В. М. Пивоев (отв редактор), М. П. Бархота, Д. Д. Бреннон «Свое» icon

В. М. Пивоев (отв редактор), М. П. Бархота, Д. Д. Бреннон «Свое»



Смотрите также:
В. М. Пивоев (отв редактор), М. П. Бархота, Д. Д. Бреннон «Свое»...
В. М. Пивоев (отв ред.), М. П. Бархота, А. В. Мазур «Свое»...
В. М. Пивоев (отв ред.), М. П. Бархота, А. В. Мазур «Свое»...
В. М. Пивоев (отв редактор), М. П. Бархота, М. Ю. Ошуков...
В. В. Селиванов (Санкт-Петербург) «свое»...
В. М. Пивоев (отв ред.), А. М. Пашков, М. В. Пулькин...
В. М. Пивоев (отв ред.), А. М. Пашков, М. В. Пулькин...
Э. П. Кругляков отв редактор...
Введение пятая научная конференция продолжает обсуждение теоретических и практических проблем...
Современная геополитическая ситуация на северном кавказе: проблемы региональной геостратегии...
Введение седьмая Межвузовская научная конференция продолжает обсуждение проблем межкультурного...
Введение седьмая Межвузовская научная конференция продолжает обсуждение проблем межкультурного...



страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8
вернуться в начало
скачать
^

НЕКОТОРЫЕ ОСОБЕННОСТИ НЕТРАДИЦИОННЫХ РЕЛИГИЙ И КУЛЬТОВ



Положение религии в современном обществе достаточно противоречиво, и оценить ее роль, возможности и перспективы сколько-нибудь однозначно невозможно. Определенно можно сказать, что характерным и закономерным для современности процессом является развитие секуляризации общественного сознания, в результате чего религия утрачивает свое прежнее влияние на жизнь общества и отдельной личности. Секуляризация общества вместе с тем оказывает совершенно разное воздействие на религии двух типов: религии господствующие, традиционные, религии большинства, с одной стороны, и религии меньшинства — с другой.

Для господствующих религий секуляризация углубляет их кризис. Другое дело для религий меньшинства, точнее, религий, лидеры которых не имеют авторитета и влияния в обществе в целом, а обладают властью и авторитетом только в рамках своей религиозной общины. Для них секуляризация имеет два плюса: во-первых, они уравниваются в правах с господствующей религией, и, во-вторых, секуляризация порождает большое число людей, разочаровавшихся в общепринятой, традиционной религии, но испытывающих большую потребность в религиозной вере. И тут как раз «нетрадиционные» (для данного общества) религии предлагают свою альтернативу. Многие из них полностью модернизированы, приспособлены к человеку второй половины ХХ в.

Известно, однако, что по своей организации и типу повседневной жизни они крайне различны. С одной стороны, существуют группы, которые один, два раза в неделю собираются для проведения коллективных мероприятий. С другой, — имеются авторитарные иерархические объединения, последователи которых живут в особых общинах, под бдительным контролем своего лидера. Именно такие организации выделяются как «нетрадиционные культы». Людей, принадлежащих к одной из традиционных религий, объединяет общее понимание ценностей и принципов, а последователей культов — более всего авторитет учителя и личностные отношения с другими членами общины.

Несмотря на внешнее разнообразие культов их внутренние правила схожи. Во главе стоит харизматический лидер, который уверяет, будто он получил новое уникальное «откровение» относительно бога и реальности. В глазах обращенных он единственный «спаситель», конечная причина и оправдание смысла их существования. Его власть опирается не на рациональные доводы (например, богатый житейский опыт, управленческие способности, черты характера), а прежде всего на веру в его «сверхъестественность», избранничество свыше.

Лидер создает особую «семью», или коммуну, в которой его называют «отцом». Религиозные «коммуны» функционируют как сплоченные группы с четкой внутренней структурой, строгим разделением труда, жесткими регламентациями, охватывающими все стороны жизни новообращенных. Так что, вступая в общину, человек ощущает себя как бы частицей «общего дела». Он не просто заполняет «духовный вакуум» и обретает новую социально-нравственную программу, он становится «винтиком» активно действующей машины «спасения». Новообращенный приобщается к особым межличностным отношениям, которые воспринимает как «человечные», единственно «подлинные», «полные высокого смысла» и т. п., поскольку они рассматриваются как непременное условие «общего дела».

