Роуз С. Р79 Устройство памяти. От молекул к сознанию: Пер с англ icon

Роуз С. Р79 Устройство памяти. От молекул к сознанию: Пер с англ


Смотрите также:
Роуз С. Р79 Устройство памяти. От молекул к сознанию: Пер с англ...
«хм «Триада»
Абдул-Баха. Ответы на некоторые вопросы. Пер с англ. Спб.: Единение, 1995. 234 с...
Перевод К. Семенов Редактор В. Трилис Пер с англ...
Г. И. Баренблатт; авт пер с англ изд., испр и доп., при ред участии В. М. Простокишина...
Указатель произведений литературы...
Новые поступления литературы (июль сентябрь 2002) математика инв. 62350 в 161. 8 Б 93...
Ялом И. Я 51 Лжец на кушетке / Пер с англ. М. Будыниной...
Ялом И. Я 51 Лжец на кушетке / Пер с англ. М. Будыниной...
Ялом И. Я 51 Лжец на кушетке / Пер с англ. М. Будыниной...
Ялом И. Я 51 Лжец на кушетке / Пер с англ. М. Будыниной...
Ялом И. Я 51 Лжец на кушетке / Пер с англ. М. Будыниной...



Загрузка...
страницы:   1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   25
скачать
Устройство памяти

THE MAKING OF MEMORY

from molecules to mind

STEVEN ROSE

Bantam Press London New York Toronto Sydney Auckland

С.Роуз УСТРОЙСТВО

ПАМЯТИ

от молекул к сознанию




МОСКВА«МИР»1995


Перевод с английского канд. биол. наук Ю. В. Морозова

ББК 28.9 Р79 УДК 612.821.2

Роуз С.

Р79 Устройство памяти. От молекул к сознанию: Пер. с англ. — М.: Мир, 1995. — 384 с, ил.

ISBN 5-03-003011-5

В книге известного английского ученого и популяризатора науки изложены принципиальные подходы к исследованию памяти, история этих исследований и современные представления об эволюции и механизмах памяти. Живо и остроумно автор описывает собственный 30-летний опыт работы в этой области и повседневную жизнь своей лаборатории. Книга привлекает широтой освещения проблемы и блестящим стилем изложения.

Для нейрофизиологов и всех интересующихся проблемами биологии и психологии.

ББК 28.9

Издание выпущено в счет дотации, выделенной Комитетом РФ по печати

^ Редакция литературы по биологии

ISBN 5-03-003011-5 (русск.) © Steven Rose 1992

ISBN 0593 021800 (англ.) © Line illustrations 1992

Debra Woodward © перевод на русский язык, Морозов Ю. В., 1995

^ Предисловие с выражениями признательности

Уже много лет мне хотелось написать эту, или хотя бы подобную этой, книгу. Многие далекие от естественных наук друзья и коллеги смотрят на меня как на чистого экспериментатора, т. е. с некоторым недоверием, к которому, как мне иногда кажется, примешивается слегка покровительственное отношение. Это и навело меня на мысль написать нечто вроде апологии экспериментальных исследований. Смогу ли я рассказать, чем изо дня в день занимаюсь в лаборатории, так, чтобы другие поняли смысл этой таинственной деятельности? Сумею ли объяснить, почему я думаю, что эти кропотливые наблюдения помогают проникнуть в глубины памяти — того феномена, который я давно уже считаю одной из самых интригующих загадок биологии и науки о человеке? Наконец, смогу ли я, решившись на такую попытку, избежать наивного позитивизма, свойственного большинству активно работающих ученых в их повседневной деятельности? Ведь мне хотелось бы представить мои лабораторные занятия в более широком и сложном контексте, который, как показали современные философия, политика и социология науки, обрамляет научную теорию и эксперимент.

