», а в смысле всеобъемлющей «агапи»). Вот оттого в нас и оказывается таким солнышком, дающим содержание и направление на всю последующую жизнь, это безраздельное единение в детстве и юности с нашими ближайшими воспитателями:

у Вас с мамой, у меня с тетей Анной. Отсюда строится и направляется вся дальнейшая жизнь. И здесь решается почти целиком, будет ли поднимающийся человек в дальнейшей жизни более или менее замкнутым на себя самоутверждением, или у него будет открытое сердце и открытая мысль для людей и для вновь приходящего мира. Вот, простите, что пишу на бумажке, предназначавшейся для какой-то казенной ведомости. Повернув листок, увидел эту поперечную строку с заглавием: «Список работ по физиологии». Бумаги очень мало и приходится писать письма на том, что есть под руками! Не взыщите на этом! Хочу обратиться к Вам, как к углубленной любительнице русской литературы. Достаньте Достоевского и перечитайте «Двойника». Это загадочное произведение, оставляющее обыкновенно какое-то недоумение в читателе, знакомящемся с ним в первый раз. Я помню, как при первом чтении у меня получилась одна растревоженность, множество недоуменных вопросов, к которым не знаешь, как приступиться. Обыкновенно говорят, что это у Достоевского «что-то неудавшееся». Да и он сам склонен был впоследствии уничижать эту работу, а при перепечатке для «Собрания сочинений» еще более обкорнал ее и обеднил, выпустив две главы. В свое время я был удивлен заметкой^ великого автора по поводу Двойника, что «серьезнее этой идеи я никогда ничего в литературе не проводил» (Дневник писателя, 1877). Это побудило меня еще и еще перечитать странное юношеское произведение Достоевского в связи с теми отрывками, которые были впоследствии выпущены автором, перепечатаны же в издании «Просвещения» под ред. Л. П. Гроссмана. Постарайтесь достать это издание, вышедшее приблизительно в 1917 или 1918 году.

Я думаю, что Вам откроется то, что открылось мне при более внимательном чтении повести о господине Голядкине. В конце концов это философско-психиатрический трактат о солипсизме и самоутверждении как основных чертах типиче-

401


ского представителя европейской культуры. В упоре на себя, в наклонности понимать и оценивать жизнь из своей персоны, в уверенности, что все критерии правды и ценности заданы в собственной персоне, — вот где начало всех прочих бо* лезней так называемого «культурного человека», мнящего себя, впрочем, не человечком, но человеком, по преимуществу. Мне очень интересно, как откроется Вам «Двойник» при чтении его теперь, когда Вы много передумали, сложились во взрослого человека. По-моему, основная мысль автора, основное утверждение, которое автор хочет доказать и обос» новать, в том, что принципиальная одинокость, рационали* стическая эгоцентрика влечет за собою, как свое прямое по* | следствие, постоянное преследование своим собственным o6f < разом: куда бы человек ни смотрел, с кем бы ни встречался^ везде он обречен видеть только самого себя, ибо приучился,! все рассматривать только через себя. И вот этот ужас нео»-, ступного преследования своею собственною персоной| («от себя никуда не уйти»!) и составляет бедствие европев»·^ ского человечка: доводятся одни до дьявольского самообо1 i жания, как было в Наполеоне и ему подобным, другие дй| философского отчаяния, как в Мопассане, третьи до безу2! мия, как в господине Голядкине. Достоевский, кажется, НЯЙ рочито избирает в качестве грандиозной проблемы самоут^| верждения маленького, ничтожного чиновника. Автор χο4<τ| подчеркнуть, что дело тут не в каких-нибудь «грандиозных^ ? натуральных задатках человека, которые доводят его до на* ,'j полеонизма, до лермонтовского «демонизма», до ницшеай-1 ского «великолепного зверя». Достоевский хочет подчерк^! нуть, что самый ничтожный по натуральным задаткам евро^ пейский человечек несет в себе зародыш mania grandiose^| поскольку он захвачен эпидемией самоутверждения с рокр^| вой неспособностью видеть равноценное с собою самостоя; j тельное бытие в мире и в своем соседе, ключ к пониманшЕЦ которых дается лишь с того момента, как решится человек щщ заставлять их тяготеть к нему, как к отправному центру, Wt^ пробует сам потяготеть, чем они живут в своей самобытио^д ста, независимо от его желаний и искательств. «ГолядкЩЬ очень любил иногда делать некоторые романтические предг| положения относительно самого себя, любил пожаловать ςί?| бя в герои затейливого романа, мысленно запутать себя.1|| разные истории и затруднения и наконец вывести себя fl|| всех неприятностей с честью, уничтожая все препятствия,^ побеждая затруднения и великодушно прощая врагам сво^Д им». «Сохранив в неприкосновенности и целости благороу|| ство души, неразвращенное сердце и спокойную совесть. т»|

402


в невинности моей и моем простосердечии — качествах, заключающих в себе настоящие признаки истинно благородного основания, получаемого преимущественно воспитанием... открытым, благородным, внушенным мне истинным убеждением в чистоте моей совести и в презрении, питаемом мною к отвратительному и во всех отношениях сожаления достойному лицемерству... Э, да, ну — ничего! Поживешь-попривыкнешь, а вот мы теперь и того, и исследуем дело: это действительно по нашей части исследовать дело; оно и всегда, наконец, было по нашей части — исследовать дело какое-нибудь... так-таки взять, да проникнуть... Поговорим, покалякаем, потолкуем друг с другом, — продолжал безнравственный Голядкин-младший, удивляя Голядкина-старшего своею безнравственностью и развращенностью сердца, — приласкаем, пожалуй, Петрушку и скажем ему, что мы все трудиться должны, — прибавил заблудившийся, безнравственно подмигнув господину Голядкину -старшему, все вертясь и семеня около него, и с ним отчасти заигрывая... и, таким образом, постыдно наслаждаясь над ним» (цитирую по изданию «Просвещения», редактор Гроссман, том XXII, стр. 13—26). Итак, господин Голядкин — это самоутверждение в своем обособлении от мира других вещей, в своем принципиальном одиночестве, в своей подозрительности и претензиях, фантастичности и болениях. Других людей для него нет, во всяком случае, их существование не доказано. С ручательством и наверное для господина Голядкина существует лишь он сам — господин Голядкин, исследующий окружающую его среду ради все того же своего самоутверждения. Но за то на всех шагах своих господин Голядкин преследуется своим двойником же (производным или младшим), который и доводит его до ада-безумия. Начало самоутверждения в фокусе, когда последнее искомое объявляется найденным с самого начала, а все остальное отправляется от этого мнимо-найденного. В действительности последнее искомое для человека — что надо сделать, чтобы идти добрым путем и быть хорошим участником бытия? Для господина Голядкина все начинается с тезиса: «Я, Голядкин, невинен и сам себе хорош», — с этого начинаются и вообще европейски-культурные человечки, независимо от того — Наполеоны это или Голядкины. Надо вспомнить при этом, что «Двойник» прямыми нитями связывается 6 творчестве Достоевского с «Записками из подполья» и с «Карамазовыми»; и во всем этом, по признанию автора, заложены автобиографические материалы и самоотчеты. Все это гораздо глубже и значительнее, чем кажется на первый взгляд. В западно-европей-

403


ской философии не было высказано ничего настолько глубо» кого! Что касается меня, отсюда именно приоткрылся мне в свое время закон заслуженного собеседника — как <один> из самых постоянных и самых неизбежных сопроводителей человека на всех путях его.

Солипсисту заслуженный собеседник — это он сам, от которого некуда скрыться. Простому и открытому человеку заслуженный собеседник — всякий встречаемый человек -и всякое встречаемое бытие, которое открывается по содержи* нию именно таким, каким их человек себе заслужил: добро* | му — добрые, злому — злые, любящему — любящие, бла^ горасположенному — благорасположенные. Именно здес& человек оказывается — сам по себе — мощной воспитываю* щей силой и для других, и для самого себя. 's

Ну, простите, что заговорился с Вами, хороший мой со- 4 беседник. Н. И. шлет Вам низкий поклон. Друзей давн&| не вижу. Жму Вашу руку. Ваш А. У.

13

12 июня 1932

Дорогая Фаня, я не писал Вам оттого, что ничего не лучал от Вас, очень беспокоился, наводил справки, что у ] делается, но до Вашего письма не находил возможности 1йЙ·| сать Вам. У меня была Лена и обещала дать справку о Вав|^ через Ваших здешних приятелей: это было недели три тому^ назад; но так я ничего и не получил от нее. Наконец пришли | давно жданное письмо от Вас. Из него я вижу, что Вы пиС^Д ли ранее, но я Вашего письма не получил. Я очень бесшияНЦ идея о Вас, в особенности потому, что дня через два пося1|| нашего свидания мне сообщили, что возможность, о κοτορβ^Ι· я Вам говорил при свидании, осуществилась. Таким обраЙд зом, Ваша попытка увидеть Марию Алексеевну становИРЦ лась неиндифферентной, и я горячо раскаивался, что натоэДд кнул на нее. Был ужасно рад получить теперь Ваше письмб||| В эту последнюю декаду я жил вроде того, как бывает в д<Й|| ревне во время молотьбы: каждый день читая лекции ΙΙί^Ι IV курсу, чтобы завершить пройденное по центрам и по Р^^ пепторам. Вот и Ваше письмо получил на ходу, отправляясь д утром на работу, и читал его в трамвае, пользуясь тем, что ввд утрам вагой малолюден и можно сидеть в уголке. CnacBWij Вам, добрый друг мой, за Ваш труд. Я догадываюсь, ^^Д Вы все-таки видели Марию. Вчера отправил Вам долг. Я ДУ^Ц маю, что старуха очень нуждается. Мне было бы очень дорЙ"^ го, если бы Вы сообщили как-нибудь поподробнее Ваши βπϊ^ ;

404


чатления от нее и о ней. Я звал ее пожить у меня, она отдохнула бы здесь, но какое-то чувство не дает ей принять это приглашение.

Что думаете делать летом? Есть ли у Вас время и возможность читать что-либо, кроме гематологической литературы? Если время есть, прочтите доклад Вернадского25 о времени в «Известиях Академии наук» № 4 текущего года. Это близко к тому, что Вы слыхали от меня о «хронотопе» и во всяком случае поучительно. Во взглядах самого Вернадского есть крупные промахи (с моей точки зрения), но интересен сам вопрос и его историческая перспектива. К сожалению, доклад дает конечно только канву, общий очерк, не имея возможности останавливаться на отдельных этапах исторического развития мысли. Но уже канва здесь очень полезна! Для европейской мысли было чрезвычайной новостью внесение в науку времени как самостоятельного фактора. Это оттого, что вся рационалистическая наука строилась целиком на греческой и картезианской геометрии и хотела знать только покоящиеся постоянства, резко «очерченные вещи». Если волей-неволей приходилось вводить время, то только как вспомогательную координату для движения все тех же «вещей», т. е. только как величину t механики. Везде, где это было возможно отделаться от t, оно исключалось, и мысль возвращалась к своим излюбленным «постоянствам». Таким образом рационалистическая наука оказывалась радикально антиисторической. И это сказалось большими последствиями к тому времени, когда стала на свет появляться биология в современном смысле слова. Биология не могла отделаться от исторического понимания. Чем бы она оказалась без этого? И в то же время ей очень нравилось «подобиться» так называемому «точному знанию», то есть вот тому, которое принципиально антиисторично. При таком положении вещей было необыкновенно важно появление в самой математике и математической физике догадок, что само изучение в одном только «пространстве» обречено на оперирование только с тенями действительности вместо самой действительности!

Стала возникать концепция «хронотопа». Биология должна была почувствовать себя увереннее на своем пути с неизбежностью исторического метода. Этого мало. Стал брезжить мост между естествознанием и гуманитарными науками! Для меня особенно важно было в свое время подчеркнуть это На эту сторону напирал мой доклад 1926 года, который пока так и остался неопубликованным26. Вернадский был тогда моим слушателем, думаю, кое-что почерпнул для своего нынешнего доклада, хоть и не упомянул

405


об этом. Я, во всяком случае, приветствую его нынешнее выступление, несмотря на многие существенные промахи.

Но вот что удивительно: ни Вернадский, ни его критик Деборин, да и никто в Европе не догадывается вспомнить, что историческая концепция бытия, столь чуждая и древнегреческой науке, и европейской науке с Декарта и Ньютон^ до XIX века, задана давным-давно библейским еврейством! Ведь идея эволюции и мира как процесса дана никем иным, как пророками древнего Израиля!

И если кое-как простительно не знать об этом европейцу ι Вернадскому, то как объяснить это у Деборина? Говорят, что ° он «образованный еврей», изучавший то, что подобает знат» I таковому? Итак, что же это: замалчивание? отсутствие само"г стоятельной мысли? боязнь моды? или просто непонимание?

Ну пока, прочтите. Жму крепко Вашу руку. Поклон мой

маме и Вашим. А. У. ί

·;'

ια а



/ июня 1933

Дорогая Фанечка, простите меня за непозволительное | молчание, длившееся почти год. Я знаю, что здесь была ВаШ ша сестра и справлялась о том, что со мною делается. Н(Я#| после того и даже после Вашего милого письма я все же молн чал. В сущности это молчание настолько необоснованно, тва»! его можно было бы взять за тему для диссертации, чтобк;| проанализировать с психологической, физиологической к а психиатрической точек зрения! Как это произошло? Начу | лось с маленького эпизода, который я, впрочем, хоропяН помню. Дело было в том, что все собирался, да так и не co^| брался послать Вам ту книжку, где напечатана статья προφΪ Вернадского о хронотопе. Чувство виновности, которое я •^ сейчас нахожу в себе (виноват в том, что не достал 3ΤοΒ| книжки), и было первоначальным «условным тормозом», го^ воря терминами павловской школы. А затем при некоторой! упадке лабильности в нервной системе начавшееся торможен ние грозит улечься в длительное состояние более или мене<| сплошного характера, как оно и было за истекший год! Ιϊα<| настоящему эта реакция изгладится конечно лишь тогда, коа|| да мы с Вами встретимся. Это выбьет окончательно ту ине|^ цию «оцепенения», которая сложилась в моем писательниц? центре. .gJ

У меня настоящее оцепенение (rigidity!) именно на irawrj ма, но еще нет для статей. Мне бы очень хотелось, чтобжа Вы прочли в Русск<ом> Физиоло<гическом> Журнал?·

406


за этот год мой обзор «К пятнадцатилетию советской физиологии» К сожалению, мне не дали до сих пор ни авторских экземпляров, ни оттисков, и я не могу послать Вам этой статьи, но она, наверное, получена в Вашей лаборатории. Что касается книжки (продолжения курса), ее пришлось отложить за выполнением «заказов». Собираетесь ли Вы сюда? Что будете делать летом? Во всяком случае, хоть письменно расскажите свое впечатление и мысли, которые явятся при прочтении статьи о пятнадцатилетии. Приходится слышать, что многие за эту статью обиделись. Это меня огорчает очень. Но не предпочитать же, в самом деле, оцепенелое молчание! Жму Вашу руку и прошу передать мои поклоны маме и семье Вашей сестры.

Ваш искренне преданный ^ А. Ухтомс.

Н. И. шлет Вам сердечный привет.

15

21 сентября 1933

Дорогая Фаня, очень рад, что имею возможность послать Вам книги, о которых Вы писали в милом письме летом, с места Вашего отдыха. Безобразно задерживали выдачу изданий из типографии. Только сегодня получил наконец «15-летие Сов<етской> физиологии», которая Вас заинтересовала. С большой радостью исполняю Ваше желание. Хорошо, если бы Вы написали свои впечатления от чтения работ нашей лаборатории. Буду ждать.

В Звенигородском монастыре (Саввином-Сторожевом, или «на стражах», как его называли в старину) я не бывал. Но конечно много о нем слышал и читал. Он был любимым местом отдыха для царя Алексея Михайловича и собственно с его времени стал сильно обстраиваться, обогащаться, делаться широко известным. До того он был обыкновенным местом пустынных подвигов старинных иноков, убегавших от всякого обогащения и популярности. Ко времени царя Алексея монастырь стал делаться государственным укреплением на путях к Москве, кроме того, что сделался, так сказать, дачным местом царя. Иноческая обитель стала вытесняться. Без сомнения, там собралось много художественно интересных памятников, икон, фресок, архитектурных образцов. Работали там лучшие представители художеств своего времени. Между прочим, был там головщиком и знаменитый старец Александр Мезенец, знаток и исследователь крюкового изложения древнего пения времени того же царя Алексея и его сына Федора. Я был тронут, что Вы вспомни-

407


ли обо мне при созерцании древне-русского крылечка. Ну, теперь Вы уже давно в Москве, на любимой работе. Пускай она не перестанет вдохновлять Вас! Я надеюсь, что Вы пришлете, что напечатаете, да и сами покажетесь здесь;

чтобы рассказать о том, чем занята Ваша душа. Лена мне говорила, что ей удалось повидать Вас, когда она проезжала через Москву: Вы тогда недомогали. Тем более у Вас оснований побывать здесь, чтобы повидаться с друзьями. Что Ваш Гриша? Я, наверное, уже не узнал бы его теперь? А что Ваш зять, которого я вспоминаю всегда с чувством глубокой сим*

патии?

Привет мой сердечный Вашей маме и всем, кто меня еще помнит. Желаю Вам бодрости, радости, здоровья и сил в пути!

^ Ваш А. Ухтомский.

Над<ежда> Ив<ановна> посылает Вам поклон и сердечный привет.

16

Письмо без даты

Дорогая и глубокоуважаемая Фаня, на этих днях я встре»Ц тился с Н. Н. Ивановым и говорил с ним о возможности ДЗД1 Д Вас поработать у него по каротину. Он очень охотно пошеД^ навстречу, указал, как я и ожидал, что во многих отношеняр|| ях будет удобнее, чтобы Вы работали не в Университетское jj лаборатории (которая бедна и официально затруднительи» |j для сторонних работников), а в лаборатории Ленинской ака- j демии на Исаакиевской площади. Как кажется, эта лаборато» j рия и топографически будет для Вас удобнее? Как Вы пож^Д ваете? Недавно Ваше имя мелькнуло в Докладах АкадемЖ^ Наук, а именно в докладе Балаховского, и я радуюсь ВашиМ J успехам. Радуюсь и той мысли, что Вам тепло и уютно околоj мамы и родных! Как Вы решились оторваться от родного уг» j ла, чтобы выехать сюда, хотя бы и ненадолго? Что касаетбК? меня, то для меня всегда было мучительно расставаться с по"| койной тетей и с родными местами. А теперь, когда все э-йИ давно ушло, на старости стало мучительно ехать куда-НЯ·^ будь, в Москву даже. В конце концов я, по-видимому, заедят на квартире более или менее безвыходно, если только дадУ» возможность. Напишите о себе, о философских перепек·»1· вах, о новых вещах по части физиологии крови и, в частно»? ста, о каротине. Видели ли учебник Старлинга? На днях вы_ шел из печати II том, очень изобильный и очень хороший! Первый том, редактированный Самойловым и касавшийся

408


мышечной и нервной физиологии, очень хорош. Лену я давно не вижу. Она огорчена событиями с сестрой, устает от работы, и ей не до того, чтобы бывать в гостях. Вот переедет сюда пожить, так опять по старой памяти, может быть, будем встречаться и видеться. Жму крепко Вашу руку.

Преданный Вам ^ А. Ухтомский.

Не знаете ли, что с П. О. Макаровым 27? Меня беспокоит, отчего я не получаю ответа по поводу его статьи?

17

3 сентября W4

Дорогая Фаня, спасибо Вам сердечное за милую памятку, которую Вы мне прислали. Я говорю о поэме Лонгфелло «Песнь о Гайавате». Спасибо и за то, что Вы вспомнили обо мне по поводу этой книжки, говорящей о жизни простого человека посреди простой же и родной ему природы! Типичный европейский человек и воспитанная им типичная европейская культура напоминает мне во многом madain Sans gene28, которая смотрит на окружающую ее среду и природу как на нечто столь чуждое и безразличное для себя, что в отношении их стесняться нечего, а даны они лишь для того, чтобы она — madam Sans gene — могла устроить себе вполне безответственно маленький комфорт, маленькие развлечения, маленькие интрижки и забавы. Это поистине преобладающие черты европеизма, его доминанта, на которой строится всяческая его философия, искусство, так называемые «убеждения» касательно жизни и подобающего поведения.

Совершенно натурально, что при такой точке отправления и такой «манере мышления» для европейского человека в принципе и всякий встречный человек и встречное животное оказываются всего лишь «элементами среды», относительно которой нет и не может быть никаких «доказательств», имеется ли там самостоятельная жизнь, самостоятельное сознание, самостоятельная боль и искание. Все это, дескать, исключительно «субъективное», не имеющее никакого «объективного» значения. Главное во всем этом в том, что стесняться нечего, но и человека, и животное остается только ^использовать^ в интересах нашей madam Sans gene!

Собственно говоря, европеец и европейская культура — это самые органические солипсисты и солипсизм посреди безответственно эксплуатируемого бытия! Такого последовательного и обоснованного солипсизма не бывало никогда. И интимное стремление вырваться из заколдованного круга

409


солипсизма делает для нас особенно дорогими такие вещв, как «Песнь о Гайавате». Когда-то Лазарь Моисеевич Шере* шевский , которого Вы, наверное, помните, говаривал мне;

что его роднит со мною чувство и сознание органического родства с окружающим миром, сознание обязанности и обя* зательства пред встречаемой природой, средой и вкрапленными в них людьми и животными. Конечно, как только мы на минуту допустим это чувство общности и убеждение об»:

щности и родства со своею средой, так все радикально изменится. Но надо понимать, что это и радикальный перелом! всех точек отправления европейского человечества! Если де-1 ло не в поверхностном недовольстве собою и своим укладой ' мысли, но в действительном понимании порока своих точек;

отправления, поэма Лонгфелло предстает в своем новом, де*ч сравнение более близком свете! Вот я вспомнил Лазаря Мо исеевича Шерешевского, нашего старого друга. Он скончад»:

ся недели три тому назад после тяжелой болезни, начавшейся еще весною и не давшей ему побывать на Московское | съезде в июне30. Это был во многом выдающийся человека потерять которого для нас невознаградимо. В Москве octs^i лись его старики — отец и мать, которые жили за его счет< ;

Как теперь они будут существовать, лишившись поддеряафй сына? Накануне конца Лазарь говорил мне: «Очень хочетсЙ жить и не хочется жить, и не знаю, что лучше!» Потом чер|Ц| час: «Забыть надо, забыть надо свое!» И еще через полчаса «Теперь я могу закрыть глаза и сказать всему миру: спок<м|й^ ной ночи, спокойной ночи»! д||

Лазарь уходил не в чуждую и мертвую среду, подлежав щую всего лишь беззастенчивой эксплуатации, но в то род'·|| ное для себя бытие, из которого вышел. Это всего лишь Boq врат к отцам своим. С тем же сознанием уходили и цоколя ния предков там — под небом Палестины и Испании! Г совсем, совсем не то, чем живет наша философская mac Sans gene!

Я очень прошу Вас, дорогая Фаня, сделайте справки по «Всей Москве» или по аналогичному справочнику, какр! адрес ^ Варвары Никитичны Гайказовой. Мне необходимо переписываться с нею, и никто не может до сих пор дать ма< сведения о ней. Когда я был в июне на съезде, она показИЦ лась на минуту на эстраде в Доме Ученых, в самом конце мо* j его доклада. Так как меня звала скорее ехать Лина ConoMQi^J новна Штерн31, я успел сказать В. Н. Гайказовой толыа1;| свой адрес, где мы могли повидаться. Но повидаться с В. 1У| так мне и не удалось. Она, невидимому, не могла побывая1||

410


у меня в «Пассаже». Но меня очень огорчает эта неудача, и очень нужно перекинуться письмами со старым приятелем. Итак, если это будет в Ваших возможностях, не откажите узнать координаты Варвары Никитичны. Очень жаль мне, что не удалось побывать у Вас под гостеприимным кровом. Передайте ей мой глубокий поклон и добрые пожелания. В самый последний день моего пребывания в Москве Н. Ф. Попов завез меня в Институт мозга Фогта 32, дабы показать снимки токов действия с коры большого мозга. Я увидел так много замечательного, не говоря о новой методике изучения корковых процессов. И вот оказывается, что тут же, под помещением Фогта, помещается и Ваш институт крови. Оказалось, однако, что из Вас никого в институте не было за свертыванием работ на лето. Так что и здесь, невидимому, не удалось. Ну что сказать Вам о себе? За это лето удалось подготовить к печати следующий том сочинений Н. Е. Введенского 33. Это хоть и небольшая работа, и приятная для меня работа, но все же несколько меня утомившая. Теперь приходит новый академический год, и так не хочется втягиваться опять в учебную инерцию!

Какое впечатление оставил у Вас и Ваших институтских прошедший съезд? Мне была заказана статья о съезде, но я так и не успел написать ее за лето! Пока был в Москве, время мое было забито так разными неотложными заданиями, что записывать также ничего не пришлось. Не пришлось и побывать у друзей, с которыми давно, давно не виделся. Корректуры докладов и реплик на съезде пришлось все-таки забрать с собою в Ленинград и лишь через 2 недели закончить работу над ними. Не знаю, будут ли издавать весь этот материал? Бывали ли Вы на съезде писателей 34, о котором так много говорят в последнее время? Где и как отдыхали летом? Напишите о себе, пожалуйста, поподробнее! До свидания. Преданный Вам А. Ухтомский. Сейчас только что была у меня Лена. Ужасно был рад ее повидать. Она очень поправилась, загорела, выглядит прекрасно!

18

-? января 1935

Дорогая Фаня, очень рад был получить Ваше письмо. Я уже думал, что Вы окончательно рассердились на меня и не ответите! Ну вот, наконец, пришло синенькое письмо, в котором отразилось, притом довольно хорошее, настрое-

411


ние, навеянное на Вас зимними картинками в гнезде Трубецких, в Узком. Я вместе с Вами прошелся в воображении по занесенным снегом тропинкам, среди сугробов и старых деревьев, покрытых снежными шапками! Это, должно быть, в самом деле очень хорошо! А главное, сколько ото* шедших человеческих лиц продолжают невидимо жить б этом старом доме, в его коридорах, лакейских, девичьих, подвалах и антресолях! Сколько нравственно-сильных ?м строгих, законченных простых людей прошлого оставила навсегда свои памяти в этих стенах! Вы мне потом напишите поподробнее: в каком углу и на какой дороге от Москвы лежит эта подмосковная вотчина; каким Трубецким она принадлежала; имели ли к ней отношение профессора Мое» ковского университета Сергей и Евгений Трубецкие? Mat помнится, что Вл. С. Соловьев35 скитался у Сергея Тру' бецкого. Они, во всяком случае, были близки. В таком случае, не бывал ли Вл. С. Соловьев в Узком? А затем^ еще более далекое воспоминание: о 1812 г., о московской чуме, о петровщине, о смутном времени. Трубецкие имедж соприкосновение ко всем этим моментам прошлого в Моею·:! ве и ее окрестностях. Нет ли у Вас указаний о том, как все| это отразилось в Узком? >^|

А что же Вы на этот раз ничего не сказали о Ваших дей»|[ машних, о маме, о племяннике? Лена уехала отсюда в Ки?·^ ловодск и, по слухам, проводит там время хорошо. Она(-| невидимому, не довольна тем, как слагается в последнее;

время работа в их Институте, и ее мысль строит проекта^ 1 где можно было бы производительно устроиться для рабе!»;

ты заново. Ч

Теперь о моем докладе об утомлении. Он пока не прише^З еще ко мне в отпечатанном виде, и я не могу еще послать ere;

Вам. Выйдет он в трех местах: 1) в Трудах V съезда физией Ц логов, где должен быть с подробными репликами и моими д ответами на вопросы; 2) в Сборнике в честь 85-летия ;| И. П. Павлова, — это очередная книжка Физиологического Ц журнала за декабрь 1934 г.; и 3) в очередном номере журнв?, ла «Под знаменем марксизма». Корректуры для последних двух изданий были сданы мною с месяц тому назад, и статья здесь должна выйти в ближайшие дни. Как только я получу оттиски, я пришлю экземпляр Вам. Стенограммы у меня нет уже давно.

Я был бы очень благодарен Вам, если бы Вы написали мне подробно Ваши мысли и комментарии к тому, что была высказано в моем докладе.

412


Мне кажется, что я нашел тут наиболее наглядную, простую и общеприемлемую форму для понятия физиологической лабильности, которое до сих пор так трудно давалось щироким кругам физиологов. Понятия и концепции Введенского и его школы трудны для большой публики, и оттого они так долго оставались так мало понятными среди наших «людей науки». Мне пришло в голову, что вместо «парабиоза» и «лабильности» надо начинать с «интервалам и его относительных сочетаний во взаимодействующих тканях, — тогда весь наш материал разовьется для публики, как клубок!

И невидимому, это так, насколько об этом можно судить по успеху доклада!

Простите. Преданный Вам ^ А. Ухтомский.

19

12 июня 1935

Дорогая Фанечка, очень благодарю Вас за трогательную посылочку, которую Вы мне прислали. Я говорю о книжке об искусстве Палеха. Для меня было неожиданно, что выйдет такое издание. А на этих днях наши студенты подарили мне даже целую книгу на ту же тему. От всей души жму Вашу руку за чуткую память обо мне и за дорогое внимание. Я не буду писать пока «о философии счастья», то есть о смысле того факта, что эти издания могли появиться при современной трактовке искусства и красоты. Всякое событие, раз оно могло случиться в нашем мире, тем самым имеет смысл сверх того, который вкладывается в него теми, кто ставил его почему-либо своею целью! «Цель» поступков всегда более или менее близорука. Человек представляет себе и берет свою цель по необходимости абстрактно, издали. И когда она осуществляется, он отнюдь не знает и не может знать всего конкретного содержания и значения осуществившегося события, как он не может вычерпнуть всего содержания даже и такого факта, как например весенний листок на дереве или горная скала на Гималаях. В этом роковое значение конкретного факта, что в отличие об абстрактной формы или формулы содержание его неисчерпываемо. Это очень хорошо понимал в свое время Ленин. Ну так вот, появление этих книжек об искусстве Палеха, независимо от цели, которая в него вложилась, есть событие громадного значения и больших следствий. Есть тут и опасность. Большое и подлинное искусство характеризуется концепцией Красоты

413


и Правды, которыми оно живет. Так вот, существенною особенностью понимания Красоты и Правды по преданию палеховскому, мастерскому, поморскому и вообще стар®» верческому является живое ощущение и убеждение, что они — Красота и Правда — даны отнюдь не для наслаяй:

дения, успокоения, удобства, любования и т. п., но они пред» | ставляют собою обязывающий факт, судящий и страшный в Истории, передвигающий в ней вещи и людей так, что солок ма и сон неизбежно сгорают, а золото и железо пережигают» ся и очищаются для будущей постройки. Это, конечно чрез-1 вычайно далеко от всего того, чем живет «почтеннейшад | публика», и ее требования к искусству — чтобы оно их. «удовлетворяло», успокаивало, заглушало «совесть», развлекало и т. д. и т. п. И вот я немножко боюсь, что появление этих книжек об искусстве Палеха в салонной обстановке будет событием слишком чужеродным и, пожалуй, вызовет ве совсем желательные последствия. Самым нежелательным;

последствием надо было бы считать то, если бы начались усиленные приглашения оставшихся уже очень немногих ху- Д дожников этого склада оставить существо и внутренние^ смысл их искусства, чтобы перейти на популярное, никово?Д не беспокоящее, развлекающее и «гигиеническое» искусствв^ легкого миропонимания. Искусство — дело громадное ИЙ| наиответственнейшее. Оно отражает в себе ранее, чем чтакЗЦ либо другое в человеческой деятельности, здоровье и начй | нающееся заболевание той людской группы, в которой и дл» ;| которой возникает. Говорят, что «рыба портится с головное | Я перефразировал бы это положение так: нравственное бодщЦ ние человека начинает свое выражение с искусства. Призшкд ки загнивания человека дают себя знать прежде всего в исяЦ кусстве. 'вЦ

Пишу Вам это письмо и не даю себе отчета, как оно дойЩ дет к Вам? Пожалуй, Вы собираетесь уже опять из MocKBttg на какую-нибудь летнюю дачу, вроде прошлой ТрубепкоЯ(| усадьбы? Тогда мое письмо опять пролежит в одиночества^ прежде чем дойдет до Вас? Это было бы жаль. Мне бы хотв|| лось, чтобы Вы поскорей прочитали эти строки и, можв||| быть, успели бы ответить мне до отъезда из Москвы. Я сдга лаю, что будет можно, для получения для Вас пропуска Β1ϊ| Конгресс . Думаю, что фактически вопрос еще утрясется .|Н тому времени, когда начнет осуществляться все то, к чему? так загодя и так напрасно готовятся наши физиологи. По-ийд , ему, было бы лучше идти в этом деле проще! Ну что рассвдйа| зать Вам о здешних наших делах? Новые и новые грушвИ*|

414


молодежи приходят и проходят тою дорогою, которой пришли к нам в свое время и Вы, а еще ранее того, которою прошел я и давние мои спутники. Теперь по поводу Конгресса пришлось вспомнить и написать историю нашей лаборатории и кафедры — ту цепь людей, мыслей и работ, которые составляли жизнь нашего старого учреждения. История эта будет напечатана к Конгрессу, и я Вам ее пришлю37. Очень интересно будет для меня, чтобы Вы ее прочли и дали свои впечатления и мысли. Вы ведь с хорошим чувством проходили через наш Университет и остались родною для него! Сейчас у нас идет ремонтная ломка — попытка наскоро превратить старые углы, лестницы и комнаты в более или менее подконгрессный вид. Я очень не люблю эту предсмотровую психологию, всегда несколько фальшивую и искусственную. Конечно, было бы несравненно лучше, если бы дело делалось исподволь и приходилось показывать его другим на нормальном ходу! Теперь же, перед самым Конгрессом, сгрудилось так много разнообразной подготовительной работы, начиная с элементарного ремонта крыш и потолков, что получается какая-то кутерьма или «авральная работа» на корабле! О себе могу сказать, что вместе со всею своею квартирою быстро стареюсь. Надежда Ивановна этой зимой все прихварывала — стала настоящей старухой. Я уж ее не пускаю из квартиры, а она, такая деятельная и подвижная во всю свою жизнь, теперь очень много лежит и спит. Вот и сейчас, когда я дописываю это письмо — девятый час утра, а Н. И. только что подымается у себя на кухне с постели, и я слышу, как она начинает копошиться в своей рухляди. Она Вам очень кланяется еще со вчерашнего дня, когда узнала, что я собираюсь Вам писать. Видаете ли там, в Москве, наших из ВИЭМа? Очень уж они там разбросаны по огромному городу и работают там замкнуто по своим углам! Да, у Вас-то в Игумновской усадьбе дело идет, невидимому, полным ходом и есть над чем заниматься; а у ВИЭМцев — за переездом на новые места, за ремонтами и новосельями — дело идет слабо и, как кажется, на ближайшее время и не подает надежды лечь в норму! Недавно туда ездил от нас Д- Н. Насонов 3 и пришел к выводу, что ранее двух лет надеяться на нормальный ход работы не приходится. Что нового в Вашей работе? Расскажите о себе, о витаминах, о крови! Пожалуйста, передайте мой глубокий поклон Вашей матушке, сестрам и племяннику. Что делает Ваш зять? Если будет возможно, передайте ему мой сердечный привет. Всего доб-рого Вам желаю от души. Ваш А. У.

415





оставить комментарий
страница12/21
Дата23.01.2012
Размер6,29 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   21
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

наверх