Религиозно-философская доктрина культов чрезвычайно пестра, эклектична и представляет собой смесь односторонне взятых фрагментов различных религий и суеверий.

Однако, религия не сводится к умозрительным идеям о мироздании. Она возникает и исторически воспроизводится как способ регуляции и ориентации практической деятельности. Поэтому переход на позиции того или иного вероучения не сводится лишь к замене одних идей другими. Он всегда связан с изменением поведения индивида и типа социальной деятельности. В культах «вновь обретенная истина» не просто надстраивается над прежним образом жизни: лидеры радикально меняют повседневные отношения новообращенного, его социальные связи, чувства к родным и друзьям и т. д. Вследствие этого человек оказывается в обстановке, где весь распорядок, отношения между верующими, и в первую очередь, статус руководителя, как бы конкретизируют и постоянно закрепляют те проповеди, с которыми к ним обращается «спаситель».

Стремясь обеспечить безраздельное влияние, проповедники культов применяют до тонкостей разработанную технику вовлечения людей и последующего манипулирования их мироощущением. Новичка «вербуют» прямо на улице, приводят в штаб-квартиру, где и начинается «промывка мозгов», именуемая «бомбежка любовью». Со всех сторон его окружают восторженные люди и твердят ему, какой он хороший, и как они все его любят. Новичок потрясен таким количеством «готовых друзей», открыто радующихся встрече с ним, демонстрирующих поразительное единодушие и понимание, которых ему так не хватало в жизни. Психологически это весьма действенная процедура. Человек попадает в атмосферу единообразных мнений, однотипных реакций, окрашенных внешне добросердечием и теплотой. При этом ему постоянно говорят о каких-то «высших истинах», «жизненном опыте», способных сделать счастливыми как каждого человека, так и общество в целом.

Многие культы делают особый упор на интенсивном психофизическом воздействии. При этом используются различные средства: многочасовые лекции, когда не разрешается задавать вопросы, экстатические групповые декламации «священных текстов», зубрежка и повторение фраз из Библии. В итоге, как считают эксперты, новичок впадает в особое, близкое к гипнотическому, состояние, при котором постепенно стираются прежние идеалы, тревоги, составляющие опору личностного самосознания.


М. И. Пальчун

(Петрозаводская консерватория)


^ «СВОЕ» И «ЧУЖОЕ» В ПРЕДСТАВЛЕНИЯХ О ЗАГРОБНОМ МИРЕ НЕКОТОРЫХ НАРОДОВ ЕВРОПЕЙСКОГО СЕВЕРА


Смерть принадлежит к числу фундаментальных, экзистенциальных проблем для человека и человечества. Мы обратились к этой проблеме потому, что изучение норм и традиций в отношении к смерти, существующих в разных этнических культурах, помогает прояснить установки людей в отношении к ценностям жизни.

В задачу настоящего исследования входит следующее: на основе данных о погребальной обрядности ряда народов Европейского Севера попытаться выявить представления о загробном мире, сложившиеся у этих народов, и показать черты «своего» и «чужого».

Мир мертвых — это мир «чужих» и «чужой» мир. Каковы же основные характеристики загробного мира и как они интерпретируется в разных этнических традициях Европейского Севера?

1. Мифологические и фольклорные тексты указывают на «точные» координаты мира мертвых: он локализуется под землей, под водой, на небе, на острове, за горами, в пустынных местах, на окраине земли, на севере, на западе, на северо-западе и т. д. Несмотря на разнообразие идей относительно местонахождения этого мира, он, как правило, вписывается в систему мифологических представлений как далекий, «иной» мир, противостоящий «своему» миру живых.

Для северных народов характерно представление о двоякости расположения «того» мира. Так, для финнов, ненцев Кольского полуострова и селькупов, частично живущих в Архангельской области, загробный мир находился под землей, но в то же время о нем говорили и как о находящемся на далеком озере. Не исключено, что именно такое видение места обители предков вызывало появление у саамов названий топографических объектов, в которых упоминается о мире мертвых. Как правило, это малопосещаемые местности, не включенные в хозяйственную деятельность и пользующиеся у саамов дурной славой: Гора Мертвых, Ручей Мертвых, Ущелье Мертвых, Долина Смерти.

В карельской мифологии иной мир (Похьела) — это одновременно и место, где живут представители «чужого», экзогамного рода. Здесь калевальцы («свои») сватают невест, что является распространенным фольклорным мотивом.

Картины загробного мира иногда целиком копируют реальный мир, в мифах воспроизводится даже ландшафт, окружающий человека в этом мире. Так, согласно поверьям селькупов, вход в царство мертвых находится в лесу, а само оно размещается в тундре, окаймленной кедрами или на вершине мыса, поросшего кедровым лесом.

2. Для достижения иного мира требуются значительные усилия. Основной категорией пространства здесь выступает путь — «тяжелый», «опасный», «дальний». Мир мертвых отделен от реального мира сверхъестественными преградами — горами, потоками, водоворотами, пропастями, через которые вели узкие мосты. Например, в финской мифологии загробный мир (Манала, Туонела) отграничен от земли живых рекой, протекающей в глубоком ущелье, а через нее опрокинут мост-нитка. На другом берегу умершего поджидает чудовищный страж с железными зубами и тремя псами (образ псов-охранников мира «иного» типичен для многих индоевропейских народов).

3. Для такого трудного путешествия умершему необходимы лодка, нарты, сани, кони или олени, крепкая обувь, запасы еды на дорогу. Обычно все это помещалось в могилу. Так, ижорцы в гроб к покойнику клали вожжи, поскольку предполагалось, что в поездке на кладбище он сам правит лошадью.

4. Иной мир маркировался негативно («северный», «темный», «мир мрака», «нижний», «левый», «страна людоедов», «злая страна»). Традиционная мифологическая оппозиция «свой мир» — «чужой мир» получает дальнейшее развитие: когда на земле день, в загробном мире — ночь; у живых — лето, у мертвых — зима. Мифологические и фольклорные тексты разных народов подчеркивают ущербность, аномальность мира мертвых, наличие в нем мотивов искажения, нарушения привычных норм. Большое место занимают эстетические категории безобразного и ужасного. К примеру, в финской мифологии вместо воды в реке царства мертвых несется поток мечей и копий. Согласно верованиям селькупов, в подземном мире светит дырявое солнце и дырявый месяц, свет их тусклый. По другим материалам мифологии селькупов известно, что в мире ином очень жарко, в «огненных домах» живут чудища с длинными носами. В скандинавской мифологии подземный мир Хель (Нифльхель) охраняет его хозяйка. Она — наполовину синяя, наполовину — цвета мяса; она сутулится и имеет свирепый вид.

5. Идея искажения (обращения, превращения) распространяется и на занятия умерших в мире ином. Ведь там все хорошее превращается в плохое, а все плохое — в хорошее. Так, ненцы оставляли у могилы предметы, при жизни принадлежащие покойнику (мужские — нарты, ружье, лодку; женские — посуду и швейные принадлежности), а также и одежду, но только в поломанном и разорванном виде. Сходный мотив есть в традиции селькупов. Они верили, что умершему нельзя класть целые вещи: возможно из них тоже выходит душа. Считалось, что в потустороннем мире все эти вещи восстановятся и будут снова служить покойным, ведь они там живут родовыми общинами, строят жилища, охотятся, женятся и даже производят потомство.

6. Подземный мир, царство мертвых — это жилище злых духов и божеств, болезней и смерти. Для народов Севера типичным явлением считаются не хозяева, а хозяйки леса, воды, природных стихий, мира иного. Специалисты видят здесь черты матриархальных пережитков. Так, в карельской традиции владычица Похьелы — старуха-колдунья. У саамов повелители подземного мира — бог Рота и Ябмеакка («мать мертвых»). Нечто похожее можно найти у ненцев и селькупов.

7. Постоянным мотивом в представлениях о загробном мире у народов Европейского Севера является водное пространство (река, озеро, море). Это объясняется, во-первых, географическими особенностями северного края (например, Карелию называют «страной тысячи озер»). Во-вторых, символика воды как переходного состояния объясняет мифологические представления о том, что реки и моря разделяют миры живых и мертвых.

Подводя итоги размышлениям относительно представлений о загробном мире народов Европейского Севера, можно отметить следующее:


«Свое»

«Чужое»

Признаки «своей» природной среды (топонимика, ландшафт, виды растительности)

Удаленность иного мира, его противопоставление «своему», близкому миру живых

Черты «своей» природной среды в описании преград на пути

«Чужое» на пути в тот мир (неизвестные препятствия и трудности)

Зависимость похоронных атрибутов от типа хозяйственной деятельности

Искажение как проявление «чужого» (похоронный инвентарь обязательно в поломанном виде)

Теплая вода — источник жизни

Погружение в холодные воды иного мира — смерть («чужое»)

Мифология «своего» мира: «свои» божества и духи

Маркирование иного мира как негативного, преобладание эстетических категорий безобразного и ужасного, зло как проявление

«чужого»


Для народов Европейского Севера типично представление о загробном мире как о «чужом», далеком, подземном, и одновременно расположенном в заброшенных местах «своего» мира, не включенных в хозяйственную деятельность. Такая локализация мира мертвых, равно как и привнесение в его описание признаков «своей» природной среды, особенностей «своей» хозяйственной деятельности, делали «чужое» и непознанное близким и узнаваемым.


В. Н. Семеновкер

(Петрозаводский университет)


^ ФЕДОР ЛИДВАЛЬ   ШВЕДСКИЙ АРХИТЕКТОР

ПЕТЕРБУРГСКОГО МОДЕРНА


Санкт-Петербург стоит на пороге своего 300-летнего юбилея. Эта дата все чаще становится поводом для того, чтобы осмыслить вклад «северной столицы» в сокровищницу отечественной культуры.

Уникальный архитектурный облик Санкт-Петербурга, складывающийся на протяжении трех веков, создал городу славу «музея под открытым небом». Нет, кажется, ни одного архитектурного стиля, который бы не оставил своего следа на невских берегах. Раннее «петербургское» и «зрелое растреллиевское» барокко, три этапа классицизма (ранний, строгий и «ампирный»), многоцветье эклектики второй половины XIX века, представленные сотнями прекрасных зданий, определили облик Санкт-Петербурга как европейского города. А в самом конце XIX и в первое десятилетие ХХ свой великолепный вклад в архитектурное лицо города внесли творцы нового европейского стиля — модерна.

Архитектурный модерн в Санкт-Петербурге настолько разносторонен и индивидуален, что трудно укладывается в какую-либо схему, но, тем не менее, большинство его строений представляют ту разновидность модерна, которая получила название «северного». Его истоки восходят к творчеству ряда зодчих Скандинавии — шведов Исаака Класона (1856—1930) и Рагнара Эстберга (1866—1965), финна Ларса Сонка (1870—1956), а также так называемого «финского трио» — Хермана Гизеллиуса (1874—1916), Армаса Линдгрена (1874—1929), Эмиля Сааринена (1873—1950). Произведения этих архитекторов, отличающиеся особой романтичностью и выполненные преимущественно из местных материалов, выделялись некоторой суровостью, соответствующей природе Севера, и уже в годы их создания были отнесены к лучшим творениям национальной культуры Скандинавии.

Известно, каким широким интересом пользовалась культура Скандинавии среди петербургской интеллигенции. В концертных залах звучала музыка Э. Грига и Я. Сибелиуса, публиковались повести Г. Гауптмана, драмы Г. Ибсена, романы и пьесы А. Стриндберга и Б. Бьёрнсона. В 1897 г. в Санкт-Петербурге экспонировались картины скандинавских художников, а спустя год открылась совместная выставка финских и русских художников.

На этом культурно-историческом фоне общего интереса к культуре Скандинавии обращение к ней петербургских зодчих вполне закономерно. Именно в Санкт-Петербурге, его пригородах, а также в Выборге были созданы лучшие здания северного модерна. Среди его творцов следует назвать имена А. Ф. Бубыря, И. А. Претро, Р. Ф. Мельцера, Н. В. Васильева и др. Каждый из них по-своему выражал дух нового северного искусства. Но одним из первых, кто обратился к северному модерну, был петербургский архитектор, швед по национальности, Федор (Фредерик) Иванович Лидваль (1870—1945).

Он родился в Санкт-Петербурге в семье шведского подданного, мастера портновского дела, приехавшего в Россию еще в 1850-х годах. Мать его была дочерью датского иммигранта-краснодеревщика. Сам Федор оставался членом шведской общины до своего отъезда в Стокгольм в 1918 году.

Будущий архитектор получил хорошее художественное образование сначала в Училище технического рисования барона А. Штиглица, а потом в Академии художеств, где учился в мастерской Л. Н. Бенуа. Завершив в 1896 г. свое образование, он сразу же проявил себя мастером северного модерна, особенно на первом этапе деятельности (1897—1907), когда его поиски были особенно близки поискам скандинавских архитекторов.

В этот период главной темой его творчества является доходный дом — основной тип жилых зданий в Санкт-Петербурге. Первым крупным и в то же время программным произведением Ф. Лидваля стал доходный дом его матери на Каменноостровском проспекте (д.1—3; 1899—1904). Это здание с парадным двором-курдонером, открывающее одну из главных магистралей города, стало общепризнанным манифестом северного модерна в Санкт-Петербурге. Кстати, именно на этом здании впервые появился отличительный знак этого стиля — он сразу же стал знаменит, ему стали подражать, на архитектора посыпался дождь заказов.

Вторым выразительным и красочным зданием Ф. Лидваля стал дом А. Ф. Циммермана, построенный на том же каменноостровском проспекте (д. 61). Расположенное на пересечении этой градообразующей магистрали с ул. Чапыгина, это здание с террасой и с палисадником, отделенным от улицы невысокой оградой, отличалось особой живописностью, чему способствовал его повышенный угловой объем с высокой пирамидальной башней (к сожалению, ныне утраченной). Из окружающей застройки дом выделялся еще декоративностью оконных проемов (около 20 разных типов), использованием в отделке фасада глазурованной плитки шоколадного цвета, розового облицовочного кирпича и серой штукатурки.

Активно трудясь на Петроградской стороне, Ф. Лидваль не менее ярко проявил себя и в застройке центра города. В 1904—1905 гг. он почти одновременно возвел два здания на Малой (д. 3) и Большой Конюшенной (д. 19) улицах, из которых второе до сих пор является важной доминантой микрорайона, не утратившей своего акцента и после постройки напротив него громадного объема здания Гвардейского экономического общества (ныне здание ДЛТ). К этим же годам относятся еще два значительных в художественном отношении доходных дома — дом Ю. П. Коллана (Васильевский остров, Большой проспект, д. 92) и дом О. И. Либиха (ул. Моховая, д. 14).

1907 г. характеризуется вступлением Ф. Лидваля во второй период творчества (завершившимся его отъездом в Швецию в 1918 г.), который иногда называют периодом «ретроспективного просветления». В эти годы стиль архитектора (очевидно не без влияния борьбы «ретроспективных мечтателей» из «Мира искусства» за «возвращение» к классическому Петербургу XVIII — первой половины XIX вв.) представляет своеобразный сплав модерна и классицизма.

Первыми примерами явного обращения Ф. Лидваля к классицистскому наследию являются здания Второго общества взаимного кредита (ул. Садовая, д. 34; 1907—1909) и Азовско-Донского банка (ул. Большая Морская, д. 3—5; 1908—1913). С градостроительной точки зрения особенно интересно здание Азовско-Донского банка, возведя которое, архитектор решил довольно сложную задачу: находящееся в историческом центре города рядом с Дворцовой площадью здание не только не нарушило облик сложившегося архитектурного ансамбля, но и стало своеобразным памятником нового неоклассического Петербурга. Эта работа Ф. Лидваля была удостоена золотой медали за лучший фасад.

Ярко проявил себя архитектор и в гостиничном строительстве: в 1908—1910-х гг. он перестроил и отделал гостиницу «Европейская», а в 1910—1912-х гг. построил здание гостиницы «Астория», до сих пор являющееся одной из доминант Исаакиевской площади.

Кроме проектирования и строительства Ф. Лидваль преподавал, участвовал в различных жюри, комиссиях и программах по разработке архитектурных проектов. В 1909 г. ему было присвоено звание академика архитектуры.

В конце 1918 г. он уехал в Стокгольм. Надеясь вернуться, он оставил дома весь свой архив, но вернуться ему уже было не суждено. Последние десятилетия своей жизни он провел в Швеции, где и умер в 1945 г. Но и тех двадцати лет, что Ф. Лидваль творил в Санкт-Петербурге, оказалось достаточно, чтобы вписать его творения в число лучших памятников петербургского зодчества.


Е. С. Калинин

(Союз художников РК)


^ «СВОИ» — «ЧУЖИЕ» В СОВРЕМЕННЫХ ПЛАСТИЧЕСКИХ

ИСКУССТВАХ


Многочисленные попытки теоретиков не позволили дать строго научное определение термину «национальность». В современной общественной практике под этим термином подразумевается, как правило, устойчивая этническая общность, использующая титульный язык и приуроченная к конкретному географическому ареалу.

Последнее верно в том смысле, что именно природно-климатические условия формируют определенный образ жизни, а он, в свою очередь, формирует самые общие черты этнического характера. При этом следует учесть, что географических зон на три порядка меньше, чем сегодня существует наречий. Названные черты характера накладываются на внешние «племенные» черты (если они есть), закрепленные генетически.

С течением времени, передаваемые через семейные, родовые, общественные традиции эти черты закреплялись дополнительно, могли усиливаться, углубляться. И, в конечном счете, становились специфической характеристикой явлений этнической практики, в частности национальных школ пластических искусств.

Таким образом, генезис культуры может выглядеть так: природа — образ жизни — этнический тип — образ человека — образы искусст- ва — преобразованная природа. Эта структура воспроизводится, развивается «своими» и по сей день.

Но она может быть воспринята как отдельными «чужими», так и целыми этническими группами, сменившими географический ареал. Так, например, «протославянские» дорийцы, мигрировавшие на юг, воспринявшие крито-микенские традиции, составили основу греческой нации, создавшей величайшую культуру древности.

Названная цепочка причин и следствий может быть прослежена повсеместно. Коренные народы Обонежья, Приладожья, Беломорья (саамы, карелы, вепсы) в XII в. мирно приняли новгородцев. Русские не могли не усвоить местные диалекты (и наоборот), нравственные, поведенческие нормы, пластические предпочтения, выработанные «районными» культурами. В последние новгородцы привнесли христианские ценности, свое, более широкое мироощущение, размах, дополнительную техническую вооруженность. Природное окружение влияло на «чужих» тем же самым образом, что и на коренное население, — формировался общий образ жизни. Уже средневековье во многих случаях не позволяет говорить о местной культуре, как исключительно о «своем» продукте. Более того, можно утверждать, что именно русские способствовали консолидации культур коренных племен. Но, что самое важное, формировалась культура субрегиона, Карелии, давшая, как известно, немалое число шедевров.

Необходимость объяснить высокий уровень традиции побуждает перевести в предметный план высокую эстетическую, но общую оценку свойств природы региона. Она не отличается ни пышностью форм, ни декоративностью отношений. Здесь можно встретить и равнину, напоминающую среднерусские просторы, и тайгу, и песчаные пляжи с сосновыми борами, и крутые скальные острова. Но всем районам края (Прионежье, Поморье и др.) свойственна выразительная острота немногих отношений, которая учит детальному их восприятию. Природные формы, как правило, воспринимаются в сопоставлