Иван Барнягин, лётчик, Герой Советского Союза icon

Иван Барнягин, лётчик, Герой Советского Союза


Смотрите также:
Программа международной конференции «Планетарий XXI века»...
Грызлов Б. В. Мониторинг сми 12 апреля 2007 г...
«От солдата до Маршала Победы»...
Http://www sovross ru/modules php?name=News&file=article&sid=590791...
Жуков Георгий Константинович...
Публичный отчет гоу сош №212 за 2010-2011учебный год...
Гагарин, Юрий Алексеевич...
Толбухин Фёдор Иванович 16. 06. 1894 17. 10. 1949 Герой Советского Союза...
1920- 1991), маршал авиации (1985), Герой Советского Союза (1944 дважды; 1945)...
Реферат на тему...
Катастрофа еврейства Советского Союза...
Протокол



Загрузка...
страницы:   1   2   3
скачать
ЗНАЮТ ИСТИНУ ТАНКИ

КИНОСЦЕНАРИЙ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Павел Гай, Т–20

Петр Климов, Т–5

Иван Барнягин, лётчик, Герой Советского Союза

Владимир Федотов, Р–27, студент

Виктор Мантров, его одноделец

Александр Гедговд, Ы–448, «Бакалавр»

Чеслав Гавронский, Р–863

Галактион Адрианович, хирург

Дементий Григорьевич Меженинов, ботаник

Евдокимов, в прошлом полковник Красной армии

Тимохович, бригадир

Полыганов, бригадир

Кишкин, Ф –111

Богдан, глава бандеровцев, Ы–655

Магомет, глава мусульман

Антонас, литовец

Xадрис, ингуш

Юрочка, молодой врач

Пожилой нормировщик

Аура, литовка

С–213, секретарь прораба, лагерный скрипач

Кокки Абдушидзе

Возгряков, С–731

Чередниченко, майор, начальник ОЛПа

Начальник оперчекистской части, капитан

Оперуполномоченный, старший лейтенант

Бекеч, лейтенант, начальник режима

Начальник КВЧ

Начальница санчасти

Надзиратель с угольным лицом

Надзиратель - «морячок»

Политрук конвоя

Прораб

Десятник

Воспитатель

Заключённые Особлага в номерах.

Надзиратели. Конвойные офицеры, сержанты, солдаты.

Танкисты.

Во вступлении и эпилоге:

Муж

Жена

Альбина

Оркестранты, официанты. Курортная публика.


Я мало верил, что этот фильм когда-нибудь увидит экран, и поэтому писал сценарий так, чтобы будущие читатели могли стать зрителями и без экрана.

Пусть же не посетуют на меня режиссёр, оператор, композитор и актёры. Они, разумеется, свободны от моих разметок.


Чтобы помочь читателю видеть и слышать — я ввёл систему вертикалей (или от­ступов).

С левого края страницы начинаются строки, в которых обозначено музыкальное и всякое звуковое со­провождение — кроме речи.

Правее — первый отступ, жирный шрифт: означает вид съёмки, перемену формата экрана или смену эпизодов, охват кадра, положение камеры, её движение.

Следующий отступ, ещё правее: что видно на экране. Значок "=" означает монтажный стык, то есть вне­запную полную смену кадра. При отсутствии такого знака: последующий кадр получается из предыдущего плавным переходом.

Ещё правей, последняя вертикаль: диалог (он весь дан курсивом).


^ Узкий (вертикальный) экран.

Кипарисы! Вытянулись!.. Исчерна-зелёные.

У их подножья — снование маленьких людей. Далеко за вершинами — ска­листые горы в клубящемся туманце.

^ Широкий экран.

= Курортная аллея. Газоны. Стволы и стебли знают своё место.

Хорошо...

Идут курортники нам навстречу в весёлом, пёстром, лёгком. В чалмах са­модельных. Защитных очках. И с мохнатыми полотенцами.

Шуршит под ногами гравий. Обрывки неясные речи. Звук подъехавшего автомо­биля.

Из «волги» выходят — Дама со слишком золотистой причёской, её Муж в чесучёвом костюме, Девуш­ка и Мантров, подобранный, довольно моло­дой. Они заперли ма­шину и идут по аллее

то в тени, то на солнце. То сквозь тень, то сквозь солнце.

Свисают ветви с бледно-розовой ватой цветов.

Они идут мимо киоска сувениров.

Мимо скамей, где отдыхают грузные курортники и грузные дети.

= Открывается крутой откос наверх. По откосу — ши­рокие ступени, декора­тивный кус­тарник.

Они поднимаются. Вверху — веранда, парусиновые пологи над её пролё­тами. Над входом надпись: Ресторан «Магнолия».

Оттуда доносится музыка.

Муж дамы:

— Ну как, Виктор? Выдерживаешь?

У Виктора сдержанная, но располагающая улыбка, яс­ный взгляд. То ли рассеян­ность, то ли растерян­ность:

— Не знаю. Ещё не могу привыкнуть.

Золотистая дама:

— Ах, Витенька! К хорошему люди привыкают легко! К хорошему мы вас быстро вернём. Правда, Альбина?

Девушка в той поре, когда всякая хороша. Мило-ди­коватая причёска. Улы­ба­ется вме­сто ответа.

Ресторанная музыка ближе и громче.

Они уже — под шатром веранды. Белизна и сверка­ние столов. Есть сво­бодный, они садятся.

= В прозор между балюстрадой и пологом — вершинки кипарисов где-то близко внизу, а за ними — мо­ре, море... Беленький пассажирский ка­те­рок.

Весёленькая разухабистая музыка.

= Муж:

— Нет! Поразительное и удивительное не что Вик­тор там был, а что он оттуда вернулся! Невре­димым!

Дама:

— Страдалец! Чего он там натерпелся! И ничего не хочет расска­зать!

Мантров смотрит ясными глазами, улыбается умерен­но:

— К сожалению, я ничего не помню. Я — всё за­был...

= Море — во весь экран, лишь край полога наверху, ко­лонка веранды. И вне­млющий профиль девушки:

— Но сейчас-то вам — разве плохо?

Только голос его:

— Хорошо бесконечно.

Море. И профиль девушки.

В кадр входит плечо и темя официанта, наклонивше­гося к их столу:

— Антрекот — два, фрикассе из лопатки — раз... Суфле лимонное четыре...

= Голова Мантрова запрокинулась, кадык ходит по гор­лу:

— Будто в насмешку...

= Общий вид ресторана. Чистая кушающая публика. До­родные официанты простор­ными проходами сни­сходительно разносят подносы. Две пары покачи­ваются между столиками. На эстраде — малень­кий оркестр: струнные, саксофонист, ударник.

Бесшабашный мотивчик. Голос Мантрова:

— Будто в насмешку вот такой же оркестрик по воскресеньям играл и там...

= Скрипка и виолончель и движущиеся их смычки оста­ютс­­я резкими. Остальные инструменты и все ор­кестранты расплываются...

.........

Но резко звучит всё тот же, всё тот же распущенный мотивчик.

= И проступают четверо оркестрантов в чёрных спецов­ках, в чёрных кар­тузиках. Над козырьками картузиков, выше сердца на спецовках и над левыми коленами у всех — белые лоскутки с чёрными номерами. У первой скрипки, одутловатого пар­ня с добродушным видом, — номер С–213.

Стулья оркестра — на маленьком сколоченном воз­вышении

около квадратного столба,

посреди огромной столовой, где в два ряда идут такие же столбы. И тесо­вые грубые ничем не покрытые столы — в четыре долгих ряда. И за каждым столом — по десятку заключённых, лицами к нам и спинами к нам (меж лопаток у каждого — тоже лоскут с номером).

В проходах — тесно. Проталкиваясь среди приходя­щих и уходящих, одни заклю­чённые несут дере­вянные подносы с полными мисками. А иные со­бирают пустые миски, накладывая их друг в дру­га горкой до двадца­ти. И из мисок, в каких оста­ётся, — выпивают, вылизывают остатки.

Едящие. Грязная публика. Их плечи пригорблены. Ли­ца — нетерпеливо го­лодны.

Те — жадно заглядывают в миску к соседу.

А тот пробует ложкой — пуста попалась ему баланда!

Молодой парень снял шапку и крестится перед едой.

Та же счастливая подпрыгивающая мелодия. Только танце­вать!

И один сборщик пустых мисок подтанцовывает. Соби­рая миски, он непри­лично под­брасывает зад то правым, то левым боком, горку мисок об­нимая как парт­нёршу. Лицо у него круглое, придуркова­тое. И все приё­мы шутовские. И одет он по-ду­рац­ки: сверх чёрной спецовки — какая-то зелёная рваная жилетка, к которой приколот кумачёвый бантик, как на первое мая. На спине жилетки и на груди мелом выведен тот же но­мер, что на фураж­ке: Ф –111.

Обедающие смеются над ним:

— Кишкин не унывает!

^ Обычный экран. Крупно.

Парень наклонился над миской, весь ушёл в жеванье

голого рыбьего скелетика, свисающего у него изо рта. Тут на столе, между мисками, много наплёва­но таких костей. Вдруг чья-то рука со стороны трогает его ломтик хлеба, лежащий рядом. Парень вздрагивает и двумя руками ухватывается за свой хлеб. Но, подняв глаза, улыбается:

это Кишкин хватал, теперь отпускает, его круглое ли­цо в улыбке:

— Все вы такие. Пока вашей пайки не тронь, вы ни о чём не спохва­титесь.

= И уже пританцовывает с пустыми мисками дальше. Вдруг поставил горку на край другого стола и на­клонился к сидящим:

— Ребята!..

Его голова над столом и несколько обедающих. К нам лицом: Мантров, стриженный наголо, с номером над сердцем, как у всех, и Р–27, юноша с очень впалыми ще­ками, с быстрыми сообразительными глазами, не­об­щим выражением лица.

— Ребята! Если батька — дурак, а матушка — проститутка, так дети будут сытые или голод­ные?

— Голодные! —

кричат ему, предвидя забаву. Мантров лишь рассеян­но взгля­дывает, про­должая ак­куратно есть. Р–27 остановил лож­ку, с интересом слушает, как и со­седи. Кишкин разводит руками:

— Разделите семь-восемь миллиардов пудов* на двести миллионов человек. Сколько полу­чится?

И, обняв миски, приплясывая, исчезает из кадра. Он оставил недоумение. Все счи­тают. Р–27 трясёт за плечо сдержанного Мантрова:

— Слышь, Витька, какая простая мысль! Ай да Кишкин! Я никог–да не счи­тал. Значит, это будет...

Но Мантров не увлечён, он методично высасывает с ложки жижицу ба­лан­ды. Р–27 оборачивается к соседу с другой стороны — к Р–863:

— Пан Гавронский!

У Гавронского — удлинённое лицо с тонкими чертами. Он тоже считал. Он говорит почти без акцен­та, но с затруднением:

— Сорок пудов в год. Два килограмма в день. Даже на ребёнка в люльке.

С кривой улыбкой жалости он берёт с тряпицы на столе свой кусочек хле­ба.

^ Во весь экран

его ладонь с этой неровно обломленной ничтожной ко­рочкой.

Всплеск наглой музыки!

= Невозмутимо пилит смычком одутловатый скрипач С–213.

^ Затемнение медленное.


Ба-бам! — оглушительно бьют железом о рельс. — Ба-бам!

Из затемнения крупно.

= Рука в гимнастёрке медленно бьёт молотком о вися­щий качающийся рельс.

= На алом восходном небе — чёрный силуэт зоны: выш­ки чёрные по краям экрана, соединённые сплош­ным забором, над ним — заострённые столбы с фонарями и колючая проволока во много нитей. Чёрная.

Зона медленно проплывает, как видна она изнутри. Одна вышка перехо­дит в другую. И снова прово­лока. Потом — полукругло вытянутые вер­хуш­ки ворот.

Ворота — выше забора. Они — двойные во всю их высоту. Простые, дере­вянные. Но что-то готиче­ское в них. Что-то безысходное.

Только тут смолкают мерные удары в рельс.

Ворота распахиваются к нам.

^ А мы отступаем.

И видна теперь долгая прямая «линейка» — дорога, ведущая сквозь ворота. Ничем не обсажена, го­лая, меж бараков.

На ней — три тысячи спин! Три тысячи спин по пять в шеренгу! В одина­ковых чёрных курточках (ещё тепло) с крупными белыми лоскутами, пришитыми меж лопаток неаккуратно, неровно — номера! номе­ра! номера!

^ Мы плывём

над колонной, как над таблицей логарифмов.

Крупно.

= Артистическая рука с кисточкой. И одна такая спина. Кисточка кончает выписывать номер: Ы–448.

Человек поворачивается. Он выше окружающих, даже долговяз. Лицо ху­дое. Пока тот же номер ему вы­писывают над козырьком шутовского картузика, он говорит:

— Гран мерси! Вы очень любезны. Как сказал не­кий поэт: «Есть ещё хорошие буквы — Эр! Ша! Ы!»

За его спиной торопливое движение.

Голос:

— Гедговд! Бакалавр!

Ы–448 из-под кисти бросается догонять.

= Разведя полы своих чёрных курточек, пятёрки аре­стантов отделяются от колонны и проходят раз­дельно на обыск.

Пять надзирателей с голубыми погонами и голубыми околышами фуражек стоят прочно, расставив но­ги, и в обнимку принимают и обхлопывают заклю­чённых.

Пройдя обыск, заключённые добегают к воротам и снова выстраиваются по пять.

За воротами снова счёт:

— Одиннадцатая! Двенадцатая! Тринадцатая!..

Названная пятёрка отделяется от задней колонны и переходит в перед­нюю. А там — ещё один пересчёт.

= Кругом — оцепление автоматчиков. Автоматы наизготове. Угрожающие нахму­ренные конвоиры.

= В строю — Гедговд. Он что-то заметил в стороне, про­сиял, тормошит со­се­дей:

— Посмотрите, посмотрите, бригадир! Чеслав! Гавронский! Ско­рее! Вон, где машины ждут каменный карь­ер.

С ним рядом Р–863, тонконосый Гавронский, и бри­гадир Т–5, могучий па­рень, широ­колицый, курно­сый. Он поворачивается туда же:

— Ну-у-у!..

Они видят:

= в косом радостном свете восхода стоят два потрёпан­ных ЗИСа с пустыми кузовами, передняя часть ко­торых отгорожена железной решёткой. За решёт­ками сидят на крышах кабин по конвоиру. Авто­маты их до вре­мени беспечно лежат на ко­ленях, но уже и сейчас направлены дулами в кузова. Вни­зу, прислонясь к борту одного из ЗИСов, ждут в бравых по­зах остальные конвоиры. Они как будто застыли, фотографируясь. Станковый пулемёт выставлен у их ног. Но где же их офицер?.. В ка­бине на командирском месте сидит и высунулась сквозь окошко двер­цы — большая овчарка. Ум­ная злая морда. Оскаленные зубы. Смотрит на нас,

= на колонну заключённых. Длинный Гедговд в строю поднимает длинные пальцы:

— Ах, как забавно! Страна восходящего солнца!

= Опять тот же живописный неподвижный снимок — конвоиры залиты ут­рен­ним солнцем. И собака не поведёт головой.

= Бригадир Т–5 усмехается:

— Сторонники мира!

Они трое, рядом. Гавронский впился в увиденное. Его лицо опалено шля­хетским гне­вом.

Аккорды 12-го этюда Шопена доносятся как ветерок.

Он шепчет:

— Да-а... Они — за мир!

= Конвоиры, ЗИС, собака высунулась. Никакого дви­жения. Фотография!

…Они — сторонники мира! Такого мира, чтоб автоматы и со­баки были у них, а мы...


Траурные ритмы. Тихо, но настойчиво.

= Долгая колонна заключённых, руки за спину, головы опу­стив, тянется уны­ло, как на похоронах. В двад­ца­ти шагах от неё слева и справа — авто­матчики, колон­ной по одному, вразрядку.

^ Мы поднимаемся.

Колонна и автоматчики видны нам сверху. Длинные чёрные тени от невы­сокого солнца.

И не одна эта колонна, а много их, расходящихся степными дорогами от главных ворот.

И весь лагерь сверху — прямоугольник, обнесенный забором и вышками. Внутри ещё заборы и зоны, бараки, линейки и ни деревца.

^ Мы опускаемся

к одной из выходящих колонн, к другим воротам.

Эта колонна — женщины... С такими же номерами на груди, на спине, на шапке, на юбке. В таких же платьях и телогрейках, забрызганных гли­ной, шту­катуркой.

^ Весь кадр брызгами разлетается.

= Это — брызги щебня от камня,

= от молота, опускаемого чёрной рукой заключённого, дробящего камень на щебень. Однообразно он подни­мает и опускает молот.

Стук многих молотков по камню.

= Целая бригада заключённых сидит на земле, на кам­нях — и бьёт камень на щебень, камень на щебень.

Нетрудно как будто, а говорить не хочется. Нетруд­но как будто, а работа каторжная.

И так же вручную другие зэки относят набитый ще­бень носилками.

Медленно относят. Еле покачиваются спины их с лат­ками-номерами.

Они взносят носилки на помост

и высыпают щебень в пасть бетономешалки.

Гудит бетономешалка.

И следующие туда же.

И следующие.

= А внизу в подставляемые носилки-корытца бетономе­шалка выливает бе­тон.

И этими корытцами пары зэков несут и несут бетон.

= Все — одной дорожкой, как муравьи.

Как муравьи.

И — трапом наверх. И идут по лесам вдоль опалубки.

И выливают свой бетон. И назад.

Торчат, уходят вдаль вертикальные стойки лесов и опалубки. Вспышки электро­сварки.

Большое поле стройки вокруг здания. Нагорожено, наставлено, навалено. Строятся и другие здания.

= Клочок строительного поля.

Крупнее.

Земля вылетает из траншеи от невидимых лопат. Сбо­ку — ноги стоящего в лагерных тупоносых ботин­ках.

Из траншеи голос:

— Бригадир! Ну, смотри, опять обвалилось. Как копать?

От ботинок вверх — и весь бригадир, Т–5. Очень хмуро он смотрит

= вниз, в траншею. Она уходит за оба обреза экрана — узкая глубокая щель с обваль­ными песчаными краями. Там внизу, ко­гда копаю­щий накло­нится, — кажется, он совсем на дне, черепаха с белой лат­кой на спи­не. Сюда наверх, в нас, летят из тран­шеи сыпки с лопат.

Шорох сыпков земли.

Их четверо копают. Озабоченный низенький мужичок с чёрной небритой щетинкой. И Гавронский, Р–863. Но только долговязый Гедговд, рас­пря­мившись, почти до­стаёт до верха траншеи. Он опять улы­бается:

— Покойная мама всегда предупреждала меня: Саша, ты плохо кончишь! Ты кончишь плохо — ты женишься на проститутке!.. Но боюсь, что до этого заманчивого конца я не доживу! Вчера Сатурн зловеще вступил в восьмой квад­рат. Это очень меня беспокоит.

= Бригадир хмурится. И слушает и не слушает.

— А ну-ка, Бакалавр, пошли со мной.

Наклоняется и протягивает руку Гедговду. Тот уце­пился, карабкается из траншеи. Выбрался, но из-под ног его обваливается косяк песчаной стенки. Гедговд оборачивается, качает головой.

= И — вслед за бригадиром. Тот быстро шагает, широ­кая спина.

Мимо них опять — с носилками, с носилками... И сидит на земле, как на восточном базаре, та брига­да, что бьёт камень на щебень.

Удары молотков о камень.

И тачки катят вереницей, железные тачки. «Машина ОСО»! — две ручки, одно ко­лесо...

Грохот тачек, повизгивание колёс.

= Вот и подходят — близится дощаное временное зда­ние, на фанерной двери кривая надпись углем: «Контора». Бригадир обернулся:

— Подожди меня здесь, Бакалавр. Если ещё раз откажут, так мы...

Обещающе кивнул, вошёл в контору.

Мимо Гедговда проходит автомобиль-самосвал

и останавливается перед вахтой, тоже дощаной некра­шенной будкой. Гедговду вид­но, как из вахты вы­ходит ефрейтор, подходит к кабине шофёра, про­веряет его пропуск. На подножку вскочил, загля­нул в ку­зов — не ухоронился ли кто там? По­том прошёл

к воротам — двойным, решётчатым из брусков. Внутренние развёл внутрь, внешние — наружу.

= А между конторой и вахтой — трое заключённых ошкуряют топорами дол­гие брёвна.

Стучали топорами — и перестали разом.

По всему низу экрана тянется их бревно. А они подняли глаза от топоров и покоси­лись

= туда, на открытые ворота. Самосвал, покачиваясь, прошёл сквозь них.

А сзади нас — опять сигнал грузовика.

Ефрейтор от ворот оглянулся, но не оставил ворот от­кры­тыми, свёл и внешние и внутренние.

= Трое опять наклонились над бревном, работают.

Стучат их топоры.

= Опять самосвал, минуя нас и Гедговда, подошёл к вахте. Ефрейтор повто­ряет всё сначала: проверя­ет пропуск, осматривает кузов, заглядывает меж колёс. И так же идёт к воротам, открывает внут­ренние, разводит внешние.

Топоры смолкли.

= И все трое (лицо одного выделяется щедрой мужест­венностью) смотрят опять от сво­его бревна...

= ...на то, как выходит грузовик в свободные ворота. Как заводит ефрейтор наружные, закрывает внут­рен­ние.

А дальше от ворот — колючая проволока в три ряда. Столбы.

И вышка. На ней — часовой. Свесился через барьер­чик, смотрит сюда, ду­ло караби­на высовывается над барьерчиком. А с наружной стороны вышка об­шита тёсом, от ветра. Ведь ему туда не стрелять.

Застучали топоры.

Шторка.

= Комната конторы. За канцелярским столом — худой мужчина в формен­ной фуражке с молоточком и ключом — прораб. Рядом со столом про­раба си­дит майор МВД, очень жир­ный. Сбоку стоит С–213, он принёс прорабу подписывать бумаги. Он сейчас — деловой, крепень­кий, и ломком бы мог ворочать.

Голос от нас:

— Почва песчаная, осыпается чуть тронь. Глубина траншеи два метра двадцать!

= Это — Т–5, бригадир. Он говорит со злостью:

…И вы обязаны делать крепление! Техника безопасности оди­накова для всех! Заключён­ные тоже люди!

= Лицо майора. Всем доволен. Его не проймёшь! Даже нахмурился небрежно, не делает усилия как сле­дует нахмуриться:

— Ах, тоже люди?! Ты демагогию бросай, Климов, а то я тебе ме­сто найду!

Прораб. Жёстко, быстро, одновременно подписывая бумаги:

— Траншея — временная, и крепления не полага­ется. Сейчас уло­жите тру­бы — и завалите. Вам и дай крепление, так вы толь­ко доски изруби­те да запишете в наряд! Знаю! А ставить не бу­дете. Не первый год с заклю­чёнными работаю. Уходите!

= Климов. Немного жил — и всю-то жизнь или солдат, или военнопленный, или заклю­чённый. Да чем можно пронять этих людей? Слишком мно­го при­шлось бы ска­зать, если начинать говорить...

За спиной Климова распахивается дверь. В неё ны­ряет, не помещаясь, Гед­говд. Он искажён, кричит:

— Бригадир! Засыпало наших!!

И убежал, ударившись о притолоку.

Лицо Климова!!

Спина!

И убежал. Только непритворенная дверь туда-сюда покачивается, покачи­вается...


= Всё это засыпает внезапным песком. Густой обвал жёлтого пес­ка по всему экрану.

Сверху.

Мёртвая неподвижность уже свершившегося обвала. Уже и потерялось, где были раньше стены тран­шеи. Нет, чуть сохранилась линия с краю.

Там картузик лежит на бывшей твёрдой земле: Р–863. А из песка высуну­лись

руки! — пять пальцев! и другие пять! Они пытаются очистить путь своей голове.

Топот. Сюда бегут.

Выбарахтывается, выбарахтывается кто-то из тран­шеи.

Его тянут! Тянут и отгребают.

Это — Чеслав Гавронский...

Нет, не дай Бог видеть лицо человека, вернувшегося с того света!.. Губы ис­кривлены, как у паралично­го. Рот набился песком. Кашляет судорож­но.

Его вытащили уже всего. Он кашляет, кашляет — и пальцем показывает, где засы­пало его товарищей.

Скорей! скорей! Кто-то с размаху вонзил лопату в песок и выгребает ею.

— Стой! Голову разрубите! Только руками!

В кадр вбегает Климов. Он бросается на колени. И роет быстро-быстро, как лапами крот.

= И с ним рядом — Гедговд. И другие. На коленях все.

А с краёв — лопатами, лопатами. Осторожно.

Гавронский приподнялся на руках, кашляет, хрипит и показывает, где от­гребать.

= Кто-то сверху (только ноги его видны да спустившая­ся рука) надевает на голову Гав­ронскому его картузик Р–863. Ног много кругом. Все собра­лись, да работать негде.

— Врача бы из лагеря...

— Звонили. Конвоя не дают врачу.

^ Шторка. Вид сверху.

= Со дна траншеи копающие поднимают над собой тело.

Это — мальчик почти. Мертвец. Его лоб надрублен наискосок неосторож­ной лопатой. Песком забиты ноздри и зев рта.

Положили его на землю. Лицом к небу.

А рядом взмахами рук-плетей делают искусственное дыхание мужичку, чёрной ще­тинке.

Климов делает. Но уже и он на исходе сил.

Слабеющими взмахами рук-плетей щетинка чёрная отбивается от жизни.

Музыка похоронная.

Климов сидит около мертвеца. Схватился за голову. Плачет солдат. Вино­ват — сол­дат...

= Гедговд идёт прочь. Он идёт зоной, не видя её. Он ес­ли и слышит что, так

эту музыку. Похоронную.

Мимо него — с носилками, с носилками.

И сидит бригада на земле, бьёт камень на щебень.

Катят тачки железные вереницей.

= Колючая проволока. Передвигается по экрану. Вот и ворота. Вахта. Грузо­вик ждёт выпуска.

= Ефрейтор проверил пропуск, с подножки осмотрел кузов. Заглянул под задние ко­лёса.

Топоры тесали и остановились.

= Трое смотрят от своего бревна.

= Пошёл ефрейтор к воротам, открыл внутренние, взял­ся за внешние.

Голос сзади нас:

— Шофёр! Шофёр! Иди сюда! Прораб зовёт.

Шофёр — в старой солдатской пилотке, но в граждан­ском. Вылез из каби­ны, пошёл на голос.

А мотор тихо работает.

= Ефрейтор развёл внешние ворота и оглядывается — почему шофёр не едет.

= Трое над бревном. Переглянулись молнией.

= Машина ждёт! И дверца открыта.

= И бросились!

= Двое — в кабину! один — в кузов!

И — тронули, на ходу прихлопывая дверцы!

= Изумлённое лицо Гедговда!!

В музыке — бетховенская рубка! («гремят барабаны! ли­тавры гремят!»)

— И я! И я с вами!!

= Долговязый! Догоняет машину! Вспрыгнул на задний борт. Висит!

= Машина — на нас!! Раздавит!!

Вой мотора.

= Не на нас! — на ефрейтора! Он метнулся прочь, давая дорогу.

И у столба ворот — за пистолетом лезет в кобуру. Ле­зет, никак не вытащит. Вы­хватил!

= Вон — уходит грузовик по дороге! Гедговд ноги под­бирает в кузов.

Выстрел! выстрел! — от нас, пистолетный. А сбоку свер­ху, с вышки, — карабинный, раска­тистый. И ещё!

Уходит грузовик! уходит!

(«Гремят барабаны! литавры гремят!»)

^ Мы вознеслись. Сверху.

Угол зоны, обращённый к бегущим. Вот с этой угло­вой вышки и стрелять! — но не­сподручно: она с двух внешних сторон обшита от ветра. Из­гибаясь, бьёт часовой.

= А грузовик уходит! уходит!

Выстрелы слабеют вдали.

^ После косой шторки — только уголок экрана.

= Индукторный телефон старого образца. На него пада­ют руки военного — на трубку и на ручку. Круть, круть, круть! — говорящего не видно всего:

— Конвойный городок! Конвойный городок! С третьего объекта — побег! На машине в сто­рону рудника Дальнего! Дайте знать на рудник Дальний! Вызовите мотоциклы! Всем — в ружьё!!

^ Косая шторка открывает широкий экран.

= Наискось вырывается наш грузовик.

Он несётся, несётся, несётся! — мимо последних строений посёлка.

Он уходит, уходит, уходит! — уже по степной дороге. И две фигуры видны нам сзади в кузове. Их швыряет, они скрючились, держась за борта и крышу каби­ны. Один слишком высок.

= А теперь — спереди. Две головы — над кабиной. Два лица — в кабине, через ветровое стекло. Их на­пряжение обгоняет бег автомобиля: убежать! успеть! уйти!

= Двое в кабине — во весь широкий экран. За рулём — тот крупнолицый, главарь. Что за щедрая сила у этого человека! Крутит руль и стонет:

— Э-э-эх, где вы, мои крылышки? Когда надо — вас нет!..

Сосед его — за плечо:

— Слушай, Ваня! Рудник Дальний — объедем! Они до дороги — достанут! Объедем по цели­не!

— Не! На целине скорость потеряем! Дуну вет­ром!

Сосед стучит назад в стекло:

— Эй вы, шпана! Ложись! Ложись! Прицепился, чёрт долговязый...

^ Но мы отступаем ещё быстрей, чем

на нас несётся грузовик. Мы видим его всё меньшим, меньшим. Его от­чётливо видно: чёрненький, сза­ди от него — хвост серо-белой пыли, перед ним — серо-белая лен­та дороги.

= Мы видим его с охранной вышки — меж двух её стол­биков и под её на­весом.

Мы чуть опережаем его дулом нашего карабина.

= Мы видим его увеличенным в наш оптический прицел и выбираем место цели — пе­редний скат. Сейчас мы его...

Оглушающий выстрел около нас.

= Ствол карабина рвануло и увело.

Тем временем — выстрелы неподалёку.

И в прицеле нашем видно, как грузовик уже заносит поперёк дороги.

Бьём и мы!

И вместе с выстрелом несёмся на грузовик. Шофёр-лётчик выпрыгивает, смотрит на пробитый скат.

И назад смотрит, откуда приехали,

на нас. Ну что ж, берите, гады. Крепкие руки из-под закатанных рукавов лагерной курточки скрестил на груди.

Его товарищ выскочил из кабины и показывает:

— Топоры наши!..

Лётчик кивает головой:

— Закинь их подальше...

И те двое выскочили из кузова. Гедговд мечется:

— Ах, ну как же это? Как же это досадно получи­лось... Побежим напрямик! Побежим!

Лётчик лишь чуть повёл глазами туда, куда машет Гедговд.

= Сколько глазу хватает — открытая степь. Песок. Ред­кими кустиками трав­ка. Да «вер­блюжья колюч­ка».

= Четверо у грузовика. Обречённые. Один навалился ничком на капот.

А сзади зрителей, ещё не близко, нарастает рёв мотоцик­лов.

Лётчик оборачивается:

— Слушайте, кто вы такой?

Гедговд снимает блин фуражки и делает подобие го­стиного поклона:

— Вообще я довольно вздорный человек. Я бо­юсь, что вы подбиты из-за моего несчастного гороскопа. Сатурн — в восьмом квадра­те. И мне не следовало прыгать в вашу машину. Я — недоучка, философ, два факультета Сор­бон­ны. Русский эмигрант, везде лишний. Алек­сандр Гедговд, по прозвищу «Бакалавр».

Лётчик протягивает широкую ладонь:

— Будем знакомы. Герой Советского Союза май­ор авиации Иван Барнягин.

А рёв мотоциклов уже за самой нашей спиной.

Барнягин смотрит, прижмурясь, как они несутся:

— Ну, ребята, сейчас будут бить. Насмерть. И ра­неными в кар­цер. Валите на меня, всё равно...

Уже кричат, чтобы перекрыть мотоциклы:

— Кто останется жив — привет товарищам! Да здравствует сво­бода!!

Все четверо они впились, как

= летят мотоциклы. Их восемь. Сзади каждого — авто­матчик. Все на нас!

Разъезжаются вправо и влево, чтоб охватить нас коль­цом. Остановились с разбегу. Автоматчики соска­кивают и, замахнувшись прикладами, бе­гут на

^ Обычный экран.

нас!!

Опрокидывается небо. Теперь только небо во весь эк­ран, небо с облаками.

Крики:

— Р-разойдись, стервятина! Р-раступись, падаль, по одному! Руки назад! Свободы захотели?..

Бьют. Здесь, в зрительном зале, бьют. Слышны удары по телам, паденья, топот, кряхт, хрип, тяжёлое дыхание бьющих и избиваемых. Крики боли. Ругательства и ли­кование.

Кучевые облака — храмы небесные, снежные дворцы — медленно проплы­вают голу­бым небом.

Стало тихо.

^ Обычный экран.

Небо отходит в верхнюю часть экрана, а снизу высту­пают верхушками столбы строи­тельных лесов

и сами леса. Двое заключённых мерно несут по по­мосту вдоль стены носил­ки с диким камнем.

Они несут так медленно, как плывут эти облака.

Они идут — и всё здание постепенно показывается нам в медленном пово­роте. Это — тюрьма-кре­пость. Одно крыло её уже построено: неошту­катуренный массив ди­кого камня, только дверь не­большая и оконца крохотные в один рядок. Не по­жалели камня.

Второе крыло лишь теперь и строится. Мы поднялись с подносчиками и видим, что возводимые стены тюрьмы — толще метра. Сверху видно, как на клетки малень­ких камер и карцеров разделена будущая тюрьма.

Грохот камня, высыпаемого из носилок.

= Подносчики высыпали камень около худощавого юноши Р–27, кладущего стену. Вы­сыпали, постоя­ли. Ещё медленнее пошли назад. Как будто разду­мывают: да надо ли носить?

И Р–27 кладёт стену с той же печальной медлен­ностью, с той же неохотой. Камни бы­вают боль­шие, он их не без труда поднимает на стену дву­мя руками, выбирает им место.

= А в небе плавает коршун.

= А вокруг — и без того зона. Колючка, вышки.

Степь.

Ветерок посвистывает.

= Р–27 тешет камень молотком, чтобы лёг лучше.

= Каменщики и подносчики в разных местах вокруг возводимых стен. Все работают с такой же надрывной неохотой.

^ Круто сверху.

От лагерных ворот подходит к тюрьме воронок — та­кой же, как в городах, но откро­венного серо-чёр­ного цвета. Его подают задом к двери тюрь­мы. Все на постройке замирают:

у груд камней, внизу, откуда нагружаются носилки;

на трапах;

на лесах у косо-ступенчатых стен. Бригада напряжён­но смотрит, как

= открывается задняя дверца воронка, отпадает поднож­ка, выскакивают трое солдат, и из кабины выходит лейтенант в зелёной фуражке.

= Навстречу им открывается окованная железом дверь тюрьмы. Оттуда вы­ходит над­зиратель с большим ключом (его голубые погоны с белыми лычками — мяты) и ещё другой в матросской форменке без нашивок, на груди обнажён угол тель­няшки.

= Лейтенант кричит внутрь воронка:

— Вы-ходи!

И по одному, сгибаясь при выходе, а потом распрям­ляясь с усилием и бо­лью, выходит четверо бегле­цов. Все они избиты до крови и досиня. У троих руки связаны за спиной. Первым идёт Барнягин с заплывшим гла­зом, с лиловой полосой по лбу. Но голову закинул и кивает строи­телям.

Потом — Гедговд, кровоточа ртом, с распухшей гу­бой. Спина его долгая не рас­прям­ляется.

У третьего рука висит плетью, одежда с плеча содрана, там рана.

= Шагов двадцать им до раскрытых дверей тюрьмы. Надзиратель-«морячок» ногой под­даёт проходя­щим, и лицо его при этом искривляется радост­ной психопати­че­ской истерикой.

Надзиратели вошли вслед за арестантами. Дверь за­перлась.

Солдаты вскочили в воронок, и он отходит к воротам.

= Общий вид всё так же неподвижных строителей.

= Острое мучение на чутком лице Р–27. Это его избили вместе с беглецами.

Припал ничком на стену, уронил голову.

Звякнул

= упавший мастерок.


= К Р–27 подходит Мантров. Та же арестантская чёрная куртка, тот же кар­тузик, такие же номера, но какая-то рассчитанность, чуть ли не изя­щество и в его одежде, и в его движениях. И лицо очень чис­тое — хоро­шо выбрито или на нём ещё не растёт.

Обнимает дружески товарища:

— Ну брось, Володька! Володька...

Володя поднял голову. Что же можно «бросить», ес­ли тебя только что изби­ли сапо­гами?!

— Виктор! Как мы можем так низменно жить? Зарабатывать у палачей пайку хлеба! Сто грамм каши лишней на ужин! — и чем? Что строим тюрьму для себя самих?!..

Уголок номера на его фуражке чуть отпоролся и треп­лется ветерком. Боль­ше нечему развеваться на этих стриженых головах.

Мантров омрачился. Вздохнул:

— Я не напрашивался на эту работу, ты знаешь. Я добивался вывести бри­гаду за зону. А назна­чили сюда...

Р–27 с негодованием:

— Хотя бы у блатных мы переняли немножко гордости, цыплячьи револю­ционеры! Ведь блатные не положат ни камешка на стену своей тюрьмы! И не натянут ни одной нитки колю­чей проволоки! Трёх лет ещё не прошло — студентами какие мы гордые речи произноси­ли! Какие мы смелые то­сты поднимали — пе­ред девчёнками! А здесь — наделали в шта­нишки?..

Мантров, проверив, чист ли камень, садится боком на стену:

— Но прошло три года, и пора становиться муж­чинами. Здесь по­старше нас, поопытней, — а что придумали? Вот, Герой Со­ветского Со­юза... А что придумал он? Куда бежал? На что рассчитывал? Таран! — своими боками… Или полковник Евдо­кимов. Академию Фрунзе кончил, два раза упоминался в сводке Ин­формбюро. И говорит: я из окружения пол­дивизии вывел, а вот что здесь делать — не знаю...

— Но из нашей трезвой трусости! Из нашего бес­памятного раб­ства! — ка­кой-то же выход дол­жен быть!!

— Самообладание, мой друг, — вот наш выход. Ясность ума. И са­мооб­ла­дание. Только тогда мы можем рассчитывать пережить срок. Выйти на волю. Захватить ещё кусочек мирной жиз­ни, пока не начнётся новая война.

Нет! нет! нет! нет! не то!

— Да как ты не понимаешь? Да не нужен мне мир! И никакая воля мне не нужна!! И сама жизнь мне не нужна!! — без спра­ведливости!!

^ Медленное затемнение.


Стеклянный печальный звон бандуры. Неторопливый пе­ребор струн на мотив «Выйди, ко­ханая...»

Из затемнения.

= По экрану, в длину его, медленно проплывают двух­этажные вагонки, ва­гонки, вагон­ки, печь белёная, барачные окошки в решётках (за ними — тьма). Заключённые лежат, лежат, на первых «этажах» ещё и сидят. Раза два мелькают шахматисты. Ред­кие читают. Кто спит, кто так просто лежит. Слу­шают, смотрят на...

Звуки ближе.

...бандуру. На втором этаже вагонки поставлен её ящик. Откинута и стой­мя держит­ся крышка. На ней изнутри — умильно-лубочный пейзаж: белая мазаная хатка с вишнёвым садочком за плетнём, на улочке — верба погнутая, и дивчина в лентах с писаным лицом несёт на коро­мыслах вёдра. Но в благородном звоне бандуры у нас не улыбку, а грусть об утраченном вызывает этот наивный ри­сунок.

Струны бандуры перебирают пальцы двух рук. Это играет старик со стри­женой седой головой. Там, наверху, он поджал ноги, сгорбился над бандурой. Он сам — не плачет ли?..

На соседней с бандуристом койке — мордастый па­рень, Ы–655. У него грубое лицо, но умягчённо он слушает бандуру. И у него в таком селе такая дивчина.

(Выйди, коханая, працею зморена,

Хоч на хвылыноньку в гай!..)

^ Мы отходим

по большому бараку, а потом и теряем бандуру из виду.

Но она всё играет, надрывая душу. Потом тише.

= Внизу сидит старик с головою льва, только без гривы. Щёки небриты, сильно зарос­ли. Высокое чело, оголённое возрастом темя. Он — в оч­ках, штопает шерстяной носок.

Близкий голос:

— А за что, Дементий Григорьич, могли посадить вас, безвред­нейшего бота­ника?

Дементий Григорьич поверх очков покосился на спро­сившего. Улыбнулся:

— Ботаников-то и сажают, вы газет не читаете?… Впрочем, я не за бота­нику. Я раньше успел...

Штопает носок.

…Будь это лет сорок-полсотни назад, я вполне мог бы послу­жить персо­нажем для чеховского рассказа. Учёная размазня, собирающая свои герба­рии где-то в захолустной России. Писал бы труд о каком-нибудь «леукан­темум вульгарис». Ну и де­вушка, конечно, — передовая, непонятая... Ка­кое-нибудь мучи­тельное прово­жанье между ржи, при луне. Кажется даже, та­кой рассказ у Чехова есть. Но в наше время новеллы имеют дру­гие сюжеты. Я наказан за реликтовое чувство: за нелепое же­лание защи­щать родину. Тюрьма моя началась с того, что я за­писался в народное ополчение. Кто не по­шел — продвинулся по службе, преуспел. А ополчение бросили с палками на танки, сда­ли в плен и от издыхающих в плену отказались...

Занимается своим носком.

^ Косая шторка, зайдя за диагональ экрана, останавлива­ется чёрной чертой.

В нижнем задавленном углу, окружённое сизыми клубами затемнения, остаётся освещённое лицо ботаника. Он — штопает.

А наверху, на просторе экрана — светлая чистая ком­ната. Портрет мар­шала Сталина на стене. Пира­мидка с карабинами и автоматами. На несколь­ких скамьях, друг за другом, сидят солдаты, сняв фуражки на колени. Бритые головы. При­выкшие к исполнению лица. Очень серьёз­ные, как перед фотоаппаратом. Скомандуй им залп — и тотчас будет залп.

^ Плавный поворот объектива.

Солдаты — затылками, а лицом к нам — их полит­рук. Толоконный лоб!

— ...ознакомить вас с некоторыми судебными де­лами заключён­ных, чтобы вы понимали, кого вам поручено охранять. Это — отбросы обще­ства, это — гады, задохнувшиеся от ненави­сти, это — политическое отребье, недостойное того хлеба и каши, которые им даёт советская власть. Я вот в канцелярии лагеря выбрал дела наугад...

Политрук берёт папку из стопы перед ним, раскры­вает...

…Меженинов Дементий Григорьевич. По спе­циальности бота­ник. Про­крался в аппарат Академии Наук. Получал огромную зарпла­ту. Спраши­вается — чего ещё ему не хвата­ло? Так нет! — он отравлял семенные фонды! Подрывал прогрессивную сис­тему академика Лысенко и тем спо­собствовал гибели урожаев! А во время войны пошёл и предал родину!..

Откладывает папку в негодовании, берёт сразу две, одна вложена в другую.

…Или, пожалуйста, его бригадир Мантров Вик­тор, и в той же бригаде одноделец Мантрова — Федотов Владимир.

= В тёмном задавленном углу гаснет лицо Меженинова, вспыхивает умень­шенный тот же самый кадр, ка­ким смотрели на нас со стены тюрьмы Федотов и Мантров.

А мелодия бандуры не угасла, она порой доносится едва-едва.

…Оба — двадцать седьмого года рождения! Советская власть их вспоила, вскормила, до­пустила к высшему образованию. Так вы ду­маете — они бы­ли благодарны? Они создали подпольную антисоветскую группу, писали клеветнические сочинения и ста­вили своей за­дачей свержение власти ра­бочих и крестьян, ре­ставрацию капитализма! Растленные бандиты, они по ночам выходили на улицы, грабили про­хожих, насиловали и убивали девушек! Так если такой побежит — что? Жалко ему пулю в спину?!

= Лица замерших солдат. Сведенные челюсти. Нет! Пу­ли не жалко! Озве­релый авто­матчик позади них на плакате.

= В нижнем углу погасли мальчики-однодельцы. В свет­лом овалике вспых­нуло насто­роженное, смотря­щее вверх лицо Чеслава Гавронского.

Голос политрука:

…Да в любой бригаде! Да кого ни возьми! Вот, например, некий пан Гав­ронский, лютый враг своего народа, презренный эмиг­рантский наймит, профессиональ­ный убийца из Армии Краёвой. Вы знаете, что такое Ар­мия Краёва? Это фашист­ская агентура, которую Гитлер нам оставил на территории Польши, чтобы убивать из-за угла!

Солдаты не просто неподвижны: они наливаются яростью, они, кажется, перекло­няются вперёд — и сейчас бросятся колоть и топтать заклю­чённых.

Там смолкает всё. Звук в нижнем углу,

говорит Гавронский, воодушевлённо глядя вверх:

— С тех пор как Гитлер напал на Польшу, а в спину нам ударил Советский Союз, — Армия Краёва не выпускала оружия. Мы ещё хотели быть друзья­ми Советов...

Но ещё громче:

— Да замолчите вы со своей проклятой музыкой, пока я её не перекалечил!

^ Раскололось и исчезло всё.

Всё стихло.

= Тот же арестантский барак.

Последний звон струны

= бандуры, случайно зацепленной пальцами. Старик снял руки с бандуры, смотрит сюда.

Все смотрят сюда, на

= гражданина надзирателя. Это он кричал. Здоровый, черночубый, и лицо угольное, в угрях. Рядом с ним — Возгряков, низенький заключённый с под­слеповатым испорченным глазом и покатым лбом питекантропа. Тряся пальцем, он тянет гнусаво:

— Я давно-о говорю, гражданин начальник, — эту бандуру в печке истопить. Не положено здесь музыкальных инструментов!

Но надзиратель не ведёт головой:

— Внимание, заключённые! Прослушайте судеб­ное постановление!

Он поднимает бумагу (чуть краешком она становится видна в низу экрана) и мрачно веско читает нам:

…Военный Трибунал Особого Равнинного лаге­ря МВД СССР, рассмотрев дело по обвинению...

= И опять по экрану проплывают вагонки с заключён­ными — те же вагонки и те же заключённые, ко­торые уже прошли перед нами раз. Но теперь они не читают, не играют, не лежат, не спят — они при­поднялись, переклонились, неудобно замер­ли, слу­шают:

…заключённых 4-го ОЛПа Равнинного лагеря МВД Тару­ниной Марии, 1925 года рожде­ния, прежде осуждённой к десяти годам по статье 58 один-А, и Скоробогатовой Светланы, 1927 года рождения, прежде осуж­дённой к десяти годам по статье 58 десять...

Загнанные, с исподлобным страхом. И ко всему при­тер­певшиеся — равно­душно. И облегчённые, что приговор — не им. И затаив дыхание. Пря­ча гнев. И не пряча его. Со страданием. С ненавистью.

Бандурист слушает — как будто всё это слышал ещё от дедов. Дивчина с вёдрами кажется испуганной? или удивлённой?

…в том, что они уклонялись от честного отбы­тия срока заключения и вели у себя в бригаде и в бараке разлагающие антисоветские разгово­ры...

Мы и раньше видели этого сурового арестанта Т–120: поджав ноги, он мирно играл в шахматы на ниж­ней койке. Сейчас нет его партнёра. И сам он не смотрит на шахматы: он впился, слушая. У него тот украин­ский тип лица, который бывает от при­меси, должно быть, турецкой крови: брови — чёрные мохнатые щётки, нос — ятаган.

…нашёл упомянутых заключённых виновными в предъявленных обвине­ниях и приговорил...

Рядом с Т–120 приподнялся, взялся за косую пере­кладину вагонки и как бы повис весь вперёд — Володя Федотов. Каждое слово приговора — про­жигает его.

…Тарунину Марию, 1925 года рождения, и Скоробогатову Свет­лану, 1927 года, — к двад­цати пяти годам Особых лагерей!

^ Весь кадр косо передёрнулся.

= И опять — подслеповатый зэк, слушающий преданно, и надзиратель. Кон­чил читать. Опускает бумагу. Смотрит на барак:

— Ясно?

О, молчание! Какое молчание!..

= Вдруг в глубине возникает маленький рисунок дивчи­ны с бандуры и...

Всплеск музыки!

…вихрем проносится на нас, захватывая полэкрана, — потрясённая! с за­кушенными губами!

И — нет её. Надзиратель небрежно, углом рта:

— Выходи на проверку!

И повернулся, уходит. Подслеповатый Возгряков кричит, тряся над голо­вой фанер­ной дощечкой:

— На проверку! Бригадиры! Выводите народ на проверку!

= Тот угол барака, где шахматист горбоносый и Федо­тов. Федотов — не в себе:

— Друзья! Девчёнок, не видевших жизни! За сте­ной! Здесь! А мы всё тер­пим? Политический лагерь, да? Гай!

Гай (это Т –120) ещё смотрел туда, откуда читали. Ждал, что ещё не всё прочли?.. Вдруг резким взмахом ударяет по шахматам, фигуры разле­та­ются.

— Не то, что — девчёнок! А ты задумайся...

Ярость! Извив ищущей мысли пробивается через его лоб:

…Ведь их не случайно взяли — их прода­ли! ведь это кто-то каждый день...

чуть пристукивает согнутым пальцем

…закладывает ду­ши наши! Ведь это кто-то стучит, сту­чит...

Затемнение.


Ясные удары: тук-тук. Тук-тук.

Голос:

— Можно.

^ Обычный экран.

= В маленькой голой комнатке с обрешеченным окном сидит за голым сто­лом надзи­ратель, читавший при­говор. К столу подходит Возгряков и кладёт перед над­зирателем маленькую мятую бумажку:

— Вот, гражданин начальник, списочек: у кого ножи есть. Трое их. Потом вот этот завтра на развод понесёт письмо, чтоб на объекте через вольного передать. На живот положит, под ниж­ней рубашкой ищите. А ещё один — у не­го я подметил бумагу в зелёную клетку, на ка­кой было написано воззвание. Надо зав­тра изъ­ять — не та ли самая бумага?

Надзиратель просмотрел списочек:

— Здорово. Этого гада с зелёной бумагой надо размотать. А ножи большие?

— Не, вот такие, сало резать.

— Ну, всё равно посадим. Деловой ты у меня старший барака, Возгряков. С тобой можно работать. Кем ты был до ареста, а?

Подслеповатый Возгряков усмехается, отворачивает­ся от надзирателя в нашу сто­рону. Глубоко взды­хает. По ничтожному лицу его с постоянно слезя­щимся боль­ным глазом проходит отблеск вели­чия.

— Я был...

Садится на скамью как равный.

... страшно сказать, какой большой человек!

Крупно.

= Его лицо, искажённое многими годами лагеря, меж губ сильно проре­женные зубы.

…Я в ГПУ был, по нынешнему счёту, — пол­ковник. Меня Мен­жинский знал, меня Петерс любил... Сюда меня Ягода за собой потащил. И вот гно­ят шестнадцать лет... Не верит мне Лав­рентий Павлович... Не верит!..

Шторка.

= Кабинет попросторнее. Обставлен хорошо. У окна (свободного от решётки) — вазон с раскидистой агавой. За письменным столом в свете на­стольной лампы — стар­ший лейтенант. Близко к нам — спина сидя­щего заключённого. Он говорит с гру­зинским акцентом:

— А Федотов на днях прямо призывал к сапратив­лению! Кричал: девчёнок ря­дом засуживают — зачем терпим?

Видим говорящего спереди, узнаём, что он был близ Федотова в бараке. Сидит неза­висимо, свободно жестикулирует. Он высок, строен и щё­голь: подстрижены ви­сочки, выхолены брови.

…И ваабще настроение Федотова — крайне антисоветское.

Голос:

— А Мантрова?

— Мантров — хитрый, никогда не говорит. А Фе­дотов — открыто.

Тот же голос:

— Ну, например. Ну, ещё конкретное высказыва­ние Федотова.

— Ну, пажалуста, канкретно. Говорит: если власть тридцать пять лет на месте сидит, так мы против неё — не контр­революционеры, а — револю­ционеры.

= Старший лейтенант за столом. Очень заинтересован:

— Но конкретно, он советскую власть называет? Ведь мы сейчас должны протокол написать, Абдушидзе!

— Ну, может советскую власть прямо не называл, но МВД — ка­кая власть? Зачем мне врать, гражданин старший лейте­нант? Я не за деньги вам работаю, па сачувствию.

— И ещё — за досрочку, Абдушидзе. За досроч­ное освобождение.

^ Быстрое затемнение.


И опять так же: тук-тук. Тук-тук.

Резкий нетерпеливый ответ:

— Да! Войдите!

= Комната, подобная предыдущей. Но офицер — не за письменным столом, а стоит у окна, к нам спиной, в накинутой на плечи шинели. Он повер­нул голову через плечо к нам. Картинная нервная поза. Он во­обще картинно выполняет воинские обязанности. Отрывисто:

— Ну, что пришёл? Почему так поздно?

Мы ещё не видим вошедшего,

только слышим его задыхающийся шёпот:

— Гражданин начальник режима! Готовится боль­шой побег чело­век на двенадцать!

Начальник режима рванулся и с места бегом, развевая наброшенной ши­нелью, —

= сюда! Лицом к лицу с С–213, первой скрипкой лагер­ного оркестра. Но не добродушно-сонное выраже­ние у секретаря прораба. Яркие тёмные глаза его возбуждены:

— Во втором бараке... из той комнаты, где бри­гада Полыганова... лазят ночами под пол и ко­пают... я установил... копают под зону!!

У маленького лейтенанта — короткие волосы светло­го чубика чуть спа­дают на лоб. Это — мальчишка, очень довольный, что он — офицер и как бы на фронте. Он еле успевает выговаривать вопросы:

— Бригада Полыганова? Какая комната?

— Десятая.

— Кто да кто бежит?

— Точно не знаю. Как бы ещё и не из бригады Климова.

— Давно копают? Сколько прокопали?

— Слышал — дня на два осталось.

Лейтенант скрестил руки на груди. Думает. Отрыви­сто:

— Ладно, иди!

С–213 отступает из кадра как бы немного кланяясь, прося не забыть до­носа и его самого.

Звук двери (ушёл).

Только теперь лейтенант бежит к телефонной трубке. Колено поставил на стул:

— Ноль три... Жду... Начальник оперчекистской части? Говорит начальник режима Бекеч. Имею срочные сведения...

Затемнение.

= Не сразу поймёшь, что на экране. Наискосок по нему — подземный лаз. Он просторен настолько, чтобы полз по нему один. Туннелик укреплён бо­ковыми столбиками и верх­ними поперечинками. На потолке даже горит электрическая лампочка. Ла­герное метро! Сюда, к нам, ползёт человек, толкая перед собой фанер­ный посы­лочный ящик, напол­нен­ный землёй. Он ползёт, и за ним, в дальнем конце, от­крывается второй человек, который там лёжа, не прерыва­ясь, копает ко­роткой лопатой.

А здесь, впереди, откатчика земли встречают руки то­варища. Полный ящик сменён на пустой, и первый откатчик ползёт с ним в глубь к ко­пающему, а ящик с землёй

поднят в просторный барачный подпол с кирпичными столбиками там и сям. Скрю­ченная тёмная фигу­ра заключённого относит ящик, высы­пает землю в кучу.

Сверху открывается щель треугольником (отодвину­тый люк). Оттуда:

— Орлы! Через пять минут даю смену.

Заключённый снизу, так же приглушённо:

— Михал Иваныч! Юстас твёрдо говорит — зону прошли. Машины с дороги здорово слышно.

— Ну, молодчики. Ещё два ящика и вылезайте.

Люк закрылся.

Но мы проходим линию пола наверх.

= Михаил Иваныч Полыганов, небольшого роста, сред­них лет мужичок с жё­стким волчьим выражением старого лагерника

поднимается от закрытого люка и ещё с одним помощником надвигает на него стой­ку вагонки.

= Комнатка подходящая — всего из двух вагонок. Кто спит, а кто готовится идти — не одевается, а раз­девается (наверху должна быть одежда без земли).

Очень тихо.

Полыганов прислушивается к двери в коридор.

А в оркестре — удар!!

Шторка.

= Группа солдат с двумя собаками и станковым пуле­мётом полукругом оцеп­ляет место у лагерного за­бора, снаружи.

= Лейтенант Бекеч. Как это интересно! И при ночных фонарях видно его ре­шительное полководческое лицо.

Он становится на колени. Ухом к земле. Другому офицеру, конвойному:

— Слышно, как царапают. Послушай.

= Мы тоже — очень близко к земле. И вровень видим: солдат, присевших в засаду. Со­бак с насторожен­ными ушами. Готовый к бою пулемёт.

— Сегодня уже не успеют. А завтра мы их голень­кими возьмём!

^ Широкий экран.

= Уже взошло розовое солнце. По степи идёт колонна заключённых, опус­тивших голо­вы, человек на шестьсот.

= Против солнца видно, как от тысячи ног поднимается до пояса пыль до­роги. И висит.

В стороне — домики посёлка.

= Гуще обычного оцепление конвоя вокруг колонны.

И сзади ещё идёт резервных десятка полтора солдат.

= Видим всю колонну наискосок спереди, в первых ше­ренгах — Климова и Гая. Сбоку в кадр и в цепь конвоя входит офицер с надменным злым лицом. Подняв руку, он кричит:

— Стой, направляющий!

Остановилось всё оцепление и колонна. Заключённые подняли лица.

…Внимание, конвой! Патроны до-слать!!

Гремят затворы, почти одновременно все.

Смятение по колонне. Оглядываются, переглядыва­ются. Офи­цер кричит:

…При малейшем шевелении в колонне заклю­чённых — откры­вать огонь без дополнитель­ной команды! Ору­жие — к бою!

= Все конвоиры выставили стволы.

…Заключённые!!! Ложись, где стоишь! Ложи-ись!

= Колонна дрогнула. Одни неуверенно начинают присе­дать и уже ложатся (среди них — С–213).

Но соседи одёргивают. Колебания.

Гай и Климов показывают: не ложись!

Не ложатся. Поднялись и кто лёг. С–213 на одном колене.

Все стоят. Дико смотрят на конвой.

И вдруг из крайнего ряда — здоровый парнюга с глу­пым лицом —

нет, с лицом затравленным! — нет, с обезумевшим от ужаса! —

поднял руки вверх!

и выбежал из колонны! — и бежит, бежит на конвои­ров!

Он сумасшедший просто! Благим матом ревёт:

— Не стреляйте!! Не стреляйте!!

= Колонна напряглась! — но не шевельнулась!

= Офицер убегает и кричит:

— Бей его! Бей его!

= Тот конвоир, на которого бежит безумец, отступает и одиночными выст­релами

Выстрелы.

в грудь ему!.. в грудь!.. в живот! Из телогрейки пар­ня, из спины с каждым выстрелом вылетает кусок ваты! кусок ваты! клочок ваты!

Уже убит. Но ещё бежит... Вот — упал.

= Колонна! — сейчас вся бросится на конвой!

Крик офицера:

— Ложи-ись!.. Огонь! Огонь!

Пальба.

= Бьют как попало, над головами! над самыми голова­ми!! И кричат остер­венело сами же:

— На землю!.. Ложи-ись!.. Все ложись!!..

= Как ветер кладёт хлеба — так положило волной за­ключённых. В пыль! на дорогу! (мо­жет, и убило кого?) Все лежат!

Нет! Стоит один!

Пальба беспорядочная.

= Лежат ничком. Плашмя. И скорчась. С–213, жирнощёкий, смотрит зло из праха на­верх — как про­должает стоять

Р–863, Гавронский. Вскинутая голова! Грудь, под­ставленная под расстрел! Гонор — это честь и долг!

С презрительной улыбкой он оглядывает стреляющий конвой и опускается из кадра нехотя.

Пальба реже, а всё идёт.

Конвоиры и сами некоторые трясутся и бьют всё ни­же, всё ниже. Это и есть «когда ружья стреляют сами».

Один конвоир ошалел и ещё кричит:

— Ложись! Ложись! Ложись!

= никому. Поваленной колонне.

Стихло.

Гай и Климов лежат впереди других и с земли смот­рят зверьми сюда.

Пыль висит над колонной от паденья тел.

= Убитый парень у ног конвоиров.

= Сквозь конвойное оцепление входит Бекеч со спис­ком. Минута его исто­рии!

— Кого называю — встать! И выйти! Полыганов!

= Из навала тел поднимается маленький Михаил Ива­ныч. Весь перёд его уже не чёр­ный, а от пыли се­рый.

…Вон туда!

= показывает ему Бекеч за свою спину. И выкликает дальше:

…Шиляускас! Цвиркун!..

^ Мы отходим, отходим.

Голос Бекеча слабей. Вот уже не слышен.

Только видно, как встают по его вызову заключён­ные и, взяв руки за спи­ну, перехо­дят в отдельный маленький строй, где их строят лицами в ту сто­рону, откуда пришла колонна. Они «арестованы». Их окружает ре­зервный конвой.


^ Шторка. Обычный экран

= Два заключённых (передний из них — Меженинов, сейчас он без очков) в затылок один другому не­сут длинную кривую ржавую трубу. Задний (Евдокимов, не­старый мужчина с крупным носом, крутым выра­же­нием) спрашивает:

— Слушайте, доцент! А не поменять ли нам пле­чи?

Останавливаются. Меженинов:

— Ну, командуйте.

— Раз-два-бросили!

Скидывают с плеч трубу и увёртываются от неё.

Стук и призвон трубы.

Разминают плечи. Кряхтят. Задний показывает куда-то:

— Объясните мне, пожалуйста, член-корреспонден, куда смот­рит, напри­мер, Госплан? По­чему в безлесной пустыне такую громадину...

= Над просторной производственной зоной — длинный, высокий корпус — из ещё не потемневшего стру­ганного дерева. Его кончают строить: по стропи­лам поло­жили продольную обрешётку, уже много покрыто тёсом. В разных местах перед корпусом и на крыше его — рабочее движе­ние чёрных фигурок.

…отгрохали из чистого дерева? Ведь это дере­во везли сюда за три ты­сячи километров!

Голос Меженинова:

— Полковник! Какой вы стали ужасный критик! А небось, ходя в погончиках, считали, что всё действительное ра­зумно?

^ Стяжка кружком

вокруг двух фигурок на гребне здания.

И увеличение.

Это Климов и Гай сидят на самом коньке. Вблизи них никого.

Но оживлённый плотничий стук.

Гай:

— ...и ничего никогда здесь из побегов не выйдет. Подлезали под проволоку и уходили подко­пом, — а далеко? Кого мотоциклами не догна­ли, — высмот­рели самолётом. Разве нас держит про­волока? Нас держит пустыня! — четы­реста километров без воды, без еды, среди чу­жого народа — их прой­ти надо! Полыга­нова я умней считал, а тебя — тем более.

— Павел! Чем ждать, пока в БУРе или на камен­ном карьере за­гнёшься, — лучше бежать! Что-то делать!

— Не бежать надо, Петя!

— А что-о?!

Вдохновение на лице Гая:

— Не нам от них бежать! А заставить, чтоб они от нас побе­жали!!

Климов пытается угадать мысль Гая.

Весёлый голос поёт неподалёку:

— чом, чом, чорнобров,
^ ЧОМ ДО МЭНЕ НЭ ПРИЙШОВ ?

= Это ниже, где крыша ещё не покрыта, — с чердака высунулся меж об­решётки тот мордастый моло­дой Ы–655, сосед бандуриста, такой упи­танный, будто он и не в лагере:

— МАБУТЬ, В ТЭБЕ, ЧОРНОБРОВ,
^ ШАПЦИ НЕМАЕ ?..

И оглядясь:

…Ну, ходимть, бригадиры, до Богдана! Голушки будем йисты!

От него видим,

как Гай и Климов, сидя, съезжают по крыше сюда, вниз, и спрыгивают на чердак.

= Здесь темнее. Двое уже сидят, остальные усаживают­ся под скосом крыши, в уголке чердака. Здоро­ваются.

— Селям, Магомет!.. Здравствуй, Антонас!

= Богдан:

— Шо ж, паньство, можливо буты спочинать? От мусуль­ман­ского центра — е, от литовского — е, у русских ниякого центра нэма, Петька будэ тут за усю Московию. А у нас, щирых украин­цев, руки завсе на ножах, тильки свистни!

Плотничий стук — отдалённым фоном.

^ Крупным планом, иногда перемещаясь, объектив пока­зывает нам

то двух, то трёх из пяти. Эпическое лицо кавказско­го горца Магомета, до­ступное крайностям вражды и понимания (он уже очень не молод). Смуглого стройного литовца Антонаса — какими бывают они, будто сошедши с классического ба­рельефа. Румяного самодовольного Богда­на. Климова. Страстно говорящего Гая:

— Друзья! Вы видите — до какого мы края... Нас доводят голодом, калечат в карцерах, тра­вят медью. И собаками травят. И топ­чут в пы­ли. Срока наши не кончатся никогда! Милосер­дия от них... ? — никогда! Мы тут новые, но десять поколений аре­стантов сложили кости в этой пустыне и в этих рудниках. И мы — тоже сложим! Если не поднимемся с ко­лен! МГБ нас как паук оплело, пересеяло нас стукачами большими и малыми. Мы потому брюхом на земле, что сами на себя каж­дый день и каждый час доносим начальству. Так ка­кой же вы­ход? Чтоб мы могли собираться! Чтоб мы могли говорить! Чтоб мы жить мог­ли! Выход один:

Лицо Гая. Он страшен.

…Нож в сердце стукача!!

Магомет. Литовец. Климов. Бандеровец.

Да это трибунал!

…Пусть скажет нам Бог христианский, Бог мусульманский, Бог нашей совести — какой нам оставили выход другой?!

Они воодушевлены! Их тоже уже не разжалобишь!

…Не сами ли стукачи поползли за смертью?!..

Затемнение.


Музыка возмездия!

= В серых тревожно шевелящихся клубах — экран. Меж них в середине — беззащит­ная, равномерно дышащая грудь спящего. Сорочка с печа­тью «Ла­герь №...». Кромка одеяла.

И вдруг взмётывается (крупная) рука с ножом.

Удар в грудь! — и поворот дважды.

Снова взлёт руки. С ножа каплет кровь. И струйкой потекла из раны.

Клубится, клубится экран, как дым извержения.

Удар!! — и поворот дважды!

И в музыке эти удары!

Взлёт руки. Она исчезла. Серое и красное на экране.

Протяжный болезненный человеческий крик:

— А-а-а-а-а-а-а-а-а-а...

Клубы расступаются. Виден весь убитый, лежащий на нижнем щите ва­гонки. И кровь его на груди, ру­башке, одеяле.

= И вокруг — ещё спавшие, теперь в испуге поднимаются с вагонок люди

от крика:

— ...А-а-а-а... !

Комнатка — на семь тесно составленных вагонок. За обрешеченным окном — темно.

Это кричит — старик-дневальный в дверях, обронив швабру и мусорный совок. Это он первый увидел убитого и криком поднял спящих. Теперь, когда он не один перед трупом,

крик его стихает.

= Все молча смотрят на убитого. Непроницаемые лица.

Жалости — нет.

Шторка.

= В той же комнате. Всё — так же. Перед трупом стоит Бекеч. Два надзи­рателя. Режу­щим взглядом обво­дит Бекеч

— И ни-кто? Ниче-го? Не видел?!

заключённых. Они:

— Мы спали... Мы спали, гражданин начальник...

Дневальный:

— Только подъём был! Гражданин надзиратель только барак от­перли! Я за шваброй пошёл. Прихожу, а уж он...

Бекеч сощурился:

— Тебя-то я первого и арестую! Ты мне назо­вёшь, кто не спал!

^ Короткое затемнение.


Те же серые клубы по экрану.

Та же музыка возмездия.

И тот же взмах руки с ножом. Вынутый нож кровото­чит.

Шторка.

= Больничная палата, ярко освещённая. За обрешечен­ным ок­­ном темно. На пяти койках — боль­ные. С шестой выносят на носилках тело.

Голос:

— В операционную! Быстро!

Тело вынесли, и Бекеч спиной своей прикрыл за но­силь­щи­ками дверь:

  • И вы?! То-же-ска-жете-что-не-ви-дели?!.. —

вонзающимся взглядом озирает он

= оставшихся оцепеневших больных в своих койках.

…Не слышали, как здесь убивали? Десять но­жевых ран, — и вы хрипа не слышали? Тум­бочку опрокинули, — а вы спали?

Больные — при смерти от страха, но не шелохнутся. Глаза их остано­ви­лись. Ещё раньше остановились, чем пришёл Бекеч их пугать. Крик Бекеча возносится до тонкого:

— Спали?! Одеялами накрылись, чтоб не видеть?

Шторка.

= Операционная. Врач с седыми висками из-под белой шапочки. Сосредо­точен на ра­боте. Его молодой помощник (больше виден со спины).

Очень тихо. Редко, неразборчиво — команды хирурга.

= Операционный брат чётко, поспешно, беззвучно вы­полняет приказания. У окна сто­ит Бекеч, следит пристально. Белый халат — внаброску, по­верх его кителя.

Хирург чуть поворачивается в сторону Бекеча. Не­громко:

— Он умирает.

Бекеч порывается:

— Доктор! Очень важно! Хотя бы полчаса созна­ния! Десять ми­нут! Чтобы я мог его допро­сить! — кто убийца?

= Хирург работает.

Неразборчивые команды. Иногда — стук инструмента, по­ложенного на стекло. Тишина.

Хирург наклонился и замер. Выпрямился. Бесстрастно:

— Он умер.

Шторка.

= В предоперационной — хирург и его помощник. Они уже сняли маски, расстёгивают халаты. Видны но­мера у них на груди.

Молодой увлечённо:

— Галактион Адрианович!.. Простите мою дер­зость, но во время операции мне показалось, что вы ещё могли бы... Почему вы не... ?

= И шапочку снял хирург. Уважение и доверие внушает его бесстрастное лицо. К та­кому — без колебания ляжешь под скальпель.

Посмотрел на собеседника.

В сторону вниз.

Опять на собеседника:

— Сколько вы сидите, Юрочка?

Молодой врач:

— Два года. Третий.

— А я — четырнадцать. Я — четырнадцать...

Пауза.


^ Шторка. Широкий экран.

Гул многих голосов. Это гудит строй арестантов.

= Здание барака со светящимися обрешеченными окош­ками, и ещё два яр­ких фонаря над его крыльцом.

Спинами к нам — заключённые. Тёмные спины, по­строенные по пять, пе­ред тем как их загонят в ба­рак. Сзади сплошали, не построились, раз­брод.

Ещё сзади к ним подкрадывается надзиратель-«моря­чок». Вдруг взмахи­вает корот­кой плёткой и

по шее одного! по шее другого!

Крик ужаленных.

Все бросаются строиться. «Морячок» смеётся. У него истеричный смех, и все черты истеричные.

= И там, на крыльце, под фонарями, смеётся кто-то ма­ленький, с дощечкой в руке:

— Давай их, надзиратель! Давай их, дураков!

^ Мы несёмся к нему

над головами строя. Это — Возгряков, старший бара­ка. Он трясётся в полубеззубом смехе. И каран­дашом стучит по фанерной дощечке:

— Ну, разбирайся! А то запрём барак и уйдём. Будете тут сто­ять!

= Первые ряды, как видны они с крыльца Возгрякову. Молодой мрачный ин­гуш раз­двигает передних и продирается вперёд. Омерзение на его лице.

= Возгряков:

— Ты куда? Тоже плётки... ?

= Но ингуш с ножом!!

= На мгновение — Возгряков. Ка-ак?..

= И ингуш с ножом, взлетающий по ступенькам. На нас!

Всё завертелось: Возгряков!

Ингуш! Взмах ножа!

Всё перевернулось!

Хрип. Топот. Стук упавшего тела.

= Труп Возгрякова на ступеньках навзничь, головою вниз. Безобразный ос­кал застыл на лице. Глаза — открыты. С бельмом один. Под ухом — кровь. В откинутой руке он так и зажал счётную дощечку.

= Арестанты сплотились вокруг крыльца. Вот они, сжа­тым полукольцом, од­ни головы да плечи стисну­тые. И друг через друга, друг через друга лезут посмотреть на убитого (он лежит ниже и ближе экра­на). Весь экран — в лицах.

Любопытство. Любопытство. Отвращение. Равноду­шие.

Больше ничего.

И вдруг, расступись, все разом подняли глаза...

= на ингуша. Он с крыльца острым взглядом кого-то ещё увидел в толпе. И поигрывает ножом. На­прягся к прыжку вниз.

= Там надзиратель-«морячок» отбегает задом от толпы, пятится, как собака от кнута.

= Но не его ищет ингуш!

= Вон кто-то метнулся из толпы и побежал прочь. Чёр­ная фигурка заклю­чённого, как все.

= И ринулся за ним ингуш!! Ему кричат вдогонку:

— Хадрис! Хадрис!

Шарахнулся в сторону «морячок». Хадрис пробежал мимо.

= Убегает жертва.

= Гонится Хадрис.

И мы за ними!

Пересекли ярко освещённую пустую «линейку».

Через канавку — прыг!.. Через канавку — прыг!..

Вокруг барака!.. За столбы цепляясь, чтобы круче по­вернуть!

На крыльцо!.. В дверь!..

^ Экран сужается до обычного.

= По коридору!

Двери... Двери...

Убегающий толкает плечом, заперто. И — мимо!

Надпись: «Начальник лагерного пункта». Толкнул. Подалась. Вбежал.

Но закрыть не успел — и Хадрис туда же!

= Кабинет. В глубине за столом — брюзглый майор (что сидел у прораба) в расстёг­нутом кителе.

Вскочил:

— Как?! Что?..

И заметался, увидев

= нож, поднятый Хадрисом за головой. Медленно наступает Хадрис по одну сторону продол­говатого стола заседаний, но­га­ми расшвыривая стулья.

= Убегающий стукач — вокруг стола майора и цепляется за майора:

— Спасите меня! Спасите, гражданин начальник!

Между ними — опустевшее кожаное кресло майора. Майор отрывает от себя руки стукача:

— Да пошёл ты вон! Да пошёл ты вон!

и отбегая другой стороной стола заседаний, поднял руки:

— Только меня не трогайте, товарищ! Только ме­ня не...

= В круглом кресле майора запутался стукач, ногами не протолкнётся мимо стола:

— А-а-а-ай! —

последний крик его перед тем, как

рука Хадриса наносит ему верный удар в левый бок.

Только этот один удар. И вынул нож.

И в кресле начальника лагеря — мёртвый стукач.

= А Хадрис возвращается, как пришёл.

= Перед ним — открытая дверь в коридор. Майор убе­жал.

= Хадрис выходит в коридор. Пусто. Медленно идёт, читая надписи:

«Цензор»

«Начальник Культурно-Воспитательной Части»

«Оперуполномоченный». Толкает дверь. От­крыл. Вошёл.

В комнате кричат по телефону:

— Всех свободных вахтёров — сюда! И вызови­те конвой по тревоге!

= Это — кабинет с агавой, где мы уже были. По ту сто­рону стола — трое. За­горажи­ваются.

= Это майор звонил (всё так же расстёгнут китель, во­лосы растрёпаны) — и бросает трубку

= мимо рычажков.

= Рядом — старший лейтенант со стулом в руке (они в зоне без пистолетов)

и истеричный «морячок». Дёргается, размахивает плёткой:

— Не подходи! Не подходи!

= Но Хадрис очень спокойно подходит.

Он несёт кровавый нож на ладони и

сбрасывает его перед собой.

Стук ножа о стекло.

— Это были два очень плохие люди, —

тихо говорит Хадрис. Он уже никуда не торопится, стоит прямой.

= Накровянив, нож лежит на столе, на стекле. Его хва­тает

= «морячок». Те трое позади стола как за баррикадой.

Старший лейтенант:

— Кто послал тебя? Кто тебя научил??

= Хадрис поднимает глаза к небу. Очень спокойно:

— Мне — Аллах велел. Такой предатель — не надо жить.

^ Медленное затемнение.


Порывистый стук.

= Распахивается та же дверь. Высокий Абдушидзе вбе­гает согнутый. Где его щегольст­во и самоуверен­ность? Он умоляет, извивается — на том мес­те, где недавно сто­ял Хадрис:

— Гражданин оперуполномоченный! Спасите, ме­ня зарэжут! Спа­сите! В пастели рэжут, на сту­пеньках рэжут — я не могу там жить! Я вам па-совести служил — спасите меня!

= Старшему лейтенанту — он был один в кабинете — некуда спешить. За­ключённые режут заключён­ных, под начальством земля не горит.

— Я не совсем понимаю, Абдушидзе, — как же я тебя спасу? В дру­гой лагерь отправить — у нас этапов не намечается. Здесь у себя на стуле поса­дить — не могу, мне работать надо.

= Абдушидзе — почти на коленях, когтит себе грудь:

— Гражданин оперуполномоченный! На адну ночь в барак не пойду! Меня знают! Меня убьют! Посадите меня в БУР! За­прите зам­ком! Там не тронут!

= Удивился старший лейтенант:

— Вот как?..

Рассеянная улыбка. Водит пальцем по долгому листу агавы.

…Это идея. И ты согласен добровольно там си­деть?

Голос Абдушидзе:

— Жить захочешь — куда не полезешь, гражда­нин старший… уполномо­ченный...

Набирает номер телефона:

— Начальник тюрьмы? Слушай, какая у тебя са­мая сухая тёплая камера?.. Так вот эту шестую ты освободи. И пришли ко мне взять одного чело­вечка...

Шторка.

= Кабинет Бекеча. Добродушный доносчик С–213 со слезами:

— Гражданин лейтенант! Ещё день-два они поню­хают и поймут, что полы­гановских — продал я... А я у матери — один сын. И срок скоро кончается...

Плачет. Бекеч остановился в резком развороте:

— Дурак! На что ты мне нужен в тюрьме? Сейчас ты — сила, ты — кадр! А в тюрьме — дармо­ед. Что мне тебя — для бес­клас­сового общест­ва обере­гать?

Плач.

Неподвижная голова Бекеча, как он смотрит вбок, вниз, на плачущего. По его энер­гичным губам про­ходит улыбка:

— Ну ладно. Иди в барак и жди. Через час после отбоя придут два над­зирателя и тебя арестуют. Строй благородного! Ещё с то­бой порабо­таем!


Затемнение.

= Лежит на нижнем щите ва­гонки грузный, крупный мужчина. Он — в пере­поясанной телогрейке, в ватных брюках и сапо­гах (редкость среди за­ключённых). Его нога, дальняя от нас, закинута на раскосину вагонки, ближняя, чтоб не на одеяло, свешивается в про­ход.

Он — не на спине, а немного повёрнут к нам, и мы узнаём его — это Евдокимов, ко­торый нёс трубу. Он говорит лениво, веско, абсолютно:

— Хре-еновина всё это, м-молодые люди. Ро­мантический банди­тизм. Корси­канская парти­занщина. У меня немалый военный опыт, но и я не могу представить, с какой стороны эта между­усобная резня приблизит нашу сво­боду?

= Он говорит — Федотову, сидящему через проход на постели около Мант­рова. Тот ле­жит и слушает. Федотов порывается:

— Полковник, я вам скажу!..

= Но с таким собеседником не поспоришь, он давит:

— Да нич-чего вы мне, стьюдент, не скажете! Может быть, режут стука­чей, а может быть — достойнейших людей? Кто это фактически докажет — стукач? не стукач? Вы при его доносе присутствовали? Нет! Откуда ж вы знаете?

= Мантров приподымается, впивается пальцами в плечо Федотова. Впервые мы видим его потерявшим са­мообладание:

— Полковник прав! А за что зарезали повара сан­части? За то, что он бан­деровцам отказал в ри­совой каше? Палачи! Грязные сред­ства! Это — не революция!

Голос Федотова дрожит:

— Вы меня в отчаяние приводите! Если так...

= Полковник:

— Вы — юноша, очень милый, чистый, очевид­но — из хорошей семьи, и вы не можете быть сторонником этих бес­смысленных убийств!

Федотов быстро переклоняется к нему и шепчет:

— А что вы скажете, если я сам, сам принял в них участие?!

Полковник, колыхаясь от смеха:

— Ха-ха-ха! Так не бывает! Рука, державшая пе­ро, не может взять кухон­ного ножа!

— Но Лермонтов владел и кинжалом!..

— Вы-ыходи на развод!! —

= громко орёт в дверях надзиратель, тот черночубый, угреватый, читавший приговор девушкам.

Шум общего движения, ворчание, скрип вагонок.

И уже первые зэки идут на выход мимо надзирателя.

= Вид с крыльца. Свинцовое утро. Ветер. Небо с низ­кими быстрыми тучами. От крыль­ца к линейке тянется поток арестантов. Все они — уже в ват­ном, потёртом и но­вом, больше — сером, ино­гда — чёрном. И летних картузиков ни на ком не оста­лось, а — матерчатые шапки-«ста­линки».

Идут на развод, но многие сворачивают в сторону — туда, где стоит газет­ная вит­рина с крупным вы­линявшим заголовком «ПРАВДА». Вокруг этой «Правды» — толчея, не пробиться.

И мы там,

через плечи смотрим, читаем меж голов — листовку:

Марш освобождения!!

ДРУЗЬЯ!

Не поддавайтесь первому угару свободы!

Стукачи дрогнули, но хозяева — в креслах.

Они плетут нам новые сети. Будьте едины!

Вот наши требования:

  1. Свободу узникам БУРа!

  2. Отменить карцеры и побои!

  3. На ночь бараков не запирать!

  4. Восьмичасовой рабочий день!

  5. За труд — зарплату!

Бесплатно больше работать не будем!

Тираны! Мы требуем только справедливого!!

= Федотов сам не свернул, но с улыбкой смотрит, как сворачивают к газет­ной витрине.

Его глаза блестят. Он запрокидывает голову, глубоко вдыхает, вдыхает и говорит ни­кому:

Музыка смолкла.

— Ах, как хорошо у нас в лагере дышится! Что за воздух стал!

С ним поравнялся кто-то и суёт ему незапечатанный конверт:

— Володька! На, прочти быстро, что я пишу, и пойдём вместе бро­сим.

Федотов изумлён:

— А я при чём ?

— Как при чём? Читай-читай! Что я не оперу пишу, а домой. Вместе за­печатаем и бросим. Теперь все так делают. Чтоб за стукача не по­счи­тали.

Федотов весело крутит головой, просматривает пись­мо на ходу:

— И я в цензоры попал! Нет, что за воздух?! Ты чувствуешь — что за воздух!

Они быстро идут. Автор письма заклеивает конверт и при Федотове бро­сает его в почтовый ящик на столбе.

= Густая толпа на линейке. Оживление. Смех. В толпе курят, ходят, протал­киваются, играют (удар сза­ди — «узнай меня!»), беспорядочно стоят во все стороны спина­ми. Потом спохватываются и перед самым пересчё­том и обыском разбираются по пять.

Мантров сбочь линейки стоит рядом с дюжим нарядчи­ком. Тот с фанерной дощеч­кой, пересчитывает каждую бригаду и записывает. В молодом прият­ном лице Мантрова — обычное самообладание.

= Нарядчик сверяется с дощечкой:

— Мантров! У тебя на выходе — двадцать один. Меженинова ос­тавишь в зоне.

Мантров поднимает бровь и усталым движе­нием кисти показывает:

— Дементий Григорьич! Вы — останетесь.

= Строй бригады (уже первая пятёрка проходит). В нём — Меженинов.

Его большое лицо, крупные черты, брови седые. Дав­но не брит. Мягкие глаза его сверкнули твёр­достью:

— Почему это я должен остаться? Для кого?

Голос нарядчика:

— Ничего не знаю. Распоряжение такое.

Но Меженинов, кажется, понял и знает. Непреклонно смотрит он чуть по­дальше, на...

= лейтенанта Бекеча. В нескольких шагах от линейки недвижимо стоит

Бекеч. Он скрестил на груди руки. Нахмурился. Шап­ка барашковая боль­шая, сам маленький. Молодой Наполеон?

= Меженинов возвышает голос:

— Передайте, нарядчик, тем, кто вам велел: ду­рак только к ним сейчас пой­дёт! Сегодня оста­нешься — а завтра на койке заре­жут.

Всё слышал Бекеч. Ещё хмурей. Неподвижен.

Нарядчик, навёрстывая заминку, пропускает быстро пятёрки:

— Вторая! Третья! Четвёртая! В пятой два. Сле­дующая бригада!

= Бригаду Мантрова (в ней и широкая спина полковни­ка Евдокимова) видим сзади, как она пошла на обыск, распахивая телогрейки. Пять надзи­рателей в армейских бушлатах, перепоясанных поясами, стоят по­перёк линейки и встречают заклю­чённых объятьями Иуды.


^ Шторка. Широкий экран.

= Во всю ширину экрана видны по грудь четверо из од­ной пятёрки: Ме­женинов, Фе­дотов, Евдокимов и Мантров. Пятый изредка виден пле­чом, иногда скрывается и Федотов. И сзади них мелькают ли­ца — лишь настолько, что мы чувствуем тол­щу колонны, идущей не похо­ронно, как в начале фильма, а скорей размашисто. Явно ощущается ходьба. За головами — свинцовое недоброе небо.

Меженинов рассказывает полковнику и Мантрову:

— В зелёном начале моего срока на тихой тёплой подкомандировке опер­часть вербовала меня в стукачи. Удивляюсь сам — это не было лег­ко, но я устоял. Был сослан в штрафную бри­гаду — на каменный карьер, мрачней­шие бан­диты. И полгода тянул среди них... ! Устояв­ши раз, устоявши два, — падать под конец как-то жалко.

Полковник усмехается:

— Всё-таки, доцент, вы в вызывающей форме от­ка­зались! При остатке сро­ка в год — можно на этом и погореть.

Мантров внимательно прислушивается к их разгово­ру. Федотов же не слышит. Он упоён, смотрит вперёд и никуда. Когда объектив больше повора­чивается в его сторону —

слышно дуновение маршеобразной музыки.

Меженинов:

— На этом нас и ловят. В начале — мы боимся чересчур долгого срока, в конце — дрожим за освобождение. Это — психология на­бора 37-го года. С ней гнулись и подыхали. А я — сторонник вот этих новых боевых ребят. Тем более сейчас! — чего дро­жать? Простая ра­зумная отговорка: боюсь, мол, что меня за­ре­жут!

Резкий окрик:

— Ра-зобраться по пять! Раз-говорчики в строю!

Меженинов:

— …Процедура чекистов, которой мы трепетали всю жизнь, вдруг оказа­лась такой неуклюжей: арест, протоколы, следст­вие, суд, пересуд. А здесь возмездие мгновенно: удар ножа! На рассвете. Все видят, что это — пострашней! И никто не толь­ко стучать не пойдёт, — не пойдет и мину­ты с ними бесе­довать!

Полковник возмущён:

— Вы — интеллигентный человек, а отстаиваете какую-то ди­кую резню!

Меженинов:

— Прекрасное время! Где это есть ещё на земле? — человек с не­чистой со­вестью не может лечь спать!! Какое очищение!

Маршеобразные мысли Федотова.

Окрик:

— Ра-зобраться по пятёркам! Кому говорят?!

Полковник:

— Ав-вантюра!

Меженинов:

— Но мы доведены и припёрты. А что бы вы предложили другое?

Полковник:

— Да если бы мне только дали сформированный современный полк...

Он приосанился. Он видит сейчас тот полк. Он уже по­чти им командует...

…я б этим псам показал!

Меженинов:

— Но тот, кто сформировал бы полк, нашёл бы ему командира и без вас, учтите... Нет, не ждать вам полка. Надо учиться дей­ствовать там, где живёшь.

Окрик:

— Сто-ой, направляющий!!

= Это — краснорожий старший сержант, вбежавший внутрь цепочки кон­воя.

= Остановилась колонна беспорядочной толпой. И во­круг — конвоиры с ав­томатами и карабинами на­перевес. Степь кругом. Небо чёрное. Сер­жант орёт:

— Что это идёте, как стадо баранов?

Из толпы:

— А мы не в армии!

— Присягу не давали!

— Сам баран!

Сержант:

— Ра-зобраться по пятёркам! Первая!

Первая пятёрка отделилась и прошла вперёд шагов десять.

…Стой! Вторая!

^ Мы — ближе к толпе.

В ней — движение, гул:

— Не давайте ему считать, не давайте!

— Не иди по пятёркам!

— Прите все!

Голос сержанта:

— Третья!

= Третья пятёрка не отделяется, как первые две, а еле ноги переставляет, и сзади к ней льнут, льнут ста­дом, нельзя считать!

Смех в толпе. Крик сержанта:

— Сто-ой! Ра-зобраться по пятёркам!

Толпа продолжает медленно густо идти. Нагоняет пер­вые две пятёрки. Ос­тано­вилась.

Из толпы:

— Хрен тебе разобраться!

— А ху-ху — не ху-ху?

Крик сержанта:

— Не разберётесь — до вечера здесь простоите!

Из толпы (кричащие прячутся за спинами):

— Хрен с тобой! Простоим!

— Время не наше — казённое!

— Пятилетка — ваша, не наша!

^ Мгновенный перенос (рывком).

Лицо сержанта. Он рассвирепел, себя не помнит. Взмах:

— Оружие — к бою!! Патроны — дослать!!

Лязг затворов.

Грозная музыка.

^ Объектив кружится медленно.

Под чёрным небом мы видим конвоиров, готовых в нас стрелять. Дула на­ведены! Челюсти оскалены!

= И мы видим толпу, готовую броситься на конвоиров. Их шестьсот человек! Если в разные стороны ки­нутся... ! Наклонились вперёд! А Гай даже руки приподнял для броска! Радостью боя горит худо­щавое лицо Федотова!

Что-то сейчас будет страшное! Что-то непоправимое!

В музыке растёт-растёт-растёт это столкновение!

И вдруг отрезвлённый голос сержанта:

— Марш, направляющий.

Общий выдох.

Заключённые вышли из стойки, повернулись. Опять пошли как попало. Оживление в колонне.

= Опять во весь экран — та же наша четвёрка в ходьбе.

Никого не видит Федотов, смотрит далеко вперёд и вверх.

Ветерком — его радостный марш!


^ Шторка. Обычный экран.

В двадцать глоток — раскатистый хохот.

= Это на скатке брёвен развалились в разных позах за­ключённые и хохочут в лицо вольному десятнику — жалкому потёртому человечку, стоящему пе­ред ними. Он уговаривает:

— Ребята! Цемент погибнет! Четыре тонны це­мента. Ну, дождь вот-вот!

К нему выскакивает круглый придурковатый Кишкин, Ф–111. Номер на груди его поотпоролся, болтается:

— Десятник! Что ты нас, дураков, уговарива­ешь? Разве знает собака пят­ницу?

Хохот.

…Нам расчёту нет. Не платят.

— Как не платят? Расценки единые государствен­ные, что для вольных, что для вас!

Сзади на брёвнах всё так же развалились зэки. Кишкин впереди изги­бается перед десятником:

— Расценки единые, да у нас семья большая. Гражданина майора Черед­ниченко надо накор­мить? А капитана-кума? А лейте­нантов двад­цать? А надзирателей — сорок? А конвоя ба­та­льон? А колючая проволока зна­ешь теперь почём?

С брёвен возгласы:

— А пули?..

— Масло ружейное!..

— Забор деревянный!

— БУР каменный!..

= Кишкин (показывает свой болтающийся номер):

— Даже вот номера писать — и то художников держим! И как баланс ни крутим — всё мы начальничку должны, не он нам!

Громкий голос:

— В чём дело, десятник? Почему цемент не уби­раете под навес?

= Это шёл мимо и остановился прораб — тот, который отказал Климову в креплении. Десятник:

— Заключённые работать не идут, товарищ про­раб...

— Как не идут?! Заключённые — не идут!! — что за новости? Переписать номера, кто не идёт, всех посадим!!

И ушёл, костлявый, не ожидая, чем кончится.

Ему кричат вдогонку:

— Уже в БУРе места нет, не посадишь!

Десятник достал замусленную книжку и карандаш. Ему зло кричат, выпя­чивая грудь:

— Пиши!.. Пиши!.. Списывай!..

= Кишкин срывает свой номер, отворачивается, наги­бается и, двумя руками держа но­мер на неприлич­ном месте, пятится на десятника,

на нас, пока его номер не займёт всего экрана:




оставить комментарий
страница1/3
Дата07.12.2011
Размер1.14 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы:   1   2   3
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх