Н. Я. Кузнецову icon

Н. Я. Кузнецову


Загрузка...
страницы:   1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   21
скачать
А. УХТОМСКИЙ

ДОМИНАНТА ДУШИ

ИЗ ГУМАНИТАРНОГО НАСЛЕДИЯ

«РЫБИНСКОЕ ПОДВОРЬЕ» 2000


Составление, подготовка текста и примечания Л. В. СОКОЛОВА, Г. М. ЦУРИКОВА, И. С. КУЗЬМИЧЕВ (при участии О. В. ИВАНОВОЙ)


СОДЕРЖАНИЕ

От составителей 5

БИОГРАФИЧЕСКИЕ МАТЕРИАЛЫ И РАБОТЫ СТУДЕНЧЕСКИХ ЛЕТ

Автобиография 8 Родословная 11 Значение легендарной поэзии в древнерусской литературе и жизни 15 Национальное обособление христианских народов и историческая

задача церкви 37 Страничка из прошлого (1905) 50

^ НАУЧНЫЕ СТАТЬИ И ФРАГМЕНТЫ

Об ) словиях открытия научных истин по Джемсу 55 О рефлекторном аппарате 57 Рефлекторная природа познания 63 Организм — подвижное равновесие деятельных процессов 65 Организм как интегральное целое 69 О хронотопе 77 Об инстинктах 81 Ответы на записки после доклада 100 Из лекций для студентов 113 Больной вопрос 118 Из статьи «XV Международный конгресс физиологов» 126 О памяти 130 По поводу книги А Д Сперанского «Элементы построения теории

медицины» 132 Н Е Введенский 139 Великий физиолог 145 Из работы «Университетская школа физиологов в Ленинграде за

20 лет советской жизни» 153 Что такое память 161 И М Сеченов в Ленинградском университете 164

Г-ну Шелекову................................................................................. 326

Н. Я. Кузнецову ..............................................................................329

А. И. Мякутину...............................................................................337

Стефану Алексеевичу ....................................................................... 352

Ф. П. Савостину.............................................................................. 35 7

Вениамину, митрополиту Петроградскому и Гдовскому........................359

С.М. Доброгаеву............................................................................. 36 2

Н. Н. Малышеву ............................................................................. 366

Ф. Г. Гинзбург.................................................................................369

Е. А. Макаровой .............................................................................. 435

^ ВОСПОМИНАНИЯ ОБ А. А. УХТОМСКОМ

А. А. Золотарев ............................................................................... 439

А. В. Казанская ............................................................................... 459

Ф. П. Некрылов..............................................................................488

Э. TIT. Айрапетьянц.......................................................................... 491

И. А. Аршавский .............................................................................514

Е. И. Бронштейн-Шур...................................................................... 530

Л. Н. Вострецова............................................................................. 536

Ц. К. Гавурина................................................................................540

П. И. Гуляев...................................................................................543

В. В. Ефимов..................................................................................547

Ε.Α. Скрябина................................................................................ 553

С. А. Косилов.................................................................................. 560

М. Г. Цыбина-Рейс...........................................................................566

М. В. Кирзон ..................................................................................572

^ М. И. Прохорова ............................................................................. 585

С.Е. Рудашевский........................................................................... 595

М. В. Юдина...................................................................................600

С. В. Миропольский ........................................................................602


Ухтомский А. А.

Доминанта души: Из гуманитарного наследия. — Рыбинск: Рыбинское подворье, 2000. — 608 с.

Сборник «Доминанта души» состоит из пяти разделов и наряду с архивными биографическими материалами включает в себя прежде не публиковавшиеся научные статьи и фрагменты, касающиеся гуманитарных и философских проблем, письма разных лет, заметки, оставленные академиком на полях книг из личной библиотеки, а также воспоминания об А. А. Ухтомском его друзей, учеников и коллег, представленные в таком объеме впервые. Книга, адресованная всем, кто интересуется историей русской науки и культуры, завершает работу составителей, ранее подготовивших сборники А. А. Ухтомского «Интуиция совести» (СПб., 1996) и «Заслуженный собеседник» (Рыбинск, 1997).

ISBN 5-85231-090-5

© Л. В. Соколова, Г. М. Пурикова,

И. С. Кузьмичев. Составление.

Примечания. 2000 г. © О. В. Иванова. Заметки на полях (разд. 4).

Составление. Примечания. 2000 г. © Издательство «Рыбинское подворье».

Оформление. 2000 г.


^ ОТ СОСТАВИТЕЛЕЙ

Имя Алексея Алексеевича Ухтомского (1875—1942) не только навсегда останется в истории российской физиологии вместе с именами И. М. Сеченова, Н. Е. Введенского и И. П. Павлова, но и по праву встанет в ряд имен русских православных мыслителей, заявивших о себе на рубеже XIX и XX веков. Будучи энциклопедически образованным, питая склонность смыкать в едином процессе исследования проблемы духовные и естественнонаучные, Ухтомский воспринимал окружающий мир (во всем объеме всемирной истории) как целостную саморазвивающуюся данность, неподвластную людскому произволу. Он создал стройную концепцию поведения человека, разработанную на стыке различных наук, сформулировал общий принцип работы нервных центров — принцип доминанты, «эмпирический закон, вроде закона тяготения», — и немаловажную роль в обосновании этой концепции сыграло религиозное сознание.

Творческое наследие Ухтомского, помимо его трудов по физиологии, включенных в академическое Собрание сочинений (тт. I—VI, 1950—1962), содержит богатые материалы, касающиеся философии, богословия, истории культуры, а также обширную переписку. О чем бы Ухтомский ни рассуждал — о космологических доказательствах Бытия Божия или биологических предпосылках религиозного опыта, об истоках старообрядческой «народной веры» или психологии русского бунта, о церковном искусстве или «мировых траекториях», уносящихся в «темную мглу предстоящей истории», — на всем лежала печать его мощной и самобытной мысли, неизменно обращенной к живому человеку, к «заслуженному собеседнику», и отвечавшей строгому нравственному императиву.

Кардинальные философские идеи Ухтомского, касающиеся существования и поведения человека в природном мире, резко противоречили социальным и моральным догмам советской эпохи и не были ею эффективно востребованы. Не поняты они в должной мере, к сожалению, и сегодня. Неслучайно именно гуманитарные устремления Ухтомского прежде всего попали в орбиту нашего внимания, когда -в конце 80-х годов мы принялись обследовать его (плохо сохранившийся и разрозненный) архив. Мы бесконечно признательны Иде Исааковне Слонимской и Федору Петровичу Некрылову, ныне покойным ученикам Ухтомского, благословившим нас на эту долгую и кропотливую работу, в результате которой удалось подготовить и издать сборники Ухтомского «Интуиция


совести. Письма. Записные книжки. Заметки на полях» (Петербургский писатель, 1996) и «Заслуженный собеседник. Этика. Религия. Наука» (Рыбинское подворье, 1997). Настоящий, третий по счету, сборник «Доминанта души. Из гуманитарного наследия» подводит итог многолетних усилий, сводившихся к тому, чтобы сделать архивные материалы Ухтомского достоянием гласности в России и за

границей.

Сборник «Доминанта души» состоит из пяти разделов. В первый вошли биографические свидетельства и статьи студенческих лет (когда Ухтомский в 1896— 1898 годах учился в Московской духовной академии). Эти ранние статьи, затерявшиеся в специальных журналах (так же, как курсовая работа и богословская диссертация, опубликованные в сборнике «Заслуженный собеседник»), дают наглядное представление о мировоззренческих истоках Ухтомского и помогают Понять его дальнейшую духовную эволюцию.

Во втором разделе сосредоточены статьи и фрагменты общенаучного характера, где так или иначе затрагиваются проблемы этические и философские. Идеи Ухтомского о доминанте, о хронотопе, о памяти, об инстинктах (и другие) предстают здесь как идеи универсальные, методологически значимые и для естественных, и для гуманитарных дисциплин. Фрагменты, тезисы, конспекты, ответы Ухтомского на вопросы после докладов в этом разделе либо публикуются впервые, либо перепечатываются из давних малотиражных изданий. С теоретическими выкладками тут соседствуют статьи и отрывки из фундаментальных работ по истории физиологии в России, а также принадлежащие перу Ухтомского портреты И.М. Сеченова, Н. Е. Введенского и И. П. Павлова, на опыт которых он опирался постоянно.

Третий раздел сборника «Доминанта души» — заметки, оставленные Ухтомским на полях книг из его личной библиотеки (часть ее хранится в Физиологическом институте его имени при С.-Петербургском университете, другая — в мемориальном Доме-музее в Рыбинске). Эти спонтанные записи не обязательно впрямую связаны с тем или иньм прочитанным текстом, они самодостаточны, порой автобиографичны. Компонуются они в основном по условно-тематическому принципу (как и в сборниках «Интуиция совести» и «Заслуженный собеседник), за исключением последнего подраздела, где составитель О. В. Иванова расположила заметки с точной привязкой к книжным страницам, на которых они запечатлены.

Четвертый раздел — письма Ухтомского. В его концепции человека особое место занимает общение людей друг с другом, а потому и «мысленное собеседование», переписка с рыбинскими друзьями и университетскими коллегами, с лицами церковными и, может быть, в первую очередь с учениками была для Ухтомского органичной потребностью. Существенный массив писем, доступный нам на тот момент, был представлен в сборнике «Интуиция совести», тем не менее розыск и обработка эпистолярного материала продолжались, что привело к новьм находкам, в частности, появилась возможность напечатать теперь двадцать шесть писем Ухтомского к его


ученице Ф. Г. Гинзбург. Близко связанные с известными письмами Ухтомского к ее подруге Е. И. Бронштейн-Шур, они представляют собой ценнейший документ, повествующий о его деятельности и настроениях с конца 20-х по начало 40-х годов.

Завершают настоящий сборник воспоминания об Ухтомском. В большинстве своем они написаны его учениками и сотрудниками по просьбе Ф. П. Некрылова к столетию со дня рождения их учителя (1975) и напечатаны в книге «А. А. Ухтомский в воспоминаниях и письмах» (С.-Петербург, изд-во СПбГУ) лишь в 1992 году. Нами в определенных случаях мемуарные зарисовки тех же авторов, например, А. А. Золотарева, даются в первоначальных, не купированных вариантах с необходимыми примечаниями; в других воспоминаниях, напротив, были сокращены пространные цитаты из неизвестных в то время, а теперь опубликованных полностью текстов Ухтомского. Некоторые воспоминания (С. В. Миро польского, Е. А. Скрябиной, С. А. Косилова, М. Г. Цыбиной-Рейс), организованные Ф. П. Некрыловым, увидят свет впервые. Сборник 1992 года (по всем признакам — издание скорее репринтное) имел тираж всего 519 экземпляров, распространялся в узком кругу специалистов, так что повторная публикация части его материалов, на наш взгляд, оправдана.

Сборники «Интуиция совести» и «Заслуженный собеседник» были снабжены обстоятельным научно-справочным аппратом, содержавшим вступительные статьи к каждой книге, послесловие ко второй из них, примечания, расположенные в конце каждого тома, краткий словарь имен и терминов. В сборнике «Доминанта души» мы ограничились краткой вступительной заметкой и затексто-выми (в основном текстологическими и библиографическими) примечаниями, — отсылая заинтересованного читателя к указанному аппарату.

Все три книги — «Интуиция совести», «Заслуженный собеседник» и «Доминанта души» — видятся нам звеньями цельного издания, которое готовилось под диктовку обстоятельств, по мере обнаружения новых архивных материалов, что не могло не сказаться и на составе, и на структуре этих книг, но главную свою цель, поставленную в конце 80-х годов, мы считаем достигнутой. Мы сделали, сколько успели и смогли. Надеемся, что в будущем, когда встанет вопрос о подготовке полного академического собрания сочинений Ухтомского, — а это уже сейчас в высшей степени актуально! — наш опыт будет небесполезен.


^ БИОГРАФИЧЕСКИЕ МАТЕРИАЛЫ И РАБОТЫ СТУДЕНЧЕСКИХ ЛЕТ

АВТОБИОГРАФИЯ

Алексей Алексеевич Ухтомский родился 13 июня 1875 г. в сельце Вослома Арефинской волости Рыбинского уезда Ярославской губернии в семье землевладельца Алексея Николаевича Ухтомского и его жены Антонины Федоровны, урожденной Анфимовой.

В сентябре 1876 г. взят на воспитание теткою (сестрою отца) Анною Николаевною Ухтомскою, которая была главною воспитательницею и спутницею вплоть до ее кончины в 1898 г.

Среднее образование окончил в Нижнем Новгороде, в кадетском корпусе, который закончил в 1894 году. Очень глубокое воспитывающее влияние испытал здесь со стороны превосходного преподавателя и даровитого математика Ивана Петровича Долбни, впоследствии известного профессора Горного института.

В 1894 г. поступил в Московскую духовную академию, в которой занимался теорией познания и историческими дисциплинами.

Кандидатская диссертация поставила настоятельно на очередь ближайшее изучение физиологии головного мозга, нервной деятельности вообще, а также физиологии поведения.

В 1899 г. поступил в Ленинградский университет на физико-математический факультет для изучения физиологии и подготовительных к ней дисциплин. Ленинград избрал потому, что в это время туда переехал И. П. Долбня, избранный в профессора. В течение года не удавалось зачислиться нормальным студентом, был вольнослушателем, затем с 1900 г. вошел в число студентов.


В 1902 г. начало специализации при профессоре Н. Е. Введенском.

В 1903 г. первая печатная работа по физиологии (Труды IX Пироговского съезда врачей). В том же году напечатал по-немецки «Ueber den Einfluss der Anamie auf den Nerven-Muskel Apparab (Pfluger's Archiv, Bd. 100).

В 1909 г. совместная работа с проф. Н. Е. Введенским над рефлексами антагонистов (Работы Физиологической лаборатории университета, III. 1909).

С 1906 г. зачислен на службу в Физиологической лаборатории Ленинградского университета в качестве сверхштатного лаборанта, потом ассистента при кафедре физиологии.

В 1910 г. главная работа «О зависимости кортикальных двигательных эффектов от побочных центральных реакций» (Диссертация 1911 года). Изучались кортикальные реакции в четырех мышцах одновременно — в двух парах антагонистических мышц (сгибателях и разгибателях) коленных сочленений. Затем те же кортикальные реакции при наличии рефлекторных возбуждений в действующих мышечных парах. Наконец, те же кортикальные реакции при условии возникновения вегетативных возбуждений в организме.

В этой работе изучалось явление, остановившее на себе внимание автора еще в 1904 г., а именно — торможение кортикальных эффектов локомоции в моменты подготовки и развертывания вегетативных актов, например, дефекации.

Плодом изучения этих явлений в свете учения Sher-rington'a об общем пути и теории торможения по Н. Е. Введенскому были первые зачатки учения о доминанте, развитого потом в 1921 г. и в последующие годы. Эту концепцию стал излагать на лекциях и в практических занятиях приблизительно с 1920-1921 г., выступил с официальным докладом о доминанте впервые в Ленинградском Обществе естествоиспытателей весною 1923 г. по поводу работ, выполненных со студентами летом 1922 г.

На переломе 1923-1924 гг. доклад на II Всесоюзном съезде психо-неврологов и физиологов нервной системы, поддержанный В. М. Бехтеревым и его учениками, выдвинул принцип доминанты как один из основных факторов центральной иннервации. В 1927 г. написана монография «Парабиоз и доминанта» (Издание Комакадемии). Все более стала выясняться органическая связь доминанты с основными установками Н. Е. Введенского в его учении о парабиозе.

С 1922 г стал заведующим физиологической лабораторией Ленинградского университета, приняв ее по кончине Введенского.


В последующие годы разработка механизма доминанты привела к пониманию того, какую роль играет в ней фактор переменной лабильности физиологического субстрата. Это привело к тому порядку понимания, который вылился в докладе 1934 г. «Возбуждение, торможение, утомление» (Физиологический журнал СССР, т. XVII, 1934).

С тех пор и до сих пор выяснение факторов лабильности и значения физиологического интервала составляет главный предмет работы.

С 1933 г. избран членом-корреспондентом, с 1935 г. — действительным членом Академии наук СССР.

Был заведующим Биологическим отделением Ленинградского гос. университета. Состою Президентом Ленинградского Общества естествоиспытателей.

Кроме Университета, преподавал физиологию в Институте Лесгафта, в Психо-неврологическом институте и на Рабфаке Ленинградского университета.

В свое время состоял членом Петросовета VI созыва от рабочих и служащих Ленинградского университета.

Профессор А. ^ Ухтомский 23 января 1938 г.

ПРИМЕЧАНИЯ

Оригинал хранится в С.-Петербургском отделении Архива Российской Академии наук (ф. 749, on. 3, № 31). Печатается по Собр. соч., т. VI, 1962, с. 5-6.


^ РОДОСЛОВНАЯ Из записки, данной кн. Э. Э. Ухтомским

Юрий Долгорукий, В. К. Киевский, Владимирский и Суздальский — 1157.

Всеволод — Димитрий Великий Большое Гнездо, В. К. Владимирский и Суздальский, Ростовский и Ярославский р. 1154-1212.

Константин р. 1185 — 2 февр. 1219. Супруга его в иночестве Агафия.

Св. Василька Константинович Ростовский р. 7 дек. 1209—1238. Замучен татарами. Женат на Марии — Феоду-лии, дочери Св. Михаила Черниговского.

Глеб Белозерский — 13 дек. 1278. Женат дважды: 1) на княжне Феодоре Романовой Голипиной и 2) на княжне Фе-одоре Татарской, дочери Хана Сартака.

^ Михаил женат на княжне Ярославской, дочери Св. кн. Федора Ростиславовича Чермного.

Роман Белосельский.

Василий Сугорский.

Иван Каргаломский.

Иван Ухтомский.

Василиу. Иванович, воевода в Казанский поход 1467 г. Пустозерский 1469.

^ Иван Васильевич Тонка.

Андрей Иванович.

Федор Андреевич.

Борис Федорович жил в Восломе. В 1651 г. постригся в иночество.

Иван Борисович, ж. Аграфена Ивановна Кучецкая.

Данило Иванович — 1716.

^ Никита Данилович. Комиссар Петра I, Преображенского полку.

Иван Никитич, р. 24 февр. 1725 г. в Сырневе, в Преображенском полку капитан. — 1791.

Василий Иванович, р. 2 авг. 1764 — 28 июля 1826 г.

11





Жен. на Екатерине Егоровне Чуровской. В Преображенском

полку.

Николай Васильевич, капитан. Р. 28 апреля 1805 —

21 ноября 1870. Ж. Елизавета Алексеевна Наумова

р. 1809-1876.

Алексей Николаевич, р. 30 окт. 1842—1902. Алексей Алексеевич, р. 13 июня 1875 в Восломе.

ПРИМЕЧАНИЯ

Печатается по оригиналу, хранящемуся в С.-Петербургском отделении Архива Российской Академии наук (ф. 749, on. I, № 146/2). Текст написан рукой А. А. Ухтомского.

Прилагаем составленное Л. В. Соколовой (по заметкам Ухтомского) его генеалогическое древо. Родословие опубликовано: Дворянский адрес-календарь на 1898 г., СПб., 1997. (Некоторые добавления и исправления сделаны на основе исследований сотрудника РГИАХМЗ Г. Б. Михайловой.)

Герб рода Ухтомских

14


^ ЗНАЧЕНИЕ ЛЕГЕНДАРНОЙ ПОЭЗИИ В ДРЕВНЕРУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ И ЖИЗНИ

ι

Легенда — название латинское (legenda — то, что следует читать); в обиходе средневекового католичества так назывались духовные повести о жизни и подвигах святых, употреблявшиеся для чтения в церквах. Впоследствии этим именем назывались все духовные повести, жившие в народе. В эпоху развития национальных литератур Запада в число легендарных типов начали входить герои народного эпоса. Известны западные легенды о Карле Великом, о Сиде, о Людовике Святом и др.

В нашей древней словесности есть цикл произведений, к которым принято применять выработавшееся на Западе название легенды. Впрочем, является сомнение, в каком смысле применимо здесь это название. С одной стороны, первоначальный смысл его на Западе и исторические условия, в которых находилась, наша древняя словесность, располагают понимать под этим названием собственно духовные повести. Но с другой стороны, как на Западе издавна существовала «светская легенда», так у нас было множество «светских» дародных исторических повестей, отличающихся от духов-аых сказаний лишь специфичностью идеалов; это говорит з пользу применения термина «легенда» ко всему обширному циклу народных исторических повестей.

Мы будем понимать под именем «легенды» народно-дсторическую повесть; на «духовную легенду» мы будем смотреть как на специфический вид народно-исторической ювести 1.

Здесь мы представим попытку характеристики легенды 1ерез сопоставление ее с другими типами явлений народного гворчества, имеющими с нею общие черты.

Легенда иногда, по-видимому, приближается к сказке;

1ри известных обстоятельствах ее исторический интерес

15




Герб рода Ухтомских 14


ослабевает, тогда чудесный элемент (постоянный в легендах) в ее фабуле способствует возникновению сказочного интереса положения; в виду такой близости легенды и сказки Порфирьев называет народную легенду с церковным сюжетом — «религиозной сказкой» , а бытовые исторические повести в сборнике Афанасьева3 (легенды, где фигурируют «солдата и «барин») очень напоминают сказки.

Однако легенда (народно-историческая повесть) резко отличается от сказки, и их не спутает народ. Сказка, полная глубокого культурно-исторического смысла в глазах ученого-исследователя, в непосредственных глазах народа всегда является простою «складкой», перенося бессознательно из поколения в поколение в содержании своей сказки драгоценные данные для науки. Сам народ не видел в ней другого интереса, кроме интереса к остроумным, часто поучительным, но всегда (для непосредственного взгляда) произвольным сочетаниям образов и представлений. В легенде, напротив, народ искал и ищет поэтического, но достоверного рассказа о делах времен минувших; народ верит в достоверность легендарного рассказа4, проявляет в нем до известной степени чисто исторический интерес и дает это понять, точно обозначая в своей легенде время, место действия или называя героя повести историческим именем.

Отсюда вытекают два следствия: легенда только тогда сделается в глазах народа сказкой, когда потеряет свою характерную и важную точность в обозначении исторических лиц, времен и мест, вообще, когда она окончательно утратит исторический интерес.

Все народные повести с религиозным содержанием надо отнести к типу исторической повести; их сюжет, священный в глазах народа своею связью с религией, становится для него исторически несомненным.

Исторический интерес легенды питается народным преданием; историческое содержание легенды есть содержание предания. На этом основании в речи, не отличающейся точностью, «легенда» часто смешивается с «преданием»; говорят, что Москва «по преданию» основана на месте имения боярина Кучка, хотя точнее было бы сказать, что «существует легенда» об основании Москвы на месте имения боярина Кучка. Иногда является потребность в более точном различении понятий, и в виду этого мы попытаемся уяснить различие понятий «легенды» и «предания».

Легенда, или народно-историческая повесть, как бы то ни было, есть произведение народной поэзии — явление коллективного творчества. Создание ее предполагает целую

16


историю творческих преобразований ее смысла и содержания. Но под каждой легендой предполагается вполне прозаичное событие. Итак, в легенде заметны два начала: изложение события в его прозаической, физической обстановке и собственно поэтическое выражение этого события. Первое начало — начало, «передающее» нам историческую обстановку события; это начало «преданиям. Второе — собственно народно-поэтическое начало, начало «легендарное^.

«Предание», понимаемое таким образом, есть в сущности понятие отвлеченное. Это есть, так сказать, народная «память», еще не реализованная, но всегда готовая реализоваться в «воспоминании»; в данном случае непосредственнейшей формой воспоминания является народно-историческая повесть, или легенда. Итак, легенда не есть народное предание, но есть реализация народного предания, воплощение его в слове.

Естественно является вопрос — нет ли других способов воплощения в слове предания. О существовании и свойствах этого другого способа можно судить уже a priori.

Мы сказали уже, что за поэтическим рассказом легенды предполагается вполне прозаическое событие. Можно представить себе соответственно и прозаический рассказ, излагающий историю этого события. Такой рассказ должен избегнуть поэтических преобразований, которые неизбежны, если он сделается достоянием народно-коллективной памяти и такого же творчества. Итак, он должен быть рассказом прозаически настроенного очевидца, — рассказы же очевидца могли сохраниться в своем первоначальном виде лишь с возникновением письменности. Первые примеры таких рассказов в летописи, в тех ее местах, где летописец является очевидцем событий, о которых пишет.

Различие между легендарным и собственно летописным рассказом коренится, таким образом, в том факте, что легенда создается и обыкновенно долго живет в устной народной традиции и уже потом заносится иногда в рукописи, тогда как летопись возникает вместе с ее записанием и существует только в письмени. Легенда, как типичное произведение народного творчества, всегда тенденциозна, всегда служит интересу и нуждам своего времени; помимо исторического, так сказать, летописного интереса, она имеет свой собственный, частный — в зависимости от обстоятельств ее появления, жизни и записания. Летописный рассказ более прозаичен, интерес его более отвлечен; летописец весь живет прошедшим, он умеет весь свой интерес отвлечь от настоящей действительности и сосредоточить его на временах, которые

17


описывает. Народ этого еще не умеет; помня в своих преданиях о жизни предков и часто глубоко понимая в своем непосредственном сознании философию этой жизни, он все-таки продолжает вполне жить настоящею действительностью, интересами собственной обыденности. Поэтизируя прошедшее, легенда служит настоящему.

Но оставив в стороне летописный рассказ, надо заметить, что в самом народном творчестве есть способ поэтизирования предания помимо легенды. Он проявляется в так называемой «былине». Прекрасное, выразительное название, которое дал наш народ этому типу произведений, уже само по себе дает видеть, что интерес его тот же этико-исторический, что и в легенде. В действительности мы знаем многие былины, которые по своему сюжету могут служить в то же время интересными легендами; не говоря уже о былинах Владимирова цикла, на заонежскую былину о девяти разбойниках и их сестре, которую они не узнали при встрече и ограбили 5, можно смотреть и как на местную легенду, так как возможно предположить, что сюжет ее есть факт, некогда поразивший народное сознание где-нибудь в этих местах.

Но, совпадая по сюжету с былиной, легенда все же заметно отличается от нее, так сказать, по способу выражения своего сюжета. С внешней стороны об этом можно заключить из того факта, что а) былина всегда поется, всегда имеет форму песни, тогда как историческая повесть очень часто встречается в виде обыкновенного рассказа, и б) «сказителей» былин очень немного 6, — очевидно, былина требует от своего певца особого дарования, тогда как историческая повесть доступна для всякого. Очевидно, интерес народа к былине и легенде различен и, кажется, мы будем близки к истине, подчеркнув это различие интересов так.

В былине интерес народа более идеален: он требует от сказителя прежде всего выражения нравственно-эстетического смысла старины; в былине русский человек ждет не освещения собственных, практических нужд и тенденций, напротив, он хочет уйти от обыденных интересов и погрузиться вместе со сказителем «в высоту ли высоту поднебесную, глу-боту-глуботу Океан-море» — в глубину пережитых веков. Притом, требуя уяснения общего нравственно-эстетического характера события, народ прощает сказителю неполноту и беспорядочность в изложении исторических частностей; видимо, сказитель предоставляет дорисовать историческую картину события или воспеваемого периода самим слушателям; она предполагается известной или в общих чертах7.

В легенде интерес народа более практичен: он ищет в ней

18


освещения собственной современной тенденции. Вероятно, в связи с этой практичностью интереса стоит и историческая точность, которой народ требует от рассказчика легенды, и ввиду усиления легендарного интереса рассказчик старается обрисовать событие как можно полнее и достовернее.

Былины народ лишь слушает из уст сказителей и передает в них потомкам свои идеалы:

Синему морю на утйшенье, Всем добрым молодцам На послушанье 8.

На легенду русский человек любит ссылаться, как на достоверное историческое свидетельство.

Духовный стих, когда в нем замечается этический интерес, относится соответственно к духовно-исторической повести народа (духовной легенде), как былина — к «мирской» исторической повести положения9. Легенда отличается тем, что сюжет ее — непременно исторический; только тогда народная повесть может назваться легендой, когда народ верит в историческую реальность ее сюжета.

Надо заметить, что историческая повесть (легенда) всегда древнее простой — неисторической — повести; непосредственному сознанию всегда легче воспроизвести, чем создать факт. Сообразно общему порядку развития типов словесных произведений, есть основания думать, что простая повесть (с интересом положения) образовалась из исторической:

с одной стороны — стушевыванием от времени ее исторических элементов, с другой — постепенным развитием чисто эстетического интереса в народном сознании 10. В таком случае будет понятна генетическая связь легенды с неисторической повестью; будет понятно, как в обыкновенной повести с интересом положения, где фигурирует какой-нибудь неведомый витязь или царь, можно усмотреть исторический интерес, или как в исторической повести встречаются элементы уже с чисто эстетическим интересом; историческая повесть сближается с повестью неисторической, что впрочем не противоречит существованию условий — делающих повесть легендою или неисторическим рассказом.

Между легендою и неисторической повестью надо поставить бытовую повесть. Ее можно рассматривать как легенду, потому что характеристика быта — сюжет исторический. Но она приближается и к повести с интересом положения — по отсутствию в ее фабуле явно исторического эпизода.

Вот пример такой бытовой повести, переданный Достоевским в его «Записках из мертвого дома». «Вышел разбойник

19


на дорогу, зарезал мужика проезжего, а у него-то и всего одна луковица. — Что ж, батька! Ты меня посылал на добычу:

вон я мужика зарезал и всего-то луковицу нашел. — Дурак! Луковица — ан копейка! Сто душ — сто луковиц, вот-те и рубль !»11 (Достоевский называет это легендой).

Вот еще повесть, которую надо назвать бытовою. Однажды донесли великому князю Василию Ивановичу, что один судья, взяв деньги (посул) с истца и с ответчика, обвинил того, кто дал меньше. Великий князь призвал его к себе. Судья не запирался и с видом невинного ответствовал: «Государь! Я всегда больше верю богатому, нежели бедному», — разумея, что первому меньше нужды в обмане и в чужом 12.

Коснувшись вообще народной русской повести, нельзя умолчать о своеобразном ее типе, известном под именем «притчи». Притча, как в народном, так и в личном творчестве, всегда представляет из себя повесть, чисто повествовательный элемент которой служит для поэтического выражения какой-нибудь руководящей мысли автора.

В народном творчестве притчей может служить как легенда, так и неисторическая повесть. Легенда-притча от обыкновенной легенды отличается лишь яснейшей подчеркну тостью тенденции, так сказать, большей сгруппированно-стыо повествования около руководящей мысли. Ниже мы приведем примеры легенды-притчи.

Теперь мы можем заключить характеристику легенды следующим выводом — легенда определяется двумя одинаково необходимыми признаками: 1) наличностью в ней исторического интереса, иными словами, верою народа в историческую достоверность легендарного события и 2) тенденциозностью ее (причем тенденция зависит от обстоятельств возникновения и жизни легенды). Наличность тенденции в легенде не менее необходима, чем наличность исторического интереса. Можно сказать, что легенда существует — пока существует ее тенденция; это можно видеть на примере. Возьмем какое-нибудь историческое событие, напр. Союз Льва Даниловича Галицкого с татарами против венгров; этот союз, как известно, окончился тем, что пограбили галицкие волости и не оказали действительной помощи Льву против внешних врагов. Можно безошибочно предположить, что по-сле этого несчастного союза в Галиции жили легенды о свирепости татар, о их неверности договорам и т. д. Но отчего этих легенд более не существует? Отчего мы знаем об этом событии из совершенно прозаических рассказов, и само событие представляется нам прозаическим и заурядным? Очевидно, все это оттого, что это событие от нас слишком отда-

20


лено, и мы не можем теперь иметь непосредственного участия к обманутым и пограбленным галичанам. Нет живого участия, нет тенденции в повествовании, нет и легенды.

Отсюда выходит, что лишь тогда историческое повествование можно назвать легендой, когда в нем удастся открыть непосредственную руководящую тенденцию.

Вот еще замечание, которое надо сделать о легенде.

Легенда всегда эпизодична. Очевидно, лишь более или менее редкий эпизод мог вызвать впечатление в народном сознании, — впечатление, способное заинтересовать, лучше сказать — задержать на себе интерес народа. Периоды старины, о которых народ помнит, но в которых не сохранилось в его памяти отдельных эпизодов, находят свое эпическое выражение в бытовой повести и еще лучше — в былине.

Легенда никогда не могла развиться в обширную эпопею;

очевидно, народу кажется естественнее рассказать о занимающем его эпизоде в кратком, непосредственном — «эпизодическом» — повествовании. В том случае, когда легенда становится довольно обширною (что встречается в старинных рукописях), в ней можно заметить несколько отдельных кратких легенд, искусственно связанных между собой.

Что касается литературной формы, в которой может явиться легенда (народно-историческая повесть), то она в высшей степени разнообразна; следующий параграф даст это видеть на примерах.

(Я не имею тенденции представить в этом параграфе каталог легенд. Моя цель — показать, как широко развита легенда в народном творчестве.)

Памятники древней русской письменности доносят до нас много образцов легендарного творчества русского народа.

Это прежде всего надо сказать относительно летописи. В летописи, как это делал Шевырев 13, можно различать две части: 1-я часть — где история ведется летописцем на основании хранилища народной памяти; П-я — где летописец повествует о событиях, близких его времени, где он был очевидцем или почти очевидцем.

Первая часть, повествования которой много лет жили в народе пока попали на харатью летописца, переполнена легендами.

Во второй части преобладает рассказ историка, интересующегося прозаической обстановкой события.

В первой части летописец является собирателем легенд

21


(обыкновенно путем связывания их воедино, изредка критикой их); лишь во вюрой часта его творение становится вполне самостоятельным типом — собственно «летописью».

В летописи встречаются два специфических вида легенд, о которых мы уже имели случай упомянуть в прошлом параграфе: легенды-притчи и легенды с религиозным содержанием (духовные легенды). В более древних летописцах преобладают притчи, в позднейших — духовные легенды. Вот пример легенды-притчи русской летописи:

«По сих же летех... найдоша я (т. е. на полян) Козар, се-дящая на горах сих в лестех, и реша Козари: платите нам дань. Съдумавше поляне и вдаша от дыма мечь, и несоша Козари ко Князю своему и к стариишиным, и реша им: се наледохом дань нооу. Они же реша им: откуда? Они же реша: в лесе на горах, над рекою Днепрьскою. Они же реша: что суть ведали? Они же показаша мечь. Реша старци Козарьстии: недобра дань, Княже! Мы ся доискахом оружьем единою стороною, рекше саблями, а сих оружье обоюду остро, рекше мечь; си имуть имати дань на нас и на иных странах. Се же сбыия все;

не от своея воля рекоша, но от Божья повеления» .

В начале Волынской летописи читаем: «по смерти же великого князя Романа, приснопамятнаго самодержца всея Руси, одолевша всем поганьскым языком, ума мудростью ходя-ща по Заповедам Божиим: устремил бо-ся бяше на поганыя яко и лев, сердит же бысть яко и рысь, и губяше яко и крокодил, и прохождаше землю их яко и орел, храбор бо бе яко и тур. Ревнование бо деду своему Мономаху, погубившему поганыя Измалтяны, рекомыя Половци, изгнавши отрока в Обезы за желтединя врата. Сърчанови же оставило у Дону, рыбою ожившю; тогда Володимер Мономах пил золотым шоломом Дон, приями землю их всю и догнавши окаянныя Агаряны. По смерти же Володимер, оставешю у Сырьчана единому чудьце же, Ореви, посла и в Обезы, рек: Володимер умер есть, а воротися, брате, пойди в землю свою; молви же ему моя словеса, пой же ему песни половецкия; оже ти не во-скочит, дай ему поухати зелья, именем евшан. Оному же не восхотевшю обратится, ни послу шати, и дасть ему зелье, оному же обухавшю и восплаковшю, рче: да луче есть на своей земле костью лечи, нели на чюже славну быти. И при-де во свою землю...»15.

Что касается духовных легенд, то они встречаются уже у Нестора, и притом в типичной форме «жития», форме столь распространенной и заслуженной на Руси. Нестор написал краткие жития Дамиана, Иеремии, Матфея и Исаакия, послужившие впоследствие образцами для Поликарпа.

22


Чаще духовные повести (большею частью «жития») встречаются в позднейших летописцах. Знакомством со сказаниями о Меркурии Смоленском 16, о Васильке Константиновиче Ростовском 17, о Михаиле Черниговском 18, о чудесах Феодора Черного19 и Даниила Московского20 и т. п. мы обязаны летописи.

Кроме того, в летописи находятся жития, возникшие первоначально в отдельных рукописях, которые также дошли до нас. Таковы жития митрополита Московского св. Алексия в Степенной Книге, представляющие распространение первоначального отдельного жития, писанного Питиримом Пермским, и жития преп. Сергия Радонежского в Никоновской летописи , являющиеся довольно точным списком творения Епифаниева.

Кроме духовной легенды-жития, летопись доносит до нас и собственно эпизодические духовные рассказы. Образцами могут служить: интересная повесть, как Князь и дружина русские приняли христианство, когда увидели, что брошенное в огонь по их просьбе Евангелие не сгорает23, также многознаменательная духовно-государственная легенда о чуде, совершенном иконою Знамения во время нападения на Новгород Суздальской дружины Андрея Бого-любского 4 и др.

Что касается легенд, поэтизирующих собственно эпизоды русской истории, то ими переполнены летописи, особенно же те их части, где летописец основывает свой рассказ исключительно на сказаниях народа. В этом отношении можно сделать такое наблюдение: чем древнее время, о котором рассказывает летопись, тем сплошное в ней цепь последовательных легенд. Текст первой части Несторовой летописи (до 1051 или 1064 года) представляет за немногими исключениями ряд легенд, идущих одна за другой, — ряд только изредка прерываемый строками сухого погодного перечисления, или поименования событий. (Впрочем, принимая во внимание, что источником этих перечислений остается все то же народное предание, а это последнее ни в каком случае не могло существовать в такой сухой форме, принимая это во внимание, можно думать, что и прозаические строки перечисления событий создались тоже из легенд, выветривавшихся под влиянием времени.)

Вряд ли нужно приводить образцы легенд из русской истории. Достаточно сказать, что все, что мы знаем о начале Руси, о походах Руси, о первых князьях, о начале христианства в России, все это мы узнаем из легенд, доносимых до нас летописью из седой древности 25.

23


В качестве примеров летописной легенды укажем на две-три исторические повести, интересные по своей тенденции. Вот, например, владимирская легенда о том, как Владимир посрамил гордость Ростова Великого и возвысился над ним. Ростов в XI и XII столетиях очень гордился своею древностью; когда во второй половине XII столетия стал возвышаться Владимир, Ростов всячески унижал его, называл своим «пригородом», а жителей владимирских «каменщиками». В 1174 году, по смерти Андрея Боголюбского, владимирпы призвали к себе княжить Михаила Юрьевича, Андреева брата; но избранный и поддерживаемый Ростовом племянник Михаила Ярополк Ростиславич заставил его уйти из Владимира; таким образом, Ростов восторжествовал и не дал Владимиру избрать князя по собственному желанию. Ярополк с братом Мстиславом начал править во Владимире, но вскоре вывел из терпения владимирцев своими грабежами; владимирпы жаловались ростовцам и суздальцам, но те «словом суще по них, а делом далече суще», «не хотяху створити правды Божия, но како нам любо, рекоша, тако створим: Во-лодимер есть пригород наш». Тогда Владимир снова позвал к себе Михаила Юрьевича, который явился под городом, разбил Ярополка и утвердился на Владимире. Ростов должен был признать его и своим князем, а следовательно, покориться воле владимирцев. Легенда заканчивается следующей выразительной фразой: «не разумеша правды Божья исправите Ростовцы давний, творящеся старейший; новии же люде мехинии Володимерстии уразумевши яшася по правде крепко»26.

Очень типична также легенда, встречаемая не в одной русской летописи, о шведском короле Магнусе. Магнус предпринимал два похода на Русь (в 1348 и 1351 гг.) с целью обратить ее на путь спасения — в лоно католичества. Русь зло отомстила ему за это беспокойство в своей легенде. Легенда о Магнусе известна под именем «Магнусова рукописания» и представляет из себя род духовного завещания этого короля своему сыну. Здесь летописец заставляет короля и другу и недругу заказывать не воевать с Россией, так как все походы шведов, начиная со времени «Белгера» (Биргера), были для них несчастны. Король рассказывает, как Бог наказал его за нападение на Русь: новгородцы принудили его бежать, флот шведский был разбит бурею; в самой Швеции начался голод, мор и междоусобие; наконец, сам Магнус сошел с ума. В довершение всего Магнус бежит в Норвегию;

тонет; спасается на доске; доска его приплывает к Валаамскому монастырю; здесь, наученный опытом, король пострига-

24


ется и замаливает свои грехи против России. Россия сломила гордого Магнуса, и он в ней же находит место для покаяния27. (На Валааме до сих пор показывают место погребения Магнуса.)

Карамзин разыскал интересную повесть в одном древнем летописном сборнике; из нее мы узнаем, что Великий Князь Василий Иванович, желая развестись с первой своей женой и жениться вторично, спрашивал благословения у вселенских патриархов. Марко, патриарх иерусалимский, не дал благословения и написал Василию: «если женишься во второй раз, то будешь иметь злое чадо; царство твое наполнится ужаса и печали, кровь польется рекою, падут главы вельмож, грады запылают.. .»28 Очевидно, эта легенда имеет в виду царствование Ивана Грозного.

Помимо летописи, легенды встречаются и в других рукописных памятниках древности. Они встречаются в государственных и тяжебных грамотах. Эти последние часто должны были прибегать к свидетельству предания, и таким образом в них входит легендарный элемент. Вспомним, что известная ростовская легенда «о царевиче Петре ординском» служила, как надо догадываться, историческим основанием при тяжбе Ростова с монастырем Петра и Павла за владение озером Неро 29. На первый случай мы можем указать на следующий пример нахождения легенд в древних грамотах: до нас дошла древняя челобитная грамота, поданная Царю Ивану IV боярами Квашниными и Бутурлиными; в этой грамоте они помещают повесть об отношениях своих предков — боярина Родиона, приехавшего на службу к Ивану Калите, и боярина Акинфа, убежавшего из Москвы в Тверь из зависти к Родиону; Акинф, помогавший тверскому князю против московского, был убит Родионом 30. Эта повесть представляет довольно типичную легенду (встречающуюся с некоторыми переделками в Ростовской летописи). Бояре ввиду своих интересов указывали на предание.

По-видимому, древняя и старинная Русь была особенно богата духовными легендами. Образцы этого рода легенд встречаются во множестве в наших литературных памятниках.

На границе XII и XIII веков усердием Симона, епископа суздальского и владимирского, и Поликарпа, черноризца печерского, возник дошедший до нас специальный сборник духовных легенд, повествующих о жизни и подвигах киево-печерских подвижников. Этот сборник, известный под именем «Патерика печерского», представляет нам ряд повестей, служащих хорошими образцами духовных легенд, некогда

25


живших на Руси. Цель составления сборника — запечатле-ние «пользы ради» в письмени душеполезных легенд, которым, по-видимому, уже грозило забвение. «Аще бо аз пре-молчу, — говорит Проликарп в послании к Акиндину, — от мене до конца забвена будут».

Симон и Поликарп создали своими легендами литературную школу; во все последующие века по образцу их легенд по разным местам Руси начали записываться легенды, повествующие о «дивных и блаженных мужь житиях, деяниях и значениях», бывших по местам. Мало-помалу распространилось очень много духовных легенд в отдельных рукописях.

Нам известно о существовании рукописных житий следующих святых: св. Романа князя углицкого31, Евфроси-нии суздальской (отн. к XVI в.), Александра Невского (XVI в.), Даниила Московского (вероятно, XVII в.), Петра и Февронии муромских, Петра царевича ординского (конца XIV или начала XV в.), Варлаама новгородского (XV в.), Прокопия устюжского, Петра, святителя московского (XV в.); наконец, замечательные жития преп. Сергия Радонежского и Стефана, просветителя Перми, принадлежащие перу троицкого инока Епифания, ученика преп. Сергия.

Здесь мы упомянули лишь о более оригинальных житиях; они составляют лишь примеры многочисленных житий, распространенных по лицу России, где одних святых-преподобных насчитывается свыше ста тридцати.

Надо заметить, что многие духовные легенды встречаются как в летописи, так и в отдельных рукописях. В этом случае рукописная редакция является иногда позднейшей обработкой первоначального летописного сказания. Так, повесть о Донской битве (сделавшаяся духовной благодаря особым условиям) имеет свою первоначальную редакцию в Ростовской летописи, тогда как известная рукописная ее редакция в «Истории или повести о нашествии безбожного царя Мамая с бесчисленными Агаряны», приписываемая некоему Софро-нию-рязанцу, представляет позднейшую ее переделку 32.

Равно и жития св. князя Александра Ярославича в летописи первоначальнее и безыскусственнее, чем в отдельной рукописи, приписываемой иноку Михаилу и относимой к 1547 году 33.

Но есть основание предполагать, что большинство легенд, особенно житий многочисленных поместных святых, первоначально возникали в отдельных рукописях и уже впоследствии вносились в летопись. Так, жития преп. Сергия, свят. Стефана пермского и т. п., несомненно, существовали в отдельных списках, прежде чем попали в летопись.

26


Как мы уже сказали, преобладающая форма русской духовной легенды есть форма «жития». Может быть, это объясняется тем, что «лирический интерес», интерес к жизни «внутреннего человека», всегда заметный в духовной легенде , удобнее может быть удовлетворен в « житии», чем в других формах народного повествования. Наиболее понятными и близкими народу героями духа являлись на Руси люди, выходившие из его же среды и удалявшиеся в глубокие, вековые дебри для подвигов «пения, бдения же и пощения». В этом надо видеть причину, почему в ряду дошедших до нас легендарных сказаний огромное преобладание по количеству и своеобразной развитости принадлежит «монастырской легенде».

Следует заметить, что рукописные памятники монастырской легенды все более или менее позднего происхождения. Древнейшие из них восходят к XIV веку; позднейшие создавались вплоть до нашего времени34, монастырская легенда оказала так много жизненности, что не потеряла своего древнего значения и до сих пор.

«Со времени составления песнопений, — говорит Буслаев, — сказание получает в глазах народа высшее значение, освящается авторитетом церкви и из области народного эпоса переходит к духовной лирике, сопровождаемой церковной музыкой или пением... Таким образом, за эпическим периодом народного предания наступает новый период, лирический — в песнопениях или стихах, и прозаический — в литературной отделке предания»35.

Начало перехода к «лирическому периоду» нашей легенды заметно очень давно. Обыкновенно, списывая житие местного святого, благочестивый жизнеописатель составлял по древним образцам стихиры и каноны этому святому. Но полное вступление легенды в «лирический период» приближается ко времени перехода ее в «период прозаический», т. е. к концу XV и первой половине XVI веков — времени деятельности Пахомия Логофета, Геннадия и Макария. В 1547 году было установлено, когда какому святому надлежит праздновать, каким святым во всей России, каким — местно, в местах их подвигов. Вместе с тем положено было составить службы и жития всех русских святых, для которых они не были еще составлены; жития уже существовавшие, но не удовлетворявшие вкусу того времени, переделывались и подновлялись . Все жития русских святых вошли в знаменитый Сборник митрополита Макария «Великие Четьи-Ми-неи». Позднейший сборник житий, а отчасти и вообще духовных легенд в прозаической их обработке, известен под именем «Прологов».

27


Для полноты изложения упомянем о замечательных «Четьи-Минеях» св. Димитрия Ростовского, которые по утверждению специалистов не избежали влияния знаменитого западного сборника «LegendaAurea» («Золотая легенда»)37.

Помимо памятников русской письменности образцы легендарного творчества можно находить в устной народной поэзии. В первом параграфе мы сказали о различии между легендой и былиной, о различии интересов, которые народ питает к той и другой. Но утверждая это различие, мы, тем не менее, не отрицали, что былина и легенда совпадают по сюжету, что к былине может быть применим легендарный интерес. Сейчас мы это еще раз увидим на простом примере.

Все воспоминания о старине в Обонежье и Заонежье живут теперь в былинах. Сказители былин являются не только народными поэтами, но и единственными носителями связей современного народа с его стариной. Всегда возможно предположить, что в обонежском мужике явится хотя минутный интерес к прозаической обстановке события, о котором ему поет былина; тем самым в словах своего местного сказителя он не столько будет обращать внимание на собственно поэтическую сторону былины, сколько будет стараться восстановить историко-повествовательную ее сторону. Таким образом, в былине он будет искать легенды и, следовательно, к былине применим интерес легендарный.

Отсюда понятно, как в дошедших до нас былинах можно усмотреть образцы народного легендарного творчества. Былинный герой Никита Романович полон для народа исторического, легендарного интереса.

Так как былины все же не суть легенды (как мы то видели в 1-м параграфе), но по былинам можно догадаться о древней легенде, лежащей в ее основе, и до некоторой степени воспроизвести ее, то былинный эпос можно назвать непрямым источником образцов легендарного творчества.

Так же, как былина является непрямым источником для отыскания образцов из русской истории, духовный стих с эпическим характером может служить непрямым источником образцов духовной легенды. По духовному стиху об Алексее Божьем человеке самому по себе можно восстановить легенду-житие этого святого.

Прямым устным источником легендарных образцов является цикл собственно исторических народных повестей, живущих и отчасти возникающих до сих пор в народе.

Что касается легенд из древне-русской истории, то можно сказать, что их уже не существует в современных народных рассказах. События старины настолько уже отдалились

28


от современности, что народ их не упоминает или не связывает с ними никакой современной тенденции; память о старине держится теперь едва ли не исключительно в былинах, притом благодаря еще тому, что твердая, неизменная форма былины влечет ее за собой. Ходящие в народе рассказы о временах, более близких к нам, об екатерининской эпохе, о нашествии французов и т. п., по своей заурядности не заслуживают быть поставленными рядом со старинными образцами легенды из русской истории 39.

Сила первобытного народного эпоса иногда заметна в повестях с сюжетом из времен крепостного права, в повестях о громадных народных личностях Степана Разина, Пугачева и др.

Духовная легенда живет в народе до сих пор, причем можно заметить в ней два направления.

Легенда первого направления, монастырская по преимуществу, представляет серьезную, благоговейную повесть о каком-нибудь замечательном случае из жизни местного святого или о чудесах, совершившихся около местных святынь. Такого рода легенду характеризует тот же дух, который воодушевлял и ее древнюю первоначальницу; ее проникает глубокое, неподдельное сочувствие к светлой личности святого пустынножителя или же благоговение к местной святыне.

Надо заметить, что в своей духовной, преимущественно монастырской легенде, наш народ обнаруживает замечательную историческую память; героями современной легенды являются часто святые отдаленных веков; так, в лесах, на юге Пошехонского и севере Рыбинского уезда Ярославской губернии, мне пришлось познакомиться с прекрасными легендами о трех друзьях-отшельниках XVI в, Адриане, Севасти-ане и Киприане. Легенда иллюстрируется указанием мест, где жили три друга, — мест, разделенных между собою большими лесами; указываются тропы, некогда проложенные преподобными между местами их жительства (в Рыбинском уезде существует Тройская волость и село Тропа; здесь-то и была одна из таких лесных троп); наконец, указывается место, где почивает Киприан (кажется, где-то на берегу р. Ухры, впадающей в Шексну); Адриан и Севастиан лежат в монастырях, основавшихся на местах их подвигов .

Иногда монастырская легенда повествует о святых, жития которых существуют уже в рукописях; современная легенда рассказывает об этих святых часто сверх того, что о них известно из рукописных житий; и это вполне понятно, так как благочестивые списатели житий никогда не имели

29


претензии сказать в них все, что можно рассказать об описываемых святых. «Земли убо глубота, и моря глубина, и святых чудеса неисчетна суть: сиа же написахом, — говорили они, — толью яко да не забвению предана будут».

Существует еще направление духовной легенды, которое надо отличать от только что указанного. Многочисленные образцы легенд этого второго направления находятся в Сборнике Афанасьева («Народные русские легенды», Москва, 1860), характеристику же их прекрасно сделал Порфирь-ев в двух словах, назвав «духовными сказками».

Главная черта этих «духовных сказок» — усиление вымышленного элемента; вымысел, как кажется, становится в них более или менее сознательным, потому что вряд ли русский человек верит в глубине души в действительность эпизода, как Никола учил мужика надуть Илью41. От простой вымысловой повести и сказки эти легенды отличаются лишь наличностью исторических имен да, так сказать, реальностью своей тенденции. Я сказал бы, что их надо назвать «духовно-бытовыми легендами» (!). Во всяком случае, важная и простодушная уверенность народа в действительности легендарного эпизода, делающая для нас легенду столь прекрасной, явно падает в этой современной духовной легенде второго направления; нравственная тенденция и исторические идеалы народа с точки зрения древнего вкуса — профанируются.

«За нами степь», — говорил Пушкин о нашей древней словесности 42. Но на этой степи, какой бы век мы ни взяли, живет легенда. Нет столетия в жизни русского народа, которое не освещалось бы легендой; нет местности на обширном пространстве земли русской, где не было бы легендарного творчества. Естественно предположить, что столь древнее и столь постоянное поэтическое творчество народа было могучим фактором в истории его духовной жизни.

Обратимся к вопросу о значении легендарной поэзии в древнерусской жизни.

Не трудно уяснить значение какого-нибудь произведения или типа произведений в современном личном творчестве. Мы знаем, что такое-то поэтическое произведение или поэзия такого-то писателя произвела такое-то направление в современном творчестве, была встречена такими-то критическими статьями, произвела такое-то движение в обществе и т. д. и т. д. Одним словом, мы имеем здесь положительные

зо


данные, положительные свидетельства, на основании которых можем дать суждение о значении занимающего нас произведения или цикла произведений.

Не так легко уяснить значение какого-нибудь типа поэзии коллективной, или народной.

Когда мы хотим узнать, какое значение имело такое-то поэтическое произведение народного творчества в русской истории, то выбираем из последней известный период, известный ряд событий, имеющий, по-видимому, наиболее соприкосновения с разбираемым произведением; выбрав этот ряд событий, мы начинаем вглядываться в него, искать основного, центрального события, внутренней его схемы — в надежде, не откроется ли тот путь, по которому будет всего вероятнее проложить генетическую связь между поэтическим произведением и историческим событием. Дело сводится, таким образом, к следующей задаче: даны два исторических явления — поэтическое произведение и событие из народной жизни — требуется связать их наиболее вероятною генетическою связью. Работа интересная для художника, но рискованная для прозаика исследователя.

Предположим даже, что наличность связи между данным произведением и данным событием очевидна для самого непосредственного смысла. Но в таком случае еще остается не менее рискованная задача — раскрыть эту связь, охарактеризовать ее.

Нам известно, что в древней и старинной Руси была очень развита духовно-легендарная поэзия — как письменная, так (в особенности) и устная. Известно также историческое явление в России — раскол. Оба явления, несомненно, имеют много точек соприкосновения, и между ними надо предполагать связь. Но в чем же заключается эта связь? В ответ можно ожидать немало остроумных, обширных и равноправных гипотез.

Кажется, что все это происходит оттого, что мы хотим выяснить значение произведений народного творчества в народной жизни — непременно по аналогии с тем, как мы выясняем значение произведений личного творчества в современном обществе; по крайней мере, полное применение этой аналогии вряд ли уместно, так как характер значения народной поэзии в народной жизни не тот, что характер значения личного творчества в жизни современного общества.

В личном творчестве преобладает значение личности для общества; в народной поэзии — народ имеет особое значение для личности.

31


Мы думаем, что будет целесообразнее последовать следующему пути в исследовании значения произведений народного творчества для народной жизни. (В данном случае мы будем говорить собственно о легендарном творчестве.)

Путем характеристики типа легендарного творчества надо выяснить свойства или необходимые признаки этого типа. Свойства предмета характеризуют и его значение, т. е. по свойствам предмета можно заключить о его значении в каком-либо отношении.

После того, как таким образом мы узнаем характер значения, какого можно ожидать от легендарной поэзии, надо будет принять в соображение особые условия древнерусской жизни; тогда можно будет видеть и то, как осуществилось это идеальное значение в этих условиях.

Очевидно, если удастся в точности последовать этому пути в исследовании, мы будем иметь много более шансов основать свои выводы на несомненных данных, а не на рискованных догадках.

В 1-м параграфе мы представили характеристику народно-исторической повести, или легенды. Из этой характеристики мы видели, что в понятие легенды входят два одинаково необходимых признака, или свойства: 1) наличность исторического интереса (интерес предания) и 2) наличность тенденции легенды (причем тенденция зависит от интереса времени создания и жизни повести).

Имея это в виду, можно уже a priori судить о значении, которое должна иметь легендарная поэзия в народной жизни (ибо такое своеобразное сочетание современной тенденции, современной нужды народа с преданиями старины должно же иметь значение): а) легенда возобновляла и утверждала в памяти народа связь со стариной и Ь) посредством этой связи служила интересам своего времени.

Иными словами, легенда освящала нужду своего времени на основании авторитета народного предания, а иногда наоборот — оправдывала народное предание на основании нужд своего времени.

Вот отвлеченная формула значения легендарной поэзии, выводимая a priori из понятия легенды.

Можно построить несколько соображений о том, как осуществлялось в древнерусской жизни это значение.

Легенда сохраняла народное предание, сохраняла исторический опыт народа; этим она принесла великую помощь при вкоренении в народ христианских идей. Акт принятия христианства, совершенный народом лишь из того убеждения, что «если бы то не было добро, князь и бояре сего бы

32


не прияли», и распространение христианства на Руси из принципа «что город положил, на том и пригороды станут», — все это не было следствием сознательного сочувствия русских христианским идеалам. Идеалы, принесенные на Русь с христианством, были совершенно новы народу;

должны были пройти века, пока явилось понимание их. Надо заметить, что ни первые учители народа из греков, которые, не зная языка своей паствы и «не имея дара языков, должны были молчать много»43, ни их первые преемники из русских не сделались действительными «детоводителями» своей молодой паствы в усвоении ими новых идей. Проповедь словом была мало плодотворна; гораздо могущественнее оказалась проповедь делом, когда явились из передовых людей русских подвижники христианства. Они наглядно показывали народу, с одной стороны, высоту христианских идей, с другой, как он — народ — может стремиться к их жизненному усвоению. Молчаливая проповедь святых подвижников могла распространяться только одним способом — в народном предании, а предание всегда осуществлялось, как мы сказали выше, в легендах. Итак, вот незаменимая заслуга легендарной поэзии в древнерусской жизни.

Народная легенда помогала усвоению народом идей христианства; но чуждая всякого церковного контроля, она рядом с чисто церковными идеями могла распространять в народе и противные им — проникавшие на Русь, например, в многочисленных образцах отреченной литературы. И в этом направлении действие легенды было не менее могущественно. Отцы нашей церкви хорошо понимали значение легенды в этом отношении, поощряя размножение одних из них и усердно уничтожая другие.

Легенда явлется самой близкой для народа выразительницей его чаяний, стремлений, протеста и т. п. Она, так сказать, закрепляет и санкционирует народные тенденции и тем полагает семя будущих событий. Народ, создавший в эпоху ужасных бедствий татарского ига полные светлых надежд сказания о Васильке Ростовском и о Меркурии Смоленском, сделал этим первый важный шаг к свержению ига.

Главная заслуга легенды в области народной философии — это возвышение понятия личности; впрочем, эта заслуга ее стоит в прямой связи с первой, т. е. с помощью, оказанной легендарной поэзией распространению христианских идей.

Насколько древнерусская литература является отражением древнерусской жизни, настолько все, что можно сказать о значении легендарного творчества в истории культуры

2 Захаз 436 33


русского народа, будет характеризовать ее значение и в истории развития литературных идей древней Руси. Поэтому все, что мы сказали о значении легендарного творчества в древнерусской жизни, мы говорим и о значении его в установлении своеобразных направлений древнерусской литературы.

Второй параграф дал видеть значение легенд в образовании образцов нашей древней литературы.

Величайшее явление этой литературы — летопись — имела главным своим источником легенды.

Наконец, легенда создала специальную «легендарную литературу», столь обширную и заслуженную в России.

Автор извиняется, что не ознакомился с замечательными сборниками легенд Драгоманова и гр. Кушелева-Безбород-ко, а также, что приводит образцы легенд из вторых рук.

Сочинение писано им в провинциальном городе и под руками была лишь местная библиотека. 25 июля 1896 г.

Получил 11 ноября 1896

г. Сергиев Посад.

Сочинение без сомнения не оценено баллом по достоинству; это особенно очевидно, если сравнить его с другими сочинениями, писанными студентами на ту же тему и оцененными более высокими баллами.

В настоящем моем сочинении есть мысли новые, подлежащие пока еще не категорической оценке, но ученому вниманию и дальнейшему развитию. А. Ухтомский.

^ 20 ноября 1896. С. П.

ПРИМЕЧАНИЯ

Печатается по оригиналу, хранящемуся в фондах Мемориального дома-музея академика А. А. Ухтомского в г. Рыбинске (РБМ 10038/4, ДД-169).

' Существует предубеждение против термина «легенда»; под этим именем иногда понимают исключительно исторически недостоверный рассказ и потому стесняются отнести к числу легенд, напр., жития чтимых святых. Но я не вижу основания так ограничивать объем понятия легенды. «Народно-историческая повесть» вовсе не есть «исторически недостоверный рассказ»; она может быть в высшей степени достоверным историческим рассказом, оставаясь рассказом народного творчества, а не исторической науки. Поэтому, с точки зрения теории словесности, к «легендам» надо отнести как повесть об основании Руси, так равно и повесть о смирении преп. Феодосия Печерского.

^ Здесь и далее примечания А. А. Ухтомского.

34


2 История русск. словесности. Ч. I (Казань, 86), стр. 357.

3 Народные русские легенды. Москва, 60.

4 Ср. интересную статью К. С. Аксакова, где он сравнивает сказку с русской исторической повестью: «Нам скажут, может быть (говорит он), что в эпических песнях повествуются невероятные дела; но они повествуются, как дела бывшие действительно, былые» (Соч. Москва, 1861. Т. I, стр. 400).

5 Песни русского народа, собранные в губ. архангельской и олонецкой в 1886 г. Истоминым и Дютичем (СПб., 1894), II, 12.

6 В онежском краю, где еще жива наша былина, в 1886 году гг. Истомин и Дютич нашли всего 6 сказителей. Ibid. Предисл., стр. XX.

7 Впрочем, иногда сказитель, по-видимому, сомневается, поймут ли слушатели исторический смысл его былин и бегло поясняет его в конце. Напр., в былине о Никите Романовиче сказитель объясняет желание своего героя получить от царя в подарок одну лишь «Микитину улицу» — «досюльной» пословицей: «кто обкрался, да обворовался, да в Микитину улицу... тому Бог простит» (Песни русского народа, II, 6). Замечательная вольность, которую себе позволяет народ в этой былине по отношению к исторической правде. Никита в средине былины вдруг называется «старой казак» (Сближение Никиты с Ильей Муромцем?).

8 Песни русского нар. Стр. 46 (II, 5).

s Примеры древнерусских повестей неисторических (с интересом положения) можно видеть в сборнике А. Афанасьева «Древнерусские повести и романы». СПб.. 1895.

10 До сих пор можно видеть примеры, как историческая повесть переходила в повесть с интересом положения. В позднейших версиях повести исторические названия и указания все исчезают. Так, приблизительно в XVI веке на Руси явилась легенда «Сказание о древе крестном» — перевод греческого апокрифа. Здесь рассказывается, как Авраам заставляет Лота посадить три головни от Адамовой части райского древа и поливать их, пока они не дадут ростки. Это будет означать прощение грехов Лота. Та же фабула неоднократно повторяется в легендах Афанасьева, причем вместо Авраама рисуется то пустынник в дремучем лесу, то мальчик, одаренный особой благодатью, а вместо Лота — разбойник.

Также в древней Руси существовала переводная легенда «Смерть Авраама»; в ней рассказывается, как по просьбе Авраама Бог показывает ему жизнь людей на земле и после смерти. Между прочим, ему дают произнести свой суд над несколькими грешниками. Авраам судил так строго, что Бог повелел арх. Михаилу поскорее возвратить его на землю и сказал: «Аще ли та-ко видит многих творяща злобы и погубит землю всю; и не дай же ему обхо-дити всея земли, гоже сотворих, не милует бо никого же, не сотворил бо их есть». Та же самая фабула встречается в позднейшей легенде «о божьем крестнике», только вместо Авраама героем является мальчик — «божий крестник».

^ Сочинения (СПб., 1894). Т. III, ч. 1, стр. 51.

Приведено у Карамзина. История Государства Российского (СПб., 1892). Т. VII, стр. 125.

13 «История русской словесности» (СПб., 1887). Ч. II, стр. 54.

14 Из Нестора. Приведено у Шевырева.

15 Приведено у Соловьева. История России (М., 70). Т. III, стр. 106.

См. в «Летописях русск. лит. и древн.» Тихомирова, М., 59 (статья Буслаева об этой легенде).

17 Ист. Гос. Росс. Т. III, примеч. 366.

18 Ист. Гос. Росс. Т. IV, примеч. 41 и 43.

19 Ibid, примеч. 186.

20 Ibid, примеч. 189. Ibid, примеч. 367.

2*

35


22 Ibid, примеч. 371.

23 Легенда из Ник. Лет. Ср. И. Г. Р. Т. I, примеч. 286.

24 См. И. Г. Росс. T.III, примеч. 7. Сказание потом записано в Пролог (27 ноября).

25 Ср. Соловьева, Ист. России. Т. III, стр. 119-123, 225.

26 См. у Карамзина, Ист. Гос. Росс. Т. III, прим. 38 и 42.

27 Ист. Гос. Росс. Т. IV, прим. 348.

28 И. Г. Р. Т. VII, примеч. 2777

29 См. статью Буслаева в «Лет. Русс. Лит. И др.» (М., 59), стр. 34. Также у Порфирьева, Ист. Р. слов. I, 564.

30 Ист. Гос. Росс. Т. IV, примеч. 324.

31 О житии св. Романа мы знаем, что оно существовало, но теперь его нет (Шевырев, Ист. Р. ел. Ч. III, стр. 30).

32 Ср. Карамзина, Ист. Гос. Росс. Т. V, примеч. 65.

33 Шевырев, Ист. р. ел. Ч. III, стр. 31.

34 Из таких мне известны легенды о жизни и подвигах Адриана, иеромонаха югского монастыря, Серафима Саровского и др.

35 «Лет. русск. лит. и древн.», кн. 2-ая (М., 59), стр. 33.

36 Ср. у Порфирьева, Ист. р. ел. I, стр. 558..

37 Ср. статью «Легенда» А. Кирпичникова в Энциклопед. Словаре Брокгауза и Ефрона (СПб., 1896). Т. XVII.

38 Песни русского народа. I, 3.

39 Потому-то наши писатели перерабатывают их в искусственную повесть, но не рискуют представить их читателям в первоначальном виде.

Как я слышал, исторические документы об этих трех преподобных друзьях хранятся в архивах Вологодской духовной констистории. Афанасьев, ibid. стр. 39—42.

42 Сочинения (3 изд. СПб., 1887). Т. IX, стр. 395.

43 Слова митрополита Никифора (XII в.).





оставить комментарий
страница1/21
Дата23.01.2012
Размер6,29 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы:   1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   21
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх