Н. Я. Кузнецову icon

Н. Я. Кузнецову


Загрузка...
страницы: 1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   21
вернуться в начало
скачать

^ Ф. Г. ГИНЗБУРГ'

2 ноября 1927

Состояние счастья — самое глухое, глубокое состояние человека. Это состояние наибольшей глухоты ко всему, что делается в жизни, кроме тебя. Без сомнения, в своем несчастии человек всегда виноват сам. Но это совсем не значит, что нужны жадные и трепещущие руки, чтобы урвать и вернуть себе призрак своего счастья! Еврейские пророки и христианство делают переворот в жизни в смысле, что ставят состояние счастья на его настоящее место — как более или менее неизбежную тяготу для каждого из нас; но решительно низводят его с того пьедестала, на котором оно стоит для натурального человечества, для Ренессанса, для современного француза, для молодого Льва Толстого, для того, чем живет вся по-своему счастливая улица.

Можно сказать, что пророки и христианство углубляют именно состояние несчастья и страдания, ибо стремятся обострить слух и чуткость к окружающему несчастию братьев. А ведь это, пожалуй, наибольшее несчастие — переживать со всей чуткостью несчастье мира и людей вокруг! Но все это делается потому, что переживание своего горя и несчастья обостряет твой слух, открывает зрение и сердце, как ничто другое (вспомните «Пророка» А. С. Пушкина), ибо ведь если болит душа, то это значит, что она беременна, она перед творчеством, точно туча, из которой скоро блеснет молния! Вдохновение ведь всегда в грозе и буре! И мне всегда казалось бедою, когда человеческая любовь заглохнет в «счастии», любовь так бесконечно важна и драгоценна для нас именно потому, что она — гроза и буря, из которой рождается вдохновение, обостряется зрение, открывается слух: но все это только до тех пор, пока она не заглохнет в «счастии».

В основе миросозерцания пророков и христианства как бы великий парадокс: не бойся несчастия, углуби его для себя, чтобы было больше счастия, уже не одно индивидуальное

369


и замкнутое, «личное», но счастие общее и для всех открытое. <.. .> Итак, что же из того, что кости болят от несчастия! Неужели прибегать к «наркозу» и забвению, к самообману, к зарыванию головы в песок, как делает страус, спасаясь от врага? Достойно человека — идти врагу и несчастию навстречу, с открытыми глазами, когда у врага и несчастия есть пребывающие причины! Когда жадные и трепещущие руки протягиваются за призраками «счастия», забывая о несчастии людей вокруг, получается поистине лишь вящее несчастие раздробленной обывательской жизни, где каждый замкнут от всех других!

Пусть беременеет мир, чтобы пришла ему радость, открытая для всех и для каждого всякого человека, приходящего в мир!

Пророки зачали, христианство рождает, социализм поднимает великую опору. И мы имеем счастие жить в этой грозе и буре! Она не даром собралась над головой человека, пусть не уклоняется от нее и стоит прямо голова человека:

мне кажется, что само слово «человек» говорит о том, что это вечное чело — вечно поставленное прямо, вверх. И пусть человек из страха перед несчастием не припадает на землю, как четвероногое!

Вот когда-то молодой Л. Толстой, а потом М. Горький, а теперь М. Пришвин говорят, что «всякий человек обязан быть счастлив», ибо несчастие всегда есть недоразумение, и недоразумение надо устранить! Все это так, и все это звучит, как трюизм. Конечно, всякий обязан быть счастлив и несчастие — недоразумение. Но ведь по-настоящему, по-человечески человек может быть счастлив только со всеми, не замыкаясь ни от кого, и только тогда, когда устраняется недоуменное несчастие всех! Замкнуться от других, от братьев, чтобы создать себе свое отдельное счастие — значило бы замалчивать недоразумения, но не победить их; это значило бы опуститься на четвереньки и опустить вечное чело человека!

Счастливыми мы можем быть только вместе все! Оттого так ужасно переживать разделение — оно хуже смерти!

И оттого так прекрасно для нас всякий раз, как налаживается общение, — оно есть проблеск настоящего общего человеческого счастья, вдохновения и жизни. А пока что же мы можем сказать наверное? Жадные и трепещущие руки, тянущиеся за своим отдельным, «личным» счастием во всяком случае плохи, ибо ведут к разделению. Счастье приходит к нам пока только как прекрасный гость. Если этот прекрасный гость так мил, что задерживается у тебе подольше,

370


то это величайшая радость, которая светит не только тебе, но, отражаясь от тебя, и всем другим, кто тебя встречает. Но нельзя и кощунственно пытаться удерживать прекрасного гостя, когда он уходит. Своею жадною рукою ты только повредишь ему, прекрасному гостю, вместо благодарности. Пока что чередующаяся смена дней и ночей, весны и осени, жизни и смерти — имеет, видимо, свои резоны. Нельзя быть все время под солнцем, нельзя быть все время во вдохновении. «Дух. где хочет, дышит: голос его ты слышишь, но не знаешь, откуда он приходит и куда уйдет». Человек — художник жизни. Он не может жить без вдохновения. Но вдохновение — прекрасный гость. По поводу «Охоты за счастием» М. М. Пришвина. Дорогой Фане Гинзбург на память от глубокоуважающего ее А. Ухтомского.

^ 17-18 ноября 1927

Дорогая Фаня, сегодня я продолжаю сидеть дома по болезни и невольно вспоминаю, о чем мы говорили в среду, когда так хорошо сидели втроем 2. Речь, слово, разговор — величайший дар человечества, но мы еще так плохо им владеем! В сущности, говорим отрывочно, часто не так и не то;

и только потом вспоминаем, что надо было сказать! Я думаю на этот счет следующим образом: с углублением развития центральной нервной системы человечество становилось неизбежно все более индивидуалистическим, отдельные люди — все более оторванными друг от друга. Но эта углубляющаяся оторванность и самопогруженность человеческих лиц друг от друга с точки зрения Космоса есть лишь средство более тонко и разносторонне делать общее дело знания, поэзии, улучшения жизни. Чем больше индивидуализации и своеобразия каждого в отдельности, тем больше тяга к объединению, к сознанию общего, к соединению всех в общем деле. И вот родился язык. Родился он для того, чтобы соединять и объединять людей в самом дорогом, в общем их деле на земле. Передать друг другу самое тонкое и глубокое, что знаем и чувствуем мы в отдельности, но что имеет смысл и принципиально лишь в нашем общем.

Но мы еще так плохо умеем пользоваться этим даром языка, что вместо соединения так часто получается разъединение, как раз обратно. Из-за слов проклинали, убивали, ненавидели друг друга! И то, что по самому своему смыслу родилось и дано для объединения, для связи, для радости об-Щего дела, становится в неумелых руках причиной и

371


поводом вящего зла! Это, конечно, временный недуг, имеющий свои резоны — неизбежная «детская болезнь» великого ребенка — человечества! Ибо я убежден, что человечество еще ребенок, — так велики его перспективы.

Ну, так теперь по поводу беседы в среду. Трогали так многое, но о каждой из тем, которых касались, хочется говорить очень, очень много, чтобы договориться, то есть, хоть и приблизиться немного к задаче великого дара — слова — понимать друг друга, жить и действовать сообща, делать общее. А ведь это очень трудно; мы больше чувствуем друг друга, чем понимаем на словах, в членораздельной речи. Лена это хорошо понимает: значение «интуиции» ранее слова и обоснованной аргументации. Но интуитивное понимание дано лишь для того, чтобы довести его когда-нибудь до ясности слова! Интуиция - это намек на то, что будет знанием. А знанием будет, когда скажется в слове. Сейчас мне хочется сказать по поводу Вашего слова: «Странники и Эйнштейн в одно и то же время! Как странно!» Но может быть, в этом и жизнь, что они могут быть в одно и то же время? Мне хочется сказать Вам, что между странниками и Эйнштейном гораздо более общего, чем может показаться на первый взгляд.

И стало быть, на двух полюсах — в заволжских лесах и в Берлинском университете — люди делают все-таки общее дело! Только как жаль, чте они не знали друг друга! Я думаю про себя, впрочем, что и это имеет исторические резоны:

взаимное понимание и реальное общение в деле не может быть «выдумано» и насаждено искусственно, пока не созрели его слагающие силы до того, что люди наконец «найдут друг друга». Ну, так о странниках и об Эйнштейне. Парадоксальная тема! Но она пришла, незваная, сама собою в нашей милой беседе, когда я чувствовал близко от себя мое солнышко, и, стало быть, этой теме надо оказать внимание.

Странники — бедные мужики, верные потомки тех, кто бежал в заволжские лесные пустыни от духовной деспотии при царе Алексее Михайловиче, патриархе Никоне и потом, при Петре и царицах. Когда-то, забравшись в глухие леса, за непроходимые болотные дебри, их предки стали селиться поселками и ставить скиты, где стремились восстановить «древнюю красоту» и благочестие, как понимал его народ по деспотии Москвы. Восстановляли себе «град Китеж». От архиереев, от бояр, от фискалов, от исправников было далеко и, казалось, возможно было успокоиться и жить в той красоте, которой дышали. Проходили годы, вырубались леса,

372


прокладывались лесные дороги по болотам; с другой стороны, обзаводились коровушками, хозяйством, начинали дорожить обсиженными местами и обработанной землей. В результате исправники и царские офицеры проникали-таки в старообрядческие поселки и скиты, а привыкшие к насиженному хозяйству мужики оказывали наклонность войти с ними в соглашение. Дескать, жаль коровушек, жаль заведенной отцами красоты! Наплевать, будем молиться и за царя-антихриста, а про себя думать, что не молимся! Более стойкие и прямые предупреждали, что на такое дело идти все равно что себя потерять. Но хозяйственные инстинкты сильны. И стойким приходилось уходить еще дальше, в еще более непроходимые дебри, «куда Макар телят не гонял». Многие герои, видя колебания и измену своих, сгорели в самодельных срубах. А остатки разбрелись под именем филип-пова согласия. Вся округа, в которой я родился в Ярославском Заволжье, заселена крестьянами почти исключительно филиппова согласия. Их строгий дух влиял и на нашу семью 3. Я в значительной мере воспитан преданиями этого замкнутого и в то же время коренного русского крестьянства. Но к делу! Филипповские староверы неизбежно сталкивались с теми же бедами, от которых бежали их отцы: хозяйство, привычка к своей земле и родному углу, неизбежные браки с чужими, а за этим — вновь и вновь исправник, правительственный миссионер и всякая мирская нечисть. На человеческие слабости искони ловился человек, как карась на приманку! Кончалось это тем, что наиболее стойкие вновь принуждены были уходить. Но куда уходить, когда леса повырубили и везде исправники и миссионеры? Как сохранить красоту неприкосновенной, когда всюду проникли чужие ростки? Явились «странники», как наиболее последовательные и чистые потомки первоначального старообрядчества. Было это при Екатерине, а развивалось потом, в особенности в наиболее «гонительные времена», вплоть до наших дней. Странники били в корень! Если наши бедствия от тяги к хозяйству, к своему углу, к покою, в котором можно за компромиссы соблюдать хоть тень древней красоты, то надо, очевидно, от всего этого отказаться и сказать себе раз и навсегда: «не имам зде пребывающего града, но грядущего взыскуем» — «у нас нет города, то есть огражденного места здесь, но мы странствуем в поисках грядущего! > Люди стали считать грехом иметь постоянное место жительства, постоянный кусок хлеба, паспорт и приписку к месту, — стали жить исключительно будущим. Древняя красота — ^град Китеж» — окончательно опустился для них на дно

373


Святого озера, чтобы воскреснуть в свое время в далеком, далеком будущем. Нынешняя жизнь не имеет никаких намеков на оседлое, на надежное, на устойчивое: она вся в стремлении, в странствии, в движении! Если у них есть намек на хозяйство и имущество, то только общинное, от которого питаются странники данной округи. Так, например, сейчас за Диевым Городищем Ярославской губернии есть мельница, записанная на частное лицо, на самом деле принадлежащая местной общине старообрядцев (странников), получавших через своих «болыпаков» хлеб от этого производства. Наиболее строгие странники отрицаются и от этого общинного хозяйства и считают необходимым жить исключительно подаянием, полагая, что этим самым они воспитывают в себе силу закаленного смирения, а в других — силу человеческого милосердия. Естественно, что умереть «дома» или «в доме» для последовательного странника есть уже измена своему мировоззрению: он должен умереть на ходу, в прогоне, в лесу. Чувствуя приближение конца, странник уходит и просит зарыть его в лесу. Вот тут возникают иногда уродства, когда те, кого просят, считают возможным «ускорить дело» и, приводя человека в лес, приканчивают его. Это позднейшее уродство, рожденное конечно эгоизмом людей, не имеющих досуга ждать, когда умирающий отойдет. Первоначальная же идея понятна: человеку хочется, из верности своей страннической судьбе, умереть на ходу, в природе, под небом, в лесной заросли, где нет намека на дом и хозяйство. Все в этой жизни относительно — ради той безотчетной красоты всечеловеческого общения, которая далеко впереди! Все «грады» и «укрепления», которые пробовал понастроить себе человек для своего обеспечения, имеют преходящее и относительное значение, насколько ими продвигается историческая дорога человечества к Истине; и все они вредны, насколько они хотят самоутвердиться и объявить себя претендующими на «абсолютное значение», заграждая тем подлинную задачу Будущего: «грядущего взыскуем». Таковы наши странники, бедные мужики заволжских весей — отдаленные духовные потомки еврейских пророков, бежавших от городов и благ современного им человеческого жилья, предвидя их неизбежную гибель во имя Будущего!

Я спрошу Вас: кто мудрее — исправники, священники, . профессора и министры, которые при Екатерине и Николае t объявляли, что своей политикой строят нерушимый «зде пребывающий град Великой России», или темные мужики-странники, принципиально уходившие ото всего этого крова-

374


вого и блестящего тризнища в убеждении, что всему этому конец на носу и только Правда пребывает и ведет к всечеловеческой радости? Я думаю, что странники мудрее!

С далекого детства я чувствовал себя с ними, а не с исправниками, священниками, профессорами и министрами, хоть и попал сам в профессора! Но я — профессор-странник, не верящий идолам, хотя бы и «точных наук», ибо я убежден, что человек и его лицо превыше всего и только та наука прекрасна, которая предуготавливает всечеловеческое общение человеческих лиц. До этого и ранее этого все относительно и преходяще, как река, непрестанно уносящая свои воды в море.

Но теперь об Эйнштейне. Традиционная рационалистическая наука строилась искони на монархический лад, как и старые общества. Дело здесь в том, что человеческий ratio, рассудок или разум, всегда солипсичен, всегда один и хочет быть один. Он хочет построить мир, исходя из своих предпосылок и рассуждений, как будто бы не существовало никакого другого и не было разума, кроме него. Дать законченную в себе систему теорем, не опирающихся ни на какие чужеродные предпосылки, — вот вожделение и схоластического, и картезианского ratio, стремящегося быть принципиально один на один с собою. «Система более геометрическая — демонстративна» — вот тот идеал рационализма вплоть до Спинозы и до наших дней. Внеисторическое, замкнутое на себя на все века, самообеспечивающее знание, не зависящее от времени, стало быть, абсолютное. «Мне нет дела до того, что были и есть люди, кроме меня», — писал в своего рода священном исступлении апостол рационализма Декарт в знаменитых «Рассуждениях о методе». Иллюзией непогрешимого, самообеспеченного знания жило и старое общество, и традиционная наука до наших дней. Это было удобно и для ленивого в мышлении общества, и для мошенников, которые добивались им слепо управлять. Одни покоились в уповании, что за них думают другие, а другие пользовались: что их канитель — «более геометрическая — демонстративна», производит достаточно оглушающий эффект. Рационализм родил в католичестве Папу с его непогрешимостью.

Человеческое лицо оказывалось придавленным исключительным преобладанием общества, общественной стихии, а эта последняя ссылалась на последнего судию и вещателя истины — Папу. Нескромные люди говорили, что дескать Папа все-таки человек: имеет слабости, иногда грешит против заповедей, заводит иногда интрижки, как Александр Борджиа, так когда же, собственно, он непогрешим? Теория

375


выработала, что дескать непогрешим он только «экс кафедра» — то есть, когда он учит с папской кафедры. Когда с папистской системой пришел бороться протестантизм, то, как часто бывает, он взялся в сущности за то же оружие, которым действовал и противник: за рационализм! Носителем истины объявили рассуждение, но конкретно это значило, что носители истины — это умеющие правильно и хорошо рассуждать, то есть ученые, профессора. Нескромные люди и тут доискивались: ученые и профессора тоже человеки, они делают всякие пакости и впадают легко в общечеловеческие заблуждения и слабости: так когда же они более или менее непогрешимы? История ответила на прежний лад: «экс кафедра»! Вот когда профессор заговорил от лица науки со своей университетской кафедры, тут-то он непогрешим на манер Папы!

На самом деле выигрыш был небольшой! Тот же слепой рационалистический идол, только распыленный из одного Папы во множество профессоров «готического стиля»! Суеверным преклонением пред авторитетом официальной науки и профессоров живет европейская масса Англии и Германии — по тому же шаблону, по которому католическая масса живет преклонением пред авторитетом официального богословия и Папы. А корень в принципиальном монархизме и диктатуре ratio! В том, что ratio поставлен превыше человеческого лица с его сердцем, волею, неповторимостью в истории мира. Что же сделал Эйнштейн? Он прежде всего вернул мышление к его историческому месту в жизни, снял его со школьных ходулъ! Лет 30 тому назад проф. Алоиз Риль высказал: «Надо же отдать себе отчет в том, что мышление обыкновенного здорового мужика ничем принципиально не отличается от мышления ученого». Вот эту истину провел последовательно Эйнштейн для математического мышления. Эйнштейн имел предшественников. Идейная линия, им завершенная, явственно дает себя знать еще в начале XIX столетия, приблизительно со времени Гаусса, нашего Лобачевского, затем Римана, Максвелла и Клиффорда; продолжается она через Лоренца к Герману Минковскому и Эйнштейну. Наиболее кратко ее можно изложить так. Старая картезианская геометрия утверждала, как кажется с совершенной основательностью, что ведь все, что происходит в мире, происходит не иначе как в трехмерном пространстве, то есть <за-коны> классической геометрии и суть законы происходящего. И наука не постигает бытия, пока не уложит его в основные законы геометрии. Впоследствии по тому же типу другие учителя (ныотонианцы) утверждали, что универсаль-

376


ные законы мира — законы механики, ибо все, что есть, есть движение! В середине XIX столетия обнаружилось с совершенной ясностью, что законы электромагнитных явлений вполне самобытны и одинаково невыводимы ни из законов классической трехмерной геометрии, ни из законов классической механики. Получалась крупная дисгармония в теоретических устоях естествознания. Вскоре обнаружилось, что законы геометрии и механики выводятся из законов электромагнитных событий, как специальный, наиболее упрощенный случай. И вот с полным правом новые ученые поняли это дело так, что события, нацело определенные положениями трехмерной геометрии и механики являются совершенно специальной и частной группой фактов, наиболее упрощенных посреди событий мира! Здесь, в сущности, была большая неожиданность для школьной рационалистической науки, но никак не для простого и ясного понимания мужика! Ведь все это неприятно и неожиданно для картезианца и механиста, ибо они требовали, чтобы человек и его деятельность были истолкованы исключительно теми законами, которым подчинен топор и разбиваемое им полено; но мужик-то хорошо понимал, что топор и полено являются бесконечно более упрощенными факторами бытия, чем сам он — мужик; законы его бытия бесконечно сложны и лишь как маленькую частность включают в себя законы топора и полена! Вот первый существенный «демократизм» нового научного миропонимания. И это вполне совпадает с тем моим личным пониманием, которое возникло во мне, когда мне было 21—22 года 4 и которое я изложил вкратце Лене и Вам: механические события не детерминируются геометрией — оттого и возникла в истории механика как самостоятельная наука, так как нельзя было предсказать механические и астрономические явления и события только из геометрических данных. Точно так же электромагнитное не детерминируется механическим. Поэтому возникли химия и электромагнетизм как самостоятельные искания мысли, что соответствующие факты не укладываются и не предсказываются механикой. Я иду дальше и говорю: наука о сложнейшем из событий мира — о человеческом поведении, то есть наука, задающаяся <целыо> однозначно детерминировать жизненную траекторию каждого из нас, никак не может быть сведена на положение геометрии, механики, электромагнетизма, <которые> окажутся частностью и крайним упрощением. Пойдем далее за эйнштейновским направлением. Реальная наука, не замкнувшаяся в тогу схоластики, целиком наблюдательна. Когда самый обыкновенный мужик что-либо отмечает вокруг се-

377


бя и может так или иначе охарактеризовать отмеченное, например, как «вечер», «полдень», «рожь», «овес», «стадо», «овца», «бык» и т. п., он уже начал науку и ее метод сравнительного наблюдения!

^ Наблюдать — значит, в конце концов, измерять и связывать между собою величины. Всякий ряд предметов и последовательность событий, которые мы оказываемся способными наблюдать, открывает тем самым принципиальную возможность его измерить и выразить в уравнении — дело за техническими средствами измерения и за удобными способами исчисления. И всякий сплошной поток событий может быть представлен, как траектория в хронотопе (то есть в закономерной связи пространственно-временных координат) или как «мировая линия». И траектория электрона в атоме, и траектория Земли в отношении созвездия Геркулеса, и траектория белковой молекулы в серно-кислой среде до превращения ее в уголь, и траектория человека через события его жизни до превращения в газы и растворы — все это мировые линии, которые предстоит детерминировать науке! А научно детерминировать — значит, не более и не менее — уметь предсказать, то есть найти связи между составляющими величинами, выразить их в уравнениях и по уравнению знать ход дальнейших «точек-событий»· в местах встречи данной мировой линии с другими подобными. Итак, все дело в наблюдателе, его положении в отношении наблюдаемых событий, его средствах наблюдения и исчисления! Нет ни одного какого-нибудь «преимущественного наблюдателям или преимущественной «отправной точки зрениям для наблюдателя. Есть только большая или меньшая вооруженность наблюдателя средствами измерения и исчисления. Разница лишь в том, что сделает субъект со своими наблюдениями, какое применение из них сделает. «Абсолютной» точки отправления, «абсолютного знания» нети быть не может. Если есть для знания абсолютное и безотносительное, то это «интервал между двумя событиями в хронотопем, но именно в хронотопе, то есть в неразрывной связи пространственных и временных координат реальности, но не в пространстве отдельно и не во времени отдельно. Реально лишь непрестанно и закономерно преобразующаяся форма во времени; или интервал, переживаемый от одной формы до другой. «Вещи», как действительного постоянства, не существует в реальности. Всякая «вещь» есть более или менее медленное протекание из одной закономерности хронотопа в другую. Топор протекает чрез свои измерения, конечно, медленнее, чем человек, но он тоже есть протекание в хронотопе, и от нашего

378


интереса к нему зависит, рассматривать ли его «историю» совершенно упрощенно как некоторый образ исключительно пространственной формы (отвлекаясь от его изменений во времени) или более конкретно; или технологически, как сцепление материалов той или иной прочности; или, наконец, социологически как орудие производства. Во всех случаях: 1) наблюдение, 2) измерение и 3) исчисление. И топор, и полено, и человек, и деревья, и лес, и солнечная система, и Ньютон, и Лена Бронштейн — все это «мировые линии в хронотопем, в закономерном протекании, а выделение их из совокупности бытия и из множества других линий — дело интереса наблюдателя. Вот, можно сказать, научная мысль во всей своей первоначальной естественности и простоте, без школьных бутафории; и задача ее везде принципиально одна и та же: уметь предсказать по предыдущему и в интервале последующее в нем. Впервые математическое знание находит свою естественную связь с историческим! Отныне знать — значит, «предвидеть однозначно историю системы». Знать вещь — предсказать ее судьбу. Итак, что же? Уместно ли теперь говорить о знании, как о какой-то самообеспеченной крепости, которая не зависит от времени, и, следовательно, абсолютно для всех веков? Абсолютна ли сама геометрия — восхваляемая царица рационализма? Ясно, что для Эйнштейна, для Минковского и «наука» есть лишь «мировая линиям с ее историческим протеканием и относительным значением каждой из ее характеристик. Абсолютно и реально лишь ее протекание за тот или иной интервал. Обеспеченных крепостей и твердынь для человеческого самоуспокоения нет; когда они выставляются там или здесь, это фетишизм, иллюзии или идолы. Мы все наблюдатели данного, которое протекает, и мы сами протекаем; мы — вечные странники бытия, пока живем. И мы все равноправны друг перед другом и перед ratio мудрейшего из мудрецов! Не ясно ли, что и тут для научной мысли, дошедшей, так сказать, до последнего «самопознания», нет «зде пребывающего града»; взыску ется грядущий, ради которого наблюдается, ищется знание, требуется предвидение и хоть некоторая уверенность, что будет так, как ожидается. Ведь и констатирование данного, и наблюдение происходящего, и искание предвидений того, что должно быть, — все это не иначе, как для будущего! Знать — значит предвидеть!

Теперь я хочу на минуту сказать Вам, как укладываются мои представления о доминанте с тем, что только что изложено о хронотопе в понимании Минковского, Эйнштейна и Других. Мне кажется, что инстинкты моего мышления совер-

379


шенно те же! Ибо я по природе прежде всего реалист и дина-мист, как они. Вот, что я записал себе в одну из самых тяжелых минут моей жизни 31 мая 1927 года. «Идея хронотопа в том, что событие не создается, не определяется сейчас пришедшими факторами, — последние приходят лишь затем, чтобы осуществить и выявить то, что накопилось и определилось в прошлом. Сейчас только подытоживается то, что было и складывалось. Человеку странно и обидно думать, что это не он сейчас решает, что делать; но всматриваясь в ход событий, он начинает понимать все более, что то, что решается сейчас, в действительности было предрешено задолго! Ничто прежнее не проходит бесследно. Сейчас все учитывается. Выявляется в действии то, что скрывалось внутри. Пришло время, чтобы обмакнулась трость изречения и подписала ту хартию, которая писалась давно: то, зачем ты пришел, — делай скорей. Предрешенное прежними событиями, но требующее созревания и условий извне, чтобы сейчас открыться в действии и для всех выявиться, — вот хронотоп в бытии и доминанта в нас». Мне кажется, из этой записи вполне ясно органическое и принципиальное тождество физического представления о хронотопе с моим представлением о доминанте. В нервных элементах еще более подчеркнута зависимость каждого момента времени от предшествующих — историчность, сцепление настоящего с предшествующим, — чем это видно в области данных электромагнитных явлений! Прошедшее в нас влияет на последующее еще через десятки лет! И допущенная когда-то тайная мысль, казалось забытая и ушедшая, может выявиться в виде настоятельного и решающего фактора через много лет в критический момент. Ничто в нас не проходит бесследно! Отсюда вывод, что нам надо тщательно и бдительно работать над собой, все время дисциплинировать себя и свои мысли, держать себя все время под контролем. Об этом хорошо знали знатоки человека — как Шекспир, Достоевский. Какие прекрасные картины в этом направлении встречаются у них!

На прощанье, чтобы закончить эту длинную беседу втроем, которая так затянулась, мне хотелось бы спросить:

ну а где же тот «грядущий град», ради которого странствуют наши странники и ради которого поднимает труд свой вечно странствующая человеческая мысль? Ведь если странствовать, то к чему-нибудь; где тот вектор, куда мы все странствуем? Я думаю, что вектор этот в осуществлении того, что уже есть и теперь, но пока только в виде намека, дорогих отрывков, отдельных неожиданных удач; к тому, чтобы «наблюдатели» Эйнштейна наконец соединились, почувствова-

380


ли и поняли друг друга и стали единым существом. Вот ведь и сейчас, при всем том, что они пока идут отдельно и вразброд, на разных концах мира вдруг возникает одна и та же мысль, одинаковая интуиция, одинаково направленное искание! Не значит ли, что человечество живет, при всех разъединениях и противоречиях, единым общим телом? Не значит ли, что мы — члены и органы какого-то общего тела? И только тогда, когда будем в самом деле вместе, откроется нам совсем в новом свете истина пройденной истории, истина нашего бытия, истина будущего. «Если я говорю всеми языками, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий. Если я имею дар прозрения и знаю все тайны и имею всякое познание и всю веру, так как могу и горы переставлять, а не имею любви, то я — ничто. И если я раздам все имение свое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы. Любовь долго терпит, милосердствует, не завидует, не ищет своего, не мыслит зла, не радуется о неправде, но сорадуется истине, все покрывает, всему верит, всего надеется, любовь не превозносится, не гордится, все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и прозрение прекратится, и языки умолкнут, и знание упразднится. Ибо мы отчасти знаем и отчасти гадаем о будущем. Когда же настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится. Теперь видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно; тогда же лицом к лицу; теперь же я знаю отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан. А теперь пребывает вера, надежда, любовь, и любовь из них большее. Ибо она более всего созидает! Не находите ли, в самом деле, что между странниками и Эйнштейном больше общего, чем кажется на первый взгляд? Так далеки и культурно, и географически, и по вероятному взгляду друг на друга, и как раз встретились! И так во многом говорят то же! Это оттого, что искренние и самоотверженные искатели Правды приближаются к одному и тому же. Мы ближе друг другу, чем мы это думаем! Так как это писание есть простое продолжение одной из тем, которых мы мимолетно касались при беседе втроем, мне хотелось бы, чтобы и это писалие читалось бы втроем или, за отсутствием меня, вдвоем — Вами и Леной. Но я прошу других в мои мысли не посвящать по понятным причинам до времени. Мне очень хотелось бы потом побеседовать еще втроем о вещах, затронутых в этом письме!

Книжки Горького я отложил для Вас. Перелистывая их, я нахожу в них много заметок моих личных и интимных. Не надо, чтобы их читали посторонние!

До свидания! Ваш А. Ухтомский

381


26 декабря 1927

Дорогая Фаня, Вы знаете, что я всегда рад Вас видеть и слушать. Поэтому прошу Вас «без торможений» направлять ко мне свой путь всякий раз, как явится потребность или желание поговорить со мною о деле или без дела. Ведь если бы у меня было очень спешное и неотложное дело, я сказал бы об этом Вам в совершенной уверенности, что Вы не обиделись бы на невозможность длительной беседы; значит, стесняться Вам не приходится. В настоящее время могу предложить Вам любой из вечеров, часов в 6—7. И приходите поскорее, не откладывая, например, вечером в среду 28 декабря.

Я надеюсь, что Вы уже сдали гигиену и скоро разделаетесь с экзаменом у Виноградова. Тогда впереди будет все чисто и можно отдаться научной работе.

Я прочел «Возмездие» Блока и, с Вашего разрешения, записал там то, что сам думаю на эту высокую тему 5. По-моему, возмездие к нам еще гораздо ближе, чем представляется поэту. Возмездие не только в том, что от нас рождается, но еще в каждой нашей встрече с людьми, в том, как слагается наша жизнь в отношении людей, в особенности не безразличных для нас. Ведь вообще раздражитель выявляет в живом субстрате то, что в нем подготовлено и кроется: «возбуждение» есть ускорение того процесса, который до этого был, но протекал скрытно и очень медленно. Раздражитель-катализатор! Всякий раз, как он приходит, он говорит нам:

«То, зачем я пришел, делай скорее»!

Тем более такой «комплексный раздражитель» как человеческое лицо, да еще особенно сильно действующий на нас, поднимает на дыбы все, что в нас есть, вплоть до того, что мы называем в себе «своим миросозерцанием», приводится в движение все существо, мобилизуются все скрытые силы, выявляется самое тайное, чего до этого мы и сами в себе не замечали — получается буквально пересмотр и переоценка всех своих ресурсов, а в результате совершенно объективное, т. е. независящее уже от нашего произвола, решение — чему умереть и чем чему еще жить. «Мене, текел, фарес» .

Говорить нечего, что рождающиеся от нас и за нами поколения являются тем более великим судом и возмездием для отцов.

Вы очень чутки, и этому я приписываю то, что Вы мне и теперь дали эту замечательную книжку. Пожалуй, это наиболее живая тема для меня. Но я не знаю, к сожалению, как

382


Вы сами восприняли книжку Блока и как Ваше нутро отзывается на нее.

Пока до свидания. Ваш ^ А. Ухтомский

Р. S. Почта идет ужасно медленно. Я сегодня — лишь 26-го — получил Ваше письмо от 23-го! Когда же дойдет до Вас это письмо? Надеюсь, что сейчас, после праздников, дело пойдет поскорее!

Вася Вам кланяется. Н. И. еще нет.

6 января 1928

Дорогая Фаня, большое спасибо за привет из Москвы. Рад за Вас, что отдыхаете под кровом мамы в уютной вышке с далеким видом на древний русский город.

А у меня на праздники совершилось большое горе. Моего Васю, по легкомыслию и недосмотру, допустили до падения с 4-го этажа на камни дороги, пролегающей под окнами! В кухне жила с Надеждой Ивановной7 известная Вам Клавдия Ветюкова, которая исключена из Университета за неуспеваемость. Она там уже 8 лет и все не может кончить. Сейчас ее устроили в Петергофский Ест<ественно> научный Институт, — четыре дня в неделю она проводит там, а три дня откармливается около Надежды Ивановны, так как жена Ивана Алексеевича Ветюкова (ее брата) попрекает ее кусками и вообще относится к ней дурно. Ну вот, эта самая Клавдия и натворила беду. Надо сказать, что еще сама Над. Ив-на по глупости пускала Ваську на продуктовый ящик в кухонном окне, «чтобы он подышал воздухом». Над. Ив. делала это все-таки днем и следила за Васей, оставляя форточку открытой, так что он мог возвращаться в комнату, когда захочет. Клавдия же высадила Васю на ящик ночью, около 12 часов, форточку не только закрыла, но зачем-то еще и приперла кастрюлей! А затем просто забыла о Васе! И вот, приблизительно через час после этого произошла беда! Бедный кот, не дождавшись, когда его пустят домой, и, должно быть, зазябнув, прыгнул на соседнее кухонное окно, через которое выходили лучи от лампы, а здесь он сорвался, оставив следы когтей на железке и отломив часть оторжавевшей железки. При этом он, конечно, грохнулся вниз, с 4-го этажа, на мостовую известной Вам дороги, по которой Вы хаживали после работ в лаборатории. Когда мы бросились искать Васю, его уже нигде не было! Разбившись, он сгоряча куда-то забился по обычаю благородного рода Феликс, которые будучи ранены и больны, забиваются с глаз

383


долой! Вы понимаете, какое это было несчастье для меня! Обыкновенно люди мало понимают значение и неповторимость лица, и им кажется, что все легко заменимо. Это от того, что они обыкновенно знают вокруг себя лишь вещи, в лучшем случае — процессы, но лица мало кому доступны. Сейчас окружающая нас «культура» исключительно знает вещи и процессы, но совершенно утратила понимание лиц. Для этого нужно многое, чего не хватает улице! Со своей стороны я чувствовал, что брошу и лекции, и служебную канитель, если Васи не будет. К своему счастию он приполз через 10 дней, разбитый и со сломанной задней ногой, — мой бедный и милый друг. Сейчас он трогательно не отходит от меня и, значит, еще надо нести университетскую сутолоку. За праздник я едва отдохнул от этой сутолоки, кое-что успел сделать для будущего, но мало.

У Лены, за всеми этими горями, я еще не был. Надо идти к людям только тогда, когда есть бодрящее и радостное, что можешь и должен сказать. А если у самого на душе огорчения и боления, надо, по примеру заболевшего Феликса, за? биться в угол. На днях я надеюсь пойти к ней и тогда передам Ваш привет.

Пожалуйста, передавайте и Вы мой сердечный привет Вашей маме и глубокоуважаемому Вашему зятю с сестрой, а также милому Грише, который, может быть, помнит страдного дядю, имеющего обычай засиживаться в гостях дольше чем нужно.

Спасибо за память. Крепко жму руку Вашу. Сестра Зинаида и Надежда Ивановна шлют Вам поклоны. ;

Преданный Вам ^ А. Ухтомский.

4-9 апреля 1930 ;

Дорогая Фаня! а Спасибо за память и за памятку в виде « Грибоед овской, Москвы». Эту последнюю я прочел почти не отрываясь,.^! пользуясь счастливой случайностью: заболел гриппом и си- "" жу дома вот уже несколько дней; если быть более точным, то не столько сижу, сколько лежу под полушубком и читаю. Я очень, очень Вам благодарен за то, что дали мне ознако- | миться с этой замечательной работой Гершензона9! С высо- 1 кой нравственной чуткостью проникся он старыми пожелтевшими бумажками, выцветшими письмами давно отошедших людей, их прошлыми радостями и горями — обрывками прошедшей, в сущности, столь чуждой для автора, старо-мо-

384


сковской барской жизни! Не удивительно, что Л. Толстой сумел нарисовать эту шумную и пляшущую, по существу, довольно безумную жизнь стариков привлекательными и интересными, общечеловеческими чертами! Толстой сам был осколком этой жизни и непрочь был ее идеализировать. Притом для того, чтобы выдержать в «Войне и мире» этот никого не осуждающий и всех понимающий гомеровско-эпический тон, Толстой выбросил темные и негармонические черты своих героев, намеренно отстранился от декабристско-грибое-довской критики старых людей; и лишь после того, как чудесное полотнище «Войны и мира» было совсем закончено, не получившие выхода темные черты сконцентрировались и разрядились в «Анне Карениной», и здесь эти черты с большим чутьем отнесены к более поздней жизни, к эпохе 60—70-х годов. Я бы сказал так: в «Войне и мире» тайна автора в том, что он знает там лишь одно «древо жизни* и тщательно остерегается прикасаться к запрещенному «древу познания добра и зла^! Почти как древний грек! Оттого царит там тихий и всепримиряющий свет над всем изображаемым! И лишь покончив с так удивительно начатой картиной, Толстой прикоснулся, наконец, к временно отстраненному и позабытому «древу познания добра и зла» — и тогда родилась «Анна Каренина», в сущности, из тех же материалов и источников, которые дали начало «Войне и миру». И чтобы не нарушать прежнего всепримиряющего тона в отношении старо-московских прожигателей жизни, картины тяжкого греха духовно-опустевших людей, оторвавшихся от родного народа, тление разлагающегося человека, образы пляшущих на чумном кладбище дочерей Содома, — все это приурочено автором уже к другой эпохе, перенесено с плеч «отцов» на плечи «детей». Но ведь «дети» в действительности лишь продолжатели предания отцов! И нарисовав новую картину, на этот раз уже с явочным перевесом темного и преступного, прежний художник «Войны и мира» ставит над нею великий текст: «Мне отмщение, и Аз воздам^.

То есть и тут, прикоснувшись к «древу познания добра и зла», автор хочет сказать: судить, указать виновного, чтобы осудить его, почему он так тяжко гниет и тлеет, это не наше дело, нам не по силам! Пожалейте о нем, что он болеет, гниет и тлеет, поймите весь ужас его безысходности, помогите, как можете, остерегитесь заразы, но не судите!

Не нам судить «добра и зла» в людях даже там, где суд и осуждение просятся сами в раздосадованную душу! Раздосадован — значит, ты сам уже не прав, и суд твой к тебе возвращается! И вот, тем не менее, несмотря на все предупреж-

13 Заказ 436 385


дения, суд в душе все-таки подымается, хотя бы и оттого, что душа эта сама причастив болезни тлеющих людей, которых она осуждает. Совершенно праведный наверно судить не будет. Мы судим и втравляемся в суд потому, что сами неправедны, но судим как-то невольно, ибо злое зерно носим уже в себе. Суд и осуждение московским прожигателям жизни произнесли Грибоедов и его друзья — декабристы, молодые сыновья того же грибоедовского Содома; за теми первыми судиями последовало своеобразное предание до Салтыкова-Щедрина и далее. Изобилие острых мыслей, ряд знаменитых образцов русской литературы, немало идейного блеска принесено нам этим путем суда и осуждения! Да и не требовалось слишком большого труда и проницательности для того, чтобы вскрыть смешное, уродливое, а то и просто противное в Афросимовых, Римских-Корсаковых <...> Голицыных со всем укладом их бестолковой жизни! Не трудно критиковать! Во всяком случае легче, чем смотреть очами няньки Арины Родионовны, умевшей извинять и прощать с точки зрения «древа жизни»! Ответственность же после произнесенного суда стала гораздо больше, бесконечно больше, как только вкусили от древа добра и зла! Салтыков-Щедрин желчно обругал «Войну и мир» нянюшкиными сказками. А что же получилось в качестве достойного плода этой великой критики? В конце концов пришел и осуществился воочию «город Глупов» во всех своих деталях и с такою яркостью выразительной, о которой не мечталось Салтыкову! Такова своеобразная Мудрость Истории: тот, кто начал судить и осуждать, несет суд и осуждение также и самому себе.

Я вот тоже весьма причастен к суду и осуждению тех стариков, что шумели в Грибоедовской Москве, и мне очень противны не только они сами, но и их кумиры с блудным notre ange 10 в лосиновых штанах, с еще более блудной Ека" териной, со всеми преданиями после царя Алексея Михайловича. У меня недоброе чувство, когда я хожу по кладбищу и читаю их имена на напыщенных памятниках. И у меня — по контрасту — доброе чувство к несчастному Павлу: должно быть, было в нем что-то действительно прекрасное, если эти негодяи и прохвосты озаботились его задавить! Для меня звучит особенною музыкою последние слова Павла, сказанные им Платону Зубову, перед тем, как последний на него бросился: «С чем Вы пришли ко мне, Платон Александрович?» «Мы пришли предложить Вам, Ваше Императорское Величество, отречься от престола в пользу Вашего сына Александра». «Но от чьего имени явились Вы ко мне с таким

386


предложением?» «От имени русского народа, Ваше Императорское Величество». «Как? (вдруг, опять вскипая) это Вы, какая-то гвардейская шантрапа пробуете выступать от лица русского народа!» Говорят, что именно эти горячие слова Павла погубили его: шантрапа бросилась его бить и душить после этой правильной ее оценки.

Ну, так вот: я очень повинен в недобрых чувствах к Московско-Петербургской Содоме, узурпаторнице власти над нашим народом. Где-то очень далеко, с детства, питается во мне к ним чувство ненависти, впрочем презрительной, потому не воинствующей. В этом отношении на меня имели, без сомнения, воспитывающее влияние наши заволжские староверцы, всегда очень серьезные и строгие к себе, предпочитающие просто устраняться, но не унижаться до борьбы с тем, в чем не хочешь и не можешь участвовать и что презираешь. Но если дело доходит до презрения и ненависти, это — говорит внутренний голос — уже не добро! Нянька Арина Родионовна говорит мне через века: «Это, батюшка, уже и не хорошо и грех; ты лучше просто отойди, коли сил у тебя нет взглянуть на людскую бедную жизнь из Древа Жизни! А то херувим все снова и снова заслоняет дорогу к Древу Жизни, как только позволишь себе судить из Добра и Зла»!

Так вот, тем удивительнее и замечательнее, что еврей Гершензон нашел в себе силы преодолеть искушение суда и осуждения тем старым московским жильцам, столь для него далеким и чуждым, и нашел правду в том, чтобы взглянуть на прошлое с другой точки зрения — с точки зрения общечеловеческого сочувствия (которое, впрочем, может быть, страшнее всякого человеческого суда!). Удивительно и замечательно это потому, что всякий раз, как возникает потребность ударить словом тот легкомысленный, слепой и безбожный уклад жизни самодовольных и пресыщенных людей, ниоткуда не почерпнуть нужного слова, кроме Псалтыря и Пророков! «Им нет страданий до смерти, и крепки силы их;

в трудах человеческих их нет, и вместе с прочими людьми они не принимают на себя ран! Оттого гордость, как ожерелье, обложила их; и дерзость, как наряд, одевает их. Выкатились от тука очи их, и бродят помыслы в сердце их! Надо всеми издеваются, разглашают клевету, говорят свысока. Поднимают до небес уста свои, и язык их разгуливает на земле! Туда же обращается народ Божий и пьет воду полною чашею. Дочери их удобрены, преу крашены, точно какие храмы. Сердце их суетно, отверстый гроб — гортань их! Я отпустил их по начинаниям сердец их, и вот они блуждают, каждый путем своим, по похоти сердца своего...»

13* 387


«В мыслях у них, что дома их вечны, и что жилища их в род и род, и земли свои они называют своими именами. Человек, попавший в почести, перестал понимать, приложился скотам несмысленным и уподобился им».

Ни от кого другого, как из библейского еврея заимствовали слово и понимание наши староверы, народные мудрецы и все, убегавшие от «счастливых мира», когда видели и другим указывали, что легкомысленный быт и уклад жизни, на первый взгляд, такой «невинный», совсем не невинен — он был всегда и пребывает убийцей человека в человеке! Он несет в существе своем убийство, ибо он воспитывает нечувствие, сначала нечувствие к тому, что есть кругом, потом нечувствие к своим собственным поступкам и к их значению для братьев; наконец поругание, ненависть и смерть всем иным, кто не с ними и может служить для них живым обличением! И уж во всяком случае обличение библейского еврея «счастливых мира» глубже, проницательнее и бесконечно серьезнее, чем все Грибоедовско-Салтыковские разглагольствования! И вот вдруг, так неожиданно, Гершензон (идейно столь близкий библейскому еврейству!) находит такие мягкие, добрые, снисходительные тона, восстанавливая по отрывкам и памяткам ту шумно-бесшабашную жизнь глупо-горделивых, так чуждых ему людей! Конечно, это не сочувствие по интимному сродству, не идеализирование со стороны «своего» человека, как у Л. Н. Толстого! Ни в коем случае это не примирение и «терпимость» на противно-французский манер!

Это — настоящая человеческая мягкость, дающаяся углубленным пониманием и раскрывающая человеку, что за законом заслуженного собеседника и справедливости следует, превышая его и господствуя над ним, закон Милосердия. С точки же зрения закона Милосердия открывается опять и опять, что если хочешь приблизиться к постижениям тайн жизни, не прикасайся к испытанию добра и зла. Как искони, так и теперь, и всегда херувим преграждает дорогу к Древу Жизни, как только возьмет на себя человек судить с точки зрения испытания Добра и Зла! Всего хуже, — и хуже легкомыслия, — если людям представляется, будто они поняли Добро и Зло, то, что могут судить жизнь и людей со стороны их добра и зла! И это тоже ведь мысль Торы и Пророков! Ну, еще раз великое спасибо за «Грибоедовскую Москву». Я писал Вам это благодарственное письмо с перерывами 4—9 апреля. Была у меня за это время Лена. Просила передать Вам ее привет. Мой привет Вашим и Грише.

Ваш Л. У.

388


21 апреля 1930

Дорогая Фаня, я только что прочел Ваше письмо и хочу, не откладывая, ответить Вам.

Если бы работа по биохимии мозга в Комакадемии п втянулась в серьезное русло, то есть тут запахло бы серьезной наукой, то я, конечно, предпочел бы для Вас Комакадемию. Это было более сродным делом для Вас — настоящая теоретическая наука, смотрящая вглубь. Беда в том, что искусственное «разведение науки», которое пытаются устроить руководители Комакадемии, не очень обещает, что оно встанет более или менее на торную дорогу. Ведь во всяком серьезном деле нужна традиция, спокойное укоренение в почву: и для этого нужно время, да и не мало «счастливых условий», которые начинаешь учитывать и оценивать лишь потом, post factum, когда дело начинает себя фактически оправдывать. О Центральном институте труда надо признать, что тут дело «будет давать меньше душе», но зато там Кан, и это сразу заставляет отнестись к делу серьезно. Иосиф Львович Кан мой хороший приятель, самый близкий из всех русских физиологов к нашей школе, понимающий ее глубоко и склонный работать в ее направлении. Прошедшим летом он работал у Хилла12. Человек свежий, очень образованный и глубоко вдумывающийся. Кроме всего, человек очень симпатичный. Таким образом, узнав из Вашего письма о том, что в ЦИТе ведет дело Иосиф Львович, я совсем уже по-новому пересматриваю вопрос о возможности Вашей работы там. Ведь зацепившись за Кана, Вы могли бы потом сменить специально «цитовские» темы на строго научные под руководством этого энергичного и полносильного ученого (молодого!). Надо все пересмотреть и переоценить еще и еще раз!

Но во всяком случае, когда только почувствуете, что достаточно отдохнули нравственно и физически в уюте у мамы, немедленно сбрасывайте свой аристократизм и принимайтесь действовать с упорством и настойчивостью обыкновенного смертного! Я бы посоветовал Вам пойти к Кану и совсем просто поговорить с ним о том, что нужно Вашему «нутру», «нутряному человеку», — в какой степени можно надеяться выбиться в ЦИТе на чисто научную дорогу. Впрочем, я боюсь давать такие советы, — это дело Вашего чутья. Одно могу сказать, что Иосиф Львович человек очень хороший и работать с ним для Вас будет хорошо и полезно. Мне бы хотелось, чтобы Вы вышли под его руководством на Варбурго-

389


^ Мейергофо-Хилловскую дорогу!13 Если будет нужно, я могу и написать Кану о Вас. Только узнайте в точности, тот ли это Кан, которого я имею в виду. Мой Кан — старший ассистент и, кажется, доцент 1-го МГУ, и как упомянуто, прозывается «Иосифом Львовичем». Жил он где-то в Басманных, сейчас точного адреса не помню; это уже Вы узнайте, пожалуйста. Прогулкам по московским переулкам я очень сочувствую. Если у Вас Drang nach Osten 14, то у меня он скорее в переулочек: так бы и встал на постоянный якорь в какой-нибудь Старо-Московский или Ярославский переулочек, чтобы доживать там оставшиеся годы с книгами: дорабатывать, приводить в порядок, дописывать недоработанное и недописанное.

Но этакая идиллия возможна была бы лишь при чувстве, что кругом народ, если уж не «счастлив», то по крайней мере, не мучается, не страдает, располагает собой, не обманут, идет к тому, что ему действительно нужно.

Извещением о Н. П. Резвякове 13 я немного огорчен. Говоря аристократическим языком, «энтелехия» русского интеллигента, в конце концов, лакейство. Ну кого он собрался радовать, чей взор ласкать, кому потрафлять-то, что облакеился на старости лет? Глупенький старичок? Пригласить И. С. Беритова 16 в Комакадемию я советовал руководителям давно, и это будет хорошо, если они решаются. Если не Беритова, которого они почему-то опасаются, то Ю. В. Фольборта17, которого я рекомендовал им в январе этого года.

Ну пока, простите. Поклон мой Вашим. Пишите.

Преданный Вам ^ А. Ухтомский.

26 мая 1930

Дорогая Фанечка, как Вы живете? Как Ваша работа в Комакадемии? Поехали ли Вы на Харьковский съезд? Как вообще Ваши дела?

А у нас: как много перемен пронеслось мимо нас со средины марта и за пасхальные недели! В средине марта скончалась моя двоюродная сестра Елизавета Александровна Ме-лентьева, доживавшая здесь около своего старшего сына в качестве пенсионерки — матери трех сыновей, погибших во время гражданской войны. Затем, вскоре после Пасхи, скончался мой милый сосед и приятель Вл. Дан. Заленский. Наконец на этих днях мы хоронили Юрия Александровича Филипченко 18, оборвавшегося неожиданно в расцвете рабо-

390


ты и только что засеявшего на лето поле опытной пшеницы по заказу Ленинской академии. Оба последние покойники — мои товарищи по выпуску из Университета, товарищи по студенческой работе в Университете, начиная с совместной подготовки к кристаллографии на 1 курсе.

Вот эти три смерти заставили пронестись пред памятью далекое прошлое, начиная с юности. С сестрой Лизой я познакомился, когда мне было лет шесть: она тогда приехала молоденькой девушкой из Женевы, где воспитывалась, к своему старому отцу, моему дяде, доживавшему одиноко в Рыбинске. С тех пор долгое время моя жизнь соприкасалась с лицом Лизы, которую очень любила воспитывавшая меня тетя. Отдаленно вспоминаю мои детские впечатления от треволнений, происходивших в связи с выходом Лизы замуж, потом грубого и такого чужого человека — ее мужа;

потом появление ее сыновей, потом кончина ее отца, потом ее приезды ко мне в Корпус, потом наше, общее с нею, присутствие при кончине тети Анны.

С Влад. Данил. Заленским связывало меня очень многое, в особенности после 1918 года. Прежние студенческие связи укреплялись и развивались, благодаря такому близкому сожительству, когда мой кабинет и его кабинет разделялись всего лишь тоненькой стенкой, через которую мы перестукивались и переговаривались. Он был человек очень принципиальный и не приспосабливающийся. Поэтому ему было трудно среди зоологов, издавна составлявших одну компанию и систематически проводивших только угодных им людей. Очень честный по натуре, так сказать, несгибаемый человек, Заленский шел своим путем, не заискивая у тех, кто задавал тон, и не приплясывая под этот тон. Оттого его постоянно обходили и отнимали у него то, что могли, и скудоумные сверстники, вроде Догеля 19, оказывались далеко впереди его. В настоящем году на него посыпались беды, точно из рога изобилия. Вновь назначенная ассистентка повела интриги, доводившие дело до проверки его деятельности. Очень уменьшилось жалование. Истрепанное за прежние годы сердце не выдержало и Вл. Дан. скончался от паралича сердца в клинике Ланга 27 апреля. Очень курьезно было смотреть, что врачи вскрывали его мозг и внутренности, чтобы «как-нибудь объяснить себе неожиданную смерть». Простому здравому наблюдателю было ясно, что человек затаскан сверх сил, едва ходит, и малейшего толчка достаточно для того, чтобы все это оборвалось.

Ю. А. Филипченко выступал на съезде зоологов в Киеве, был очень подавлен общим настроением съезда, чувствовал

391


недомогание еще в Киеве и уехал оттуда с братом ранее окончания заседаний. Говорили, что у него грипп. Вернувшись сюда, он принялся сеять опытную пшеницу в Петергофском Ест<ественно>-научн<ом> Институте, сеял в течение трех дней, причем в последнюю ночь, проведенную в Петергофе, жаловался на бессонницу, а в следующий день почти все время сидел, жалуясь на слабость и головную боль, и более наблюдал за посевом, чем сеял сам. В этот день в Институте должна была быть «комиссия по чистке». На ее заседание Ю. А. не пошел, а уехал в Ленинград. Потому что к вечеру температура поднялась у него выше 38,5 градусов. Это было 17 мая. А в ночь с 19 на 20 мая он скончался от стрептококкового менингита. Очевидно, произошло всасывание гриппозной инфекции по нервным стволам в направлении головного мозга. Вы знаете, с покойником я не был близок, — он был человеком других настроений и доминант, притом очень самоуверенный и самодовольный. Он не понимал и осуждал мое сотрудничество с коммунистами. В свою очередь, я не терпел в нем фарисейское самодовольство и самоуверенность безапелляционных суждений о прошлом и настоящем, при вполне очевидном незнании и непонимании прошлого и настоящего.

Хороший зоолог, прекрасный работник в области генетики, он был совершенно необразован и по-детски малосмыс-лен во всех прочих областях, что не мешало ему высказываться с совершенной категоричностью по каким угодно вопросам. Это было для меня очень противно, и я не скрывал этого. Независимо от всего этого утрата Ю. А-ча — чрезвычайное лишение для Университета и для Петергофского Института.

Ну, а как Вы? Что делаете и как предполагаете провести лето? Передайте мой привет (поклон) маме и семье Вашей сестры.

Кланяйтесь также Н. П. Резвякову.

Жму Вашу дружескую руку. ^ А. Ухтом.

15 июля 1930

Дорогая Фанечка. Со мною вышел скандал, и оттого я так долго Вам не пишу и не отвечаю невежливейшим образом на письма. Дней уже двадцать тому назад, собираясь в Университет на заключительную лекцию отъезжающим студентам, я грохнулся в обморок, а потом довольно тяжело забо-

392


дел с подъемом температуры до 40,2. Это произвело довольно большой переполох, так как у людей не остыло еще впечатление от неожиданной смерти моих товарищей по студенчеству и по дальнейшей службе на факультете: Заленского и филипченко. Собственно, было бы наиболее остроумным и находчивым с моей стороны последовать за ними, и люди настроились на ожидание такого остроумия с моей стороны. Но дело зависело не только от моего желания остроумия, а еще от «независящих причин», и поэтому ансамбль нарушен, и я вот поправляюсь и могу наконец написать Вам. В конце кондов заболевание оказалось рожистым воспалением правой ноги. Откуда я заполучил эту вещь, не могу догадаться. Это ведь стрептококки особого вида, так называемые стрептококки Фенисона. Впрочем, всяческих инфекций вокруг нас — в трамвае, на улице, в университете — сколько угодно. Нога моя еще не оправилась, но я теперь могу сидеть у письменного стола, чего не мог делать еще несколько дней назад: опускание ноги вниз вызывало в ней значительную боль, которая теперь гораздо меньше, при всем том, что в области икры держится очень упорный инфильтрат, краснота и опухоль, а спереди на голени — гнойник. Вчера я получил от Вас книжку Короленко, за которую приношу Вам сердечное спасибо и самое теплое рукопожатие. Эта посылочка меня очень тронула. Буду теперь подробно читать и размечать этот важный этнографо-психологический материал, собранный таким тонким и чутким наблюдателем, как покойный писатель. Что сказать Вам по поводу Комакадемии? Я могу, в сущности, говорить лишь о моей «интуиции», ибо каких-либо точных данных у меня нет. А если доверять моему чутью и интуиции, то мне кажется, что прием Вас в Комакадемию возможен и не труден при настойчивости с Вашей стороны. Стучитесь в двери, толкитесь, не опускайте рук: «всяк бо просят приемлет, и толкущему отверзется». Тут нужна вера, темперамент и настойчивость, дабы и люди наконец поверили Вам, что Вам нужно там быть по смыслу вещей! Во мне ка кая-то внутренняя убежденность, что Вас примут туда при настойчивости. А Вам мой совет опять и опять: из Ваших еврейских черточек некоторые нужно позатормозитъ, тогда как другие усилить! Аристократизм надо ослабить до крайности, а энтузиазм и настойчивость надо очень усилить! Очень желаю Вам, чтобы Вам удалось овладеть собою в этих направлениях. Это серьезное дружеское пожелание мое Вам! Сейчас я позволяю себе заниматься вкусными для меня вещами. Читаю по утрам, пока мысли свежи, работы по теории чисел. Это удивительная область, где математика соприкаса-

393


ется вплотную с философией. Меня влечет в эту область очень давно, с Академии; мои искания касательно физиологических доминант связаны с устремлениями в эту прекрасную область. Но вот несчастие: самым-то главным и вкусным приходится заниматься урывками, пользуясь, например, счастливым случаем, когда болен или в тюрьме, и благодаря этому — свободен от требований присутствовать на разных «заседаниях» и «говорениях»!

Ну пока, до свидания. Жму крепко Вашу добрую руку, еще и еще раз желаю Вам бодрости, энтузиазма и настойчивости и прошу передать мои самые сердечные приветы Вашей маме, зятю и сестре.

Надежда Ив-на на днях уезжает в Рыбинск, а пока шлет Вам низкий поклон. Гришу целую.

Преданный Вам ^ А. Сугорский

20

10 ноября 1930

Дорогая Фаня, наши взаимные корреспонденции, видимо, встретились и разъехались где-то по Николаевской дороге! Я отправил Вам книгу с нашими работами, и по-видимому в то самое время, как моя книжка достигла Ваших рук, я получил Ваше письмо с известием о болезни Вашей мамы. Я слышал за несколько дней перед тем о болезни Вашей мамы и собирался написать Вам, но пока что отправил только книгу. Я знаю, что для Вас Ваша мама самый близкий человек, самый близкий друг Ваш; вот такой, каким была для меня тетя Анна. Поэтому я чувствовал, что Вы страдаете в самых важных Ваших уголках сердца и ума. А теперь с Вами большая радость — возвращение к Вам дорогой старушки, выздоравливающей и бодрой. Приветствую Вас крепко и желаю, чтобы подольше, подольше сохранилась Вам мама.

Жму Вашу хорошую руку от души. Передайте, пожалуйста, мой поклон маме, а также Вашему зятю с сестрой и Грише.

Могу Вам рассказать, что у меня, по симпатии, было кровоизлияние в области глаза, только главный фокус его был не в глазном яблоке, а на нижнем веке левого глаза с распространением на внешний угол роговицы. Перед этим я чувствовал какую-то неловкость в левом глазу, какое-то раздраженное состояние его. Затем Кирзон в Университете спросил, что за пятно у меня на левом веке? Посмотрев в зеркало, я увидел очень темное пятно во внешней части левого века, как будто оно было закопчено углем. «Да это я ставил утром

394


самовар и, должно быть, запачкался углем», — сказал я и стал стирать пятно, сначала слюной, а потом водою. Но, к удивлению, пятно не сходило и теперь, присматриваясь, я увидал, что оно темно-синее, как от кровоподтека при синяке, а кроме того, от него было уже темно-красное продолжение внутри глаза, на веке и роговице. Тревожиться по этому поводу у меня не было времени и я продолжал работать. Пятно было еще таким в следующие дни. Единственное мероприятие, которое я сделал, заключалось во временном прекращении ночных занятий. Ощущение раздражения в глазе постепенно прошло, а через несколько дней и пятно рассосалось. Дело шло, по-видимому, о кровоизлиянии под покровами вследствие нарушения правильного кровообращения в глазе. Был я очень тронут, получив от Вас памятку — нож для разрезания бумаги работы милых мне кустарей. Памятка эта у меня на письменном столе. Спасибо за нее! Рад за Вас, что Вам все-таки удалось устроиться около научно-исследовательского дела. Думается, что Вы сможете здесь развернуться! От всей души желаю Вам этого!

Прочитайте работы, которые я Вам послал, и скажите свое впечатление, то первое интуитивное впечатление, которое получится сразу. Оно ведь часто бывает самое верное! Сегодня я получил оттиск работы Н. П. Резвякова о «декре-ментном проведении». Не знаю, как это у него получилось, но он стал защищать теперь во всю силу декрементное проведение, и притом так, что как будто бы оно необходимо для объяснения парабиоза! А это свидетельствует о том, что то, что он понимал в парабиозе, внезапно им утрачено! И именно теперь особенно досадно это опрометчивое выступление Резвякова, когда нужно нарочито четко выявить, что теория парабиоза ни в каком декременте не нуждается, сходясь в этом отношении с новыми данными американцев и японцев , но в то же время не допускать и искусственного теоретического схематизма этих последних. Оставлять Резвякова без узды и надзора, как оказывается, совершенно нельзя! Напортил и Магницкий со своим изложением вопроса о хро-наксии при парабиозе. Как было бы хорошо, если бы они просто получили факты, не пускаясь в их логическую обработку и толкование! Видаете ли Вы их? Вы спрашиваете, кого я видал из старых друзей? У меня бывает П. А. Киселев, Л. М. Шерешевский, М. В. Кирзон, Ю. Френкель, недавно была Л. Бронштейн, сообщившая о болезни Вашей мамы. Бывает Е. Жуков, изредка Айрапетьянц. Ну, вот и все! По осени была два раза Ваша подруга Коган. Надежда Ива-395


новна недели три тому назад возвратилась с Волги и вступила было в свои хозяйственные дела, но захворала гриппом и теперь сидит дома, ибо я держу ее в блокаде. Она просит передать Вам низкий поклон и привет. Еще раз крепко жму Вашу руку и прошу передать мой привет Вашим.

Преданный ^ А. Ухтомский.

Р. S. Вася отнесся очень серьезно к моему вопросу, кланяться ли Вам от него, и что-то сказал. Я до сих пор не очень разбираюсь в его речах. Но склонен понять его ответ положительно. Итак, он Вам кланяется.

10

9 марта 1931

Дорогая Фаня, я от души тронут Вашей милой памяткой, которая вчера получена мною. Если можно за это благодарить, то я благодарю Вас за Вашу чуткость, с которой вспомнили Вы обо мне по поводу, данному Вам покойным Рябуш-киным21. В самом деле, у меня много общего с ним и притом в такой основе, которая не передается словами и рассуждениями, а просто чувствуется как наличность, как органический склад. Такие картины его, как «В деревне», «На московской улице», «Купеческая семья 17 века», — глубоко отзываются во мне, вот так же, как старо-русская песня или старо-русский лес, где он еще сохранился. Надо сказать, что и текст Ростиславова написан приятно, хотя и носит в себе черты «развинченности», свойственной профессионалам-художникам, когда они пробуют высказаться на более или менее общие темы. Я лично очень люблю следить и слушать, как философствуют именно такие люди, не мнящие себя и не имеющие основания мнить себя профессиональными философами. Это бывает обыкновенно поучительнее и интереснее, чем чеканно-осторожная воркотня профессионалов-систематиков, гнущих «по обязанности» в определенную сторону. Художник философствует по вдохновению, с налета («кустарно», как теперь говорят), и оттого, при всей развинченности его речи, ему удается подметить и указать подчас такие черты правды, которые закрыты «премудрым и разумным века сего».

Ростиславов подметил и подчеркнул то интимное, внутреннее требование, которым жил Рябушкин: изгнать раз и навсегда, как проказу и чуму, смотрение на народ и его исторический быт «сверху вниз», — как к чему-то низкому, к чему в лучшем случае можно «снисходить», но уж никак

396


де «учиться» у него так называемому «образованному» субъекту. В отношении Рябушкина к реальному народу есть место улыбке и очень большому огорчению, но совершенно нет места анекдоту или подлому снисхождению, — это потому, что главенствует серьезное и органическое уважение, и еще потому, что он в своих картинах говорит к народу: «Ты мой отед и брат», но не пытается говорить «о народе» в третьем лице для какого-то своего, постороннего для народа, круга. В своих картинах и в своем творчестве Рябушкин и собеседует с народом же, и к народу своему обращает все свое задушевное! А знаете: хорошо вообще, пока мы способны относиться к человеку как к «ты», во втором лице, как живому другу и собеседнику (alter ego); но дело плохо, когда с известного момента заговорили о «нем», т. е. начали относиться к нему в третьем лице, как «он». Он стал с этого момента чужой, внешний для нас, и с этого момента стали судить о нем, судить его, обращаясь к какому-то новому «ты»! Это очень серьезный перелом! У Рябушкина в отношении его к родному народу перелома этого не было; и этого мало: он как бы убеждает других в том, что перелома этого надо опасаться и избегать как инфекции! Далекий мой пращур Василий Иванович, изображенный Рябушкиным в бою с татарами, казнен потом на Москве в 1488 году Иваном III.

Еще раз спасибо за эту хорошую памятку. Получили ли Вы Сборник петергофских работ? Отчего не писали так долго? У меня были только отрывочные сведения о Вас, и жаль было, что не знаю о Вас от Вас! Передайте, пожалуйста, мой привет Вашей маме и зятю с его семьей. Очень был бы благодарен Вам, если бы написали подробно о своей жизни, исканиях и перспективах. Видели ли Резвякова? Я слышал, что он получил профессуру в Воронеже. Если это верно, я очень рад. У меня очень тяжело болела Надежда Ивановна и едва не умерла. Теперь она очень устает и не может набраться сил, потому что приходится мучиться с очередями. Она просит передать Вам самый теплый привет и поклон. Часы у нее стоят все так, как Вы поставили. Жму Вашу руку. Преданный Л. Ухтомский.

Вот, кстати, просьба, с которой обращусь к Вам. Узнайте мне, пожалуйста, имя и отчество научного сотрудника физи-олог<ической> лаборатории Комакадемии В. Я. Княжева. Инициалы, как видите, мне известны, а далее, что за ними кроется, не знаю. Между тем, он мне пишет, а отвечать без имени и отчества очень неловко!

Пожалуйста, узнайте и сообщите мне! А. У.

397





оставить комментарий
страница11/21
Дата23.01.2012
Размер6,29 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   21
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

наверх