Память — широкое поле для толкований и исследований, и само это слово понимают по-разному. Поэтому я сразу же прошу прощения у тех читателей, которые взялись за книгу в надежде найти в ней литературную критику, материалы по психоанализу, нейропсихологии или когнитивной нейробиоло-гии, наконец род учебного пособия по этим дисциплинам. Книга действительно касается этих и некоторых других разделов науки, но ее задача в чем-то менее, а в чем-то даже более амбициозна. Я не буду здесь уточнять свои намерения и заранее оправдывать их: пусть содержание книги говорит само за себя.

У меня нет сомнений в том, чье влияние больше всего сказалось при написании этой книги: тридцать лет жизни, работы, а иногда и совместного литературного труда с феминисткой и социологом науки Хилари Роуз прошли в непрерывной полемике (хотя сама она отвергает слово «диалектика»), отголоски которой ощущаются на многих страницах. Во всех работах, связанных с экспериментами на цыплятах, нельзя не воздать должное Пэту Бейтсону, с чьей помощью в 60-х годах я начал знакомиться с проблемой, ставшей потом главным увлечением моей жизни; до сих пор этот человек продолжает оттачивать

^ 6

Предисловие с выражениями признательности

мое экспериментальное мышление — мышление исследователя, получившего первоначальную подготовку едва ли не в самой редукционистской из нейронаук. Программа экспериментов, лежащая в основе глав 2, 3, 10 и 11, осуществлялась с участием моих многочисленных коллег — ученых, приезжавших со всех пяти континентов, которые с 1969 года объединены в составе Группы по изучению мозга и поведения. Некоторые из них будут упомянуты в тексте, другие — в списках литературы к отдельным главам. Мне хотелось бы особо отметить двух моих помощников, о которых специально не говорится в книге. Один из них, Арун Синха, впервые присоединился ко мне лаборантом, потом стал студентом, получил докторскую степень и превратился в моего сотрудника, с которым мы вместе начинали работать в Имперском колледже и Открытом университете. Другой — Джон Хэмбли, один из первых выпускников Открытого университета, где он занимался проблемой импринтинга, — огромный, милый и неуклюжий как медведь, верный товарищ, трагически погибший таким молодым в Сиднее в 1990 году. Отдельные члены группы, не упомянутые по именам, могут подумать, что я забыл об их личном вкладе в проводившиеся исследования. Я прошу их извинить меня за возможные упущения и хочу сказать, что высоко ценю возможность работать с ними все эти годы. Я особенно благодарен Терри Паттерсону и Майку Стьюарту, высказавшим свои замечания по отдельным разделам книги, и еще четырем лицам, без поддержки которых, зачастую невидимой, без их постоянного содействия мы не смогли бы содержать лабораторию, разводить животных, ставить эксперименты, сохранять персонал, получать финансирование и субсидии, обеспечивать разностороннюю деятельность отделения Университета. Я признателен Дону Сэдлеру и Стиву Уолтерсу за работу с курами — объектами и субъектами моих исследований, которые тоже заслужили свою долю похвал. В этом и многом другом мне помогали Хитер Хоулден и Лес Пирс.

Желание написать книгу и возможность найти для этого время и силы — две совершенно разные вещи. Помогло то, что мне представился бесценный случай на целый год освободиться от хлопотных обязанностей руководителя учебного отдела Университета. Все это время я смог целиком посвятить научной работе, за что весьма признателен Фонду Уолфсона. Энтони Шейл, мой посредник, терпеливо и с неослабевающим энтузиазмом прошел со мной через все перипетии создания книги, а в

^ Предисловие с выражениями признательности

7

лице Джима Кохрейна из издательства Бэнтем (Великобритания) мне посчастливилось вновь обрести внимательного и заинтересованного редактора. Разумеется, никто из названных лиц не отвечает за оставшиеся в тексте ошибки, стилистические погрешности и неверные суждения — все они остаются на моей совести.

Эту книгу ни в коем случае не следует рассматривать как исчерпывающее введение в науку о памяти. Это скорее хроника увлекательных исследований, иллюстрирующая природу научного творчества, размышления о теории психики и интеллекта. Поэтому я столкнулся с известными трудностями, пытаясь объяснить, а не формально «преподать» некоторые важные аспекты структуры и биохимии мозга, которые необходимо знать, чтобы следить за аргументацией. Я предпочел не излагать систематически ключевые сведения о мозге, нейронах, белках и т. п. в начале книги, а вводить их там, где они понадобятся по ходу обсуждения. Надеюсь, это позволит даже читателям, по сути не знающим, что такое мозг, следить за мыслью автора, не обременяя себя избытком новой биологической информации. Многие рисунки выполнены Деброй Вудворд специально для этого издания; я думаю, они не только облегчат понимание ряда сложных концепций, но и просто украсят книгу.

В отношении примечаний и библиографических ссылок я тоже использовал в известной мере компромиссный подход. Отдельные замечания и подробности по вопросам, обсуждаемым в основном тексте, можно найти в подстраничных сносках. Ссылки на основные литературные источники приведены в конце книги и имеют соответствующую нумерацию. Число ссылок к некоторым главам невелико, но я надеюсь, что мои коллеги по исследованию памяти извинят меня (не секрет, что, беря в руки новую книгу, многие из нас первым делом просматривают перечень литературы в надежде увидеть процитированными свои работы!). Однако ключевые «экспериментальные» главы 8—11 в соответствии с обычной практикой снабжены более полной библиографией.

Помимо рисунков Дебры Вудворд, в книге приведены световые и электронные микрофотографии (рис. 3.2, 33, 102 и 10.6), и я благодарен Майку Стьюарту за разрешение использовать их, а также Ларри Сквайру, предоставившему изображение мозга, полученное с помощью метода электронного магнитного резонанса (рис. 5.4).

Стивен Роуз, Лондон, январь 1992 г.

Глава 1

В поисках Розеттского камня

Память — самая долговечная из наших способностей. В старости мы помним события детства восьмидесятилетней, а то и большей давности. Случайно оброненное слово может воскресить для нас, казалось, давно забытые черты лица, имя, морской или горный пейзаж. Память определяет нашу индивидуальность и заставляет действовать тем или иным образом в большей мере, чем любая другая отдельно взятая особенность нашей личности. Вся наша жизнь есть не что иное, как путь из пережитого прошлого в неизвестное будущее, освещаемый лишь в то ускользающее мгновение, тот миг реально испытываемых ощущений, который мы называем «настоящим». Тем не менее настоящее — это продолжение прошлого, оно вырастает из прошлого и формируется им благодаря памяти. Именно память спасает прошлое от забвения, не дает ему стать таким же непостижимым, как будущее. Иными словами, память придает направленность ходу времени.

Для каждого из нас память уникальна. Можно потерять руку или ногу, перенести пластическую операцию или переменить пол, можно жить с пересаженной почкой и все же, пока не откажет память, оставаться тем же для самого себя. Память позволяет нам осознавать и собственную индивидуальность, и личности других людей. Лишившись памяти, человек утрачивает свое «я», перестает существовать. Вот почему так бесконечно интересны и пугающи клинические случаи потери памяти. Это хорошо поняли адепты крионики — родившейся в Калифорнии фантастической идеи быстрого замораживания умерших до того времени, когда успехи медицины позволят воскресить их. Сторонники этой идеи считают возможным создание компьютерной системы для хранения памяти умерших, которую потом будто бы можно каким-то образом ввести возвращенному к жизни человеку. Но человеческая память не воплощена в компьютере. Она закодирована в десяти миллиардах нервных

^ В поисках Розеттского камня 9

клеток, образующих наш мозг, и в десяти триллионах связей между этими клетками. Следы памяти — это живые процессы, которые трансформируются и наполняются новым содержанием всякий раз, когда мы их оживляем.

Многие жалуются на плохую память, на то, что забывают имена, лица, важные договоренности. Но ведь объем и продолжительность запоминания поистине удивительны. Представьте, что вы в течение нескольких секунд сидите и смотрите на фотографию; потом на другую, потом еще на одну... Представьте теперь, что спустя неделю я снова показываю вам те же фотографии, сопровождая каждую демонстрацией другой, совсем новой, и прошу вас сказать, какую Из них вы видели раньше. Сколько, по вашему мнению, вы сможете узнать фотографий, прежде чем истощится ваша память или вы начнете путать,ся? Мои коллеги по лаборатории в ответ на этот вопрос называли цифры от двадцати до пятидесяти. А в условиях эксперимента большинство людей правильно узнавали не менее десяти тысяч различных фотографий, не обнаруживая признаков исчерпания возможностей памяти.

Неужто мы и вправду ничего- не забываем? Не закодировано ли в мозгу каким-то образом все наше прошлое, как утверждают представители некоторых школ психоанализа? И не существует ли ключ к этому коду, с помощью которого мельчайшие события прошлого могут стать столь же четкими, как настоящее в каждый данный момент нашей жизни? Или, быть может, забывание имеет определенную функцию, и мы отмечаем и запоминаем только то, что кажется нам важным для выживания в будущем? В таком случае чересчур хорошая память была бы помехой, а не благом в повседневной жизни, и длительные поиски способов и химических средств для улучшения памяти, уходящие корнями в античное время, стали бы по меньшей мере химерой.

Наконец, самый важный вопрос: как мы запоминаем? Каким образом мельчайшие подробности повседневного существования, пережитые в детстве радости и унижения, прозаические детали вчерашнего ужина или случайный набор цифр на номере промелькнувшего автомобиля остаются запечатленными в смеси молекул, ионов, белков и липидов, из которых состоят десять миллиардов клеток нашего мозга? Такое количество клеток трудно даже вообразить. Но представьте себе, что число нейронов в мозгу любого человека втрое больше числа живущих

10

Глава 1

на Земле людей, а если подсчитывать связи между этими нейронами со скоростью одна связь в секунду, то потребуется от трех до тридцати миллионов лет, чтобы завершить подсчет. Этого вполне достаточно, чтобы хранить воспоминания о всей прошедшей жизни...

Однако есть еще одна проблема. На протяжении нашей жизни каждая молекула тела многократно заменяется, клетки отмирают и тоже заменяются новыми, связи между ними устанавливаются и рвутся тысячи, а возможно, и миллионы раз. Тем не менее в ходе этого всеобъемлющего процесса, который и составляет существо биологической жизни, память сохраняется. Любая компьютерная память перестанет существовать, если все детали машины подвергнутся такой же замене. Память, связанная со структурами мозга и происходящими в них процессами, сохраняется так же, как сохраняются формы тела, несмотря на непрерывный круговорот его молекулярных компонентов.

Именно этот главный парадокс является доминантой поразительного прогресса в нейронауке (науке о мозге и нервной системе), который наметился в 1990-е годы; в США этот период окрестили «десятилетием мозга». В моих мыслях и экспериментальной работе он доминирует много дольше, с тех пор как почти тридцать лет назад я впервые почувствовал себя вправе называться исследователем-нейробиологом. Говоря о памяти в повседневной жизни, мы подразумеваем свойство нашего ума, наших ощущений, мыслей и эмоций. Но в этой книге речь пойдет преимущественно не о нашем сознании, а о мозге. Ученые-нейробиологи убеждены, что научные методы позволяют исследовать не только работу ума во всех ее многообразных проявлениях, но и описывать ее, исходя из свойств и строения мозга, а также происходящих в нем процессов.

Найдутся люди, которые сочтут это заявление либо кощунственным, либо абсурдным. Они станут утверждать, что сознание нельзя познать научными методами, по крайней мере методами биологии, потому что оно в принципе недоступно для материалистического исследования или потому, что имеющиеся в нашем распоряжении методы, хотя они и применимы для изучения поведения и мозга животных, не годятся, когда речь идет о таких сложных явлениях, как человеческие мысли, речь или общественные отношения. Не исключено, что мы просто-

^ В поисках Розеттского камня

11

напросто неверно ставим вопрос: пытаться понять память и разум путем изучения мозга — это все равно, что понять, как работают компьютер и его программы, анализируя химический состав аппарата и дисков. Однако, когда я, несколько формализуя, говорю о «научных методах», то я, разумеется, не имею в виду «методы физики XIX века», словно существует лишь одна наука, словно все науки, от химии до психологии и экономики, стремились соответствовать такому несколько старомодному представлению о физике, которое активно пропагандировалось традиционной философией науки, а фактически и всей системой образования.

Говоря о науке и ее методах, я имею в виду нечто гораздо более широкое: приверженность унитарному, материалистическому взгляду на мир, убежденность в познаваемости мира методами рационального поиска и эксперимента. Что означает такое определение науки на практике и почему я верю, что оно приложимо к исследованию памяти, станет ясно, если мне удастся достигнуть цели, которую я ставлю перед собой в этой книге.

В качестве ученого-нейробиолога я вижу свою задачу в том, чтобы облечь это мое кредо в плоть и кровь. Повторяю, что работу ума следует описывать, исходя из свойств, строения и функций мозга; такое описание помогает понять ряд фундаментальных вопросов, которыми каждый из нас, людей, задается в связи с собственным существованием: что мы из себя представляем и почему мы именно таковы? Заметьте, я не говорю, что работу ума «следует объяснять...» и т. д. Выражение «объяснять» подразумевало бы, что, будь я в состоянии точно описать молекулярные и клеточные компоненты мозга, сложное организующее взаимодействие между ними, их создание в ходе эволюции и онтогенеза, я дал бы исчерпывающую характеристику разума или сознания и тем самым лишил бы эти слова всякого значения, свел бы все к простой совокупности происходящих в мозгу процессов. Между тем я имею в виду совершенно иное: описывать разум, исходя из свойств и строения мозга, — это совсем не то, что объяснять этот феномен. Я не собираюсь, как некоторые психологи в начале нынешнего века и отдельные социобиологи сегодня, совсем отказываться от языка психологии при поиске ответов на вопросы о том, что мы из себя представляем, почему поступаем

12 Глава 1

так, а не иначе, почему я пишу, а вы читаете эти фразы. Позвольте мне здесь прибегнуть к аналогии.

Войдите в Британский музей в Лондоне через его массивный, в неоклассическом стиле вход, поверните налево, минуйте помещение магазина и постарайтесь пробиться через толпу туристов, заполняющих Египетскую и Ассирийскую галереи. Кучка японцев склонилась над плитой из черного камня, установленной под небольшим углом к поверхности пола. Если вам удастся протиснуться между этими любопытными с их миниатюрными видеокамерами, вы увидите, что плоская поверхность камня разделена на три части, каждая из которых покрыта белыми значками. Значки в верхней трети плиты — это древние египетские иероглифы, средняя часть занята скорописью — демотическим египетским письмом; если вы получили «серьезное классическое образование» или проводили отпуск в Греции, вы сразу узнаете в нижней трети плиты греческий текст. Перед вами Розеттский камень с текстом постановления, принятого общим советом египетских жрецов, который в 196 г. до нашей эры собирался в Мемфисе, на Ниле, по случаю первой годовщины коронации царя Птолемея. Камень был «открыт» (как говорят европейцы о ранее неизвестных им вещах безотносительно к тому, что может знать о них местное население) в 1799 г. лейтенантом инженерных войск наполеоновского экспедиционного корпуса в Египте. После поражения французов он стал трофеем англичан и был привезен в Лондон, где торжественно водворен среди множества других древностей, которые послужили Британии для ее собственного возвеличивания на протяжении целого века имперского владычества.

Однако значение Розеттского камня совсем не в том, что он служит символом взлетов и падения империй (греческая надпись на камне показывает, что время его создания совпало с началом утраты Египтом былого могущества и усилением роли европейцев). Главное то, что все три надписи представляют один и тот же текст, который ученые XIX века смогли прочитать по-гречески, и это позволило приступить к расшифровке до той поры непостижимых иероглифов письменного языка древних египтян. Параллельные переводы на Розеттском камне дали ключ к пониманию «кода», и я вижу в этом аналогию решения той задачи, которую нам предстоит выполнить, чтобы понять взаимосвязь между сознанием и мозгом.

Пытаясь постигнуть мир, который мы населяем, и воздей-

^ В поисках Розеттского камня

13

ствовать на него, мы используем несколько «языков». Говоря о собственном психическом опыте, мы выражаем личное, субъективное мнение. Классическая задача науки во все времена состояла в устранении этого личностного, субъективного свойства языка и замене его объективными, имеющими общую значимость суждениями. Однако этого легче достигнуть, имея дело с физическими или химическими явлениями, нежели с категориями биологии и психики. Говоря о психическом, душевном опыте, описывая собственные поступки и поступки других людей, причины, по которым мы так поступаем, и чувства, которые при этом испытываем, мы располагаем по меньшей мере двумя альтернативными языками, каждый из которых претендует на объективность. Я говорю о «языке мозга» и «языке сознания». Язык мозга имеет множество диалектов, на которых говорят биологи разных специальностей — физиологи, биохимики, анатомы; здесь нет сомнений в объективности. А язык сознания может быть (и обычно бывает) субъективным, это язык, которым пользуются для повседневного общения, или же язык поэтов и романистов. Однако в устах психолога он тоже претендует на объективность. Одна из задач, стоящих перед новым поколением нейробиологов, родившихся в 60-е годы, формировавшихся в 80-е и достигших зрелости на пороге славных своими научными успехами 90-х годов, состоит в том, чтобы научиться переводить с одного объективного языка (будь то язык мозга или сознания) на другой и обратно. Чтобы облегчить такой перевод, нужен Розеттский камень — некая надпись, которую можно параллельно прочитать на обоих языках, чтобы уяснить себе соответствия между ними. Познание правил перевода не означает сведения одного языка к другому. Греческий язык нельзя заменить египетским, сознание — мозгом. Есть два совершенно разных, но равноправных языка для описания одних и тех же унитарных явлений материального мира. История развития каждого из них в прошлом веке различна, они становились то соперниками, то союзниками. Однако перспективы их объединения, залечивания застарелых разрывов и познания правил перевода никогда не выглядели столь блестящими, как теперь. По причинам, которые, я надеюсь, станут ясны из этой книги, изучение памяти дает нам наилучший шанс узнать эти правила. Иными словами, память станет Розеттским камнем для изучения мозга.

14 Глава 1

Не слишком ли самонадеянно такое заявление? Память с древнейших времен интригует философов. Каждая культура выдвигала для нее собственную аналогию. У греков это были записи на восковых дощечках, в средние века такой аналогией служили сложные гидравлические системы из труб и клапанов. В XVII веке, в эпоху зарождения современной западной науки, подходящими аналогами казались устройства с рычажками и шестеренками, в XIX веке их место заняли электрические схемы, а во второй половине XX века на смену им пришел компьютер. Я утверждаю, что ни одна из этих аналогий не дает истинного представления о богатстве человеческой памяти, понять которую можно, только зная биологию самого мозга, динамику структурных, химических и электрических взаимодействий между его молекулами и клетками, хотя память и несводима «просто» к этим взаимодействиям.

Некоторым из самых шумливых критиков современной науки этого всего будет мало. Память — это не только (и даже не в основном, как кое-кто считает) предмет науки о мозге и поведении. Для того чтобы сделать перевод, я устраняю субъективный элемент нажатием на клавишу компьютера и предлагаю взамен просто-напросто объективный язык психологии. Однако для каждого из нас собственная память глубоко субъективна. Каждый день я занят в лаборатории изучением биологии памяти в экспериментах на цыплятах, а вечерами отправляюсь домой, в мир, насыщенный моими личными воспоминаниями. Как связаны между собой эти две половины моей жизни? Чтобы устранить разлад между объективным и субъективным в собственной жизни, мало, разумеется, просто осуществить перевод с одного объективного языка на другой, равно объективный. Для этого надо преодолеть гораздо более глубокий раскол, который существует в культуре индустриализованного западного общества и воспринимается иногда как следствие усиления власти науки и ее декларируемой объективности. Можно ли жить в мире с самим собой, если сознаешь, что самые глубокие, сокровенные чувства любви к ближнему, благоговения перед необъятностью Вселенной, в которой проходит твоя жизнь, существуют в голове как системы связей или потоки электрических сигналов между нервными клетками, как процессы синтеза одних белков и распада других? Мне кажется, что нам следует научиться интегрировать эти разрозненные знания и представления, чтобы реализовать тот потен-

^ В поисках Розеттского камня

15

циал, который заложен в самой человеческой природе, в нашем высокоразвитом мозге и столь же высокоорганизованном обществе.

Мне приходится признать, что нейронаука развивается в узких рамках, что до сих пор она в значительной части отдана другой половине нашей фрагментированной культуры, где обитают поэты и романисты, которые пытаются изучать субъективные аспекты памяти. Воспоминания играют важную роль и в древних балладах, и в современных романах, особенно романах XX века, от произведений Джеймса Джойса и Марселя Пруста до новых вещей Маргарет Атвуд, Дж. Бэлларда, Тони Моррисона, Салмана Рушди и Алисы Уокер; их главная тема — личная память, непрерывный анализ прошлого опыта, погружение в пережитое и возвращение к реальности. Можно ли как-то связать этот богатейший материал о работе нашей памяти с деталями поведения цыплят, за которыми я наблюдаю, и результатами химического анализа их мозга? Или мы навечно обречены жить в разделенных мирах объективности и субъективности, не имея возможности перевести язык одного из них на язык другого?

Предлагая всего лишь устанавливать соответствия между языками мозга и сознания, биологии и психологии, я игнорировал тот факт, что человек — это не изолированная монада, заключенная в собственной голове, а в высшей степени общественное существо, непрерывно взаимодействующее с внешним миром вещей и других людей. Человек, его разум и мозг не закрытая, а открытая система. Чтобы познать себя, нужно признать эту открытость и то, что науки, объясняющие ее последствия, — это уже не психология или нейробиология индивидуума, а науки о коллективе индивидуумов, образующих человеческое общество. К числу таких наук, занимающихся коллективами, относятся экология и этология, социология и экономика, и их нельзя свести к наукам об индивидуумах (несмотря на претенциозные устремления отдельных социоби-ологов и нейробиологов).

Эти науки о коллективах рассматривают индивидуальную память как продукт эволюции и истории. Хотя эта книга посвящена главным образом индивидуальной памяти и ее биологическим основам, при ее создании я постоянно сталкивался с таким явлением, как коллективная память, и вы почувствуете отголоски этого в подтексте отдельных глав. В

16 Глава 1

обществе, запутавшемся в собственных культурных артефактах, с историей, которая не вмещается в индивидуальный опыт или память, но сохраняется в текстах и изображениях, память прорывает границы индивидуального, личного и становится коллективной. Некогда память существовала лишь в пределах жизни животного или человека и возникала заново с зарождением и развитием новой жизни. Ныне технический прогресс обеспечивает каждому члену общества память, которой никто никогда не был наделен лично. Назовите мне человека моего поколения, в чьей памяти не запечатлелась бы картина сдвигаемой бульдозером груды тел, обнаруженных в нацистском лагере смерти в 1945 году, или охваченная пламенем напалма девочка, бегущая с пронзительным криком по дороге из вьетнамской деревни. Я пишу эти слова, а древняя племенная память, зародившаяся в давно исчезнувших поколениях, вовлекает целые области восточной и южной Европы в ожесточенный смертельный конфликт. Ни в одной книге, посвященной вопросам памяти, нельзя оставаться всецело в области индивидуального или же коллективного, не пересекая разделяющую их границу, как нельзя избежать проблемы разделения на субъективное и объективное.

У этой книги есть еще одна цель, которая прослеживается в каждой главе. Смысл любого эксперимента, который мы проводим в лаборатории, связан с культурными и идеологическими постулатами окружающего нас мира; точно так же существование лаборатории невозможно без технической поддержки в форме поставок оборудования и реактивов, электроснабжения и денежных средств, о которых обычно не вспоминают, рассуждая о науке. Чтобы мы ни делали в лаборатории, это никогда не выливается в простое созерцание природы: результаты нашей работы сами по себе генерируют новые методические подходы, так же как и новые концепции. Лаборатории стали источниками идеологической и технологической продукции для современного общества. Однако при раздробленности культуры этого общества и в результате этой раздробленности все, что происходит в лабораториях, представляется непонятным и таинственным. Средства массовой информации, особенно телевидение и кинематограф, подают «науку» в образе двуликого Януса. С одной стороны, восторг перед непостижимыми, ошеломляющими «достижениями», которые обещают то одно, то другое еще более поразительное

^ В поисках Розегтского камня

17

техническое или медицинское чудо, будь то компьютер величиной со спичечный коробок или сильнодействующее средство, восстанавливающее память в преклонном возрасте. С другой стороны, полоумные ученые, современные Франкенштейны, угрожающие разрушить мир по оплошности, из-за самонадеянности или патологического стремления к власти. Как правило, ученые не делают ничего, чтобы развеять такие представления. Мы любуемся своей облаченной в белые халаты экспертокра-тической объективностью, призванной внести определенность в этот неопределенный мир. Мы торжественно повествуем о своих деяниях, все дальше отодвигающих границу невежества и мрака, как о неотвратимом поступательном движении, хотя современные историки отрицают его, разоблачая его виговскую сущность. В целом средства массовой информации верят нам. Журналисты, популяризирующие науку, совершенно беспристрастно направляют на нее зеркало, получая отражение, которое лишь временами искажается публикациями любопытных репортеров, собирающих закулисные истории о взаимных обманах и спорах по поводу приоритета. Узнавая о таких обвинениях, «научное сообщество» старается сомкнуть ряды; отыскав и искоренив гнильцу, остальная компания надеется сохранить добродетель.

В результате за пределами заколдованного круга, в котором заключено «научное сообщество», истинная жизнь лабораторий остается неизвестной. Не будучи профессионалами, мы все же имеем достаточное представление о том, чем в рабочее время занимаются многие из наших сограждан — рабочие и клерки, домработницы, медики, учителя, даже художники, писатели и политические деятели. Но чем заняты мы, ученые1! Что это такое: планировать и проводить эксперимент, делать выводы, добывать деньги для таких экспериментов или писать статьи, чтобы убеждать наших пэров от науки, что все наши сообщения о сделанных будто бы открытиях — правда или хотя бы на какое-то время останется правдой, поскольку это все, на что мы сейчас можем претендовать?

На протяжении двух последних десятилетий философы, социологи и даже антропологи пытаются снять с естественных наук налет таинственности, ограничить наши претензии на объективность, подвергнуть критическому анализу нашу аргументацию, наши утверждения, что нам доступно истинное знание природы. Философы ставят под сомнение нашу способ-

2-65.1

18




оставить комментарий
страница1/25
Дата07.12.2011
Размер5.31 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы:   1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   25
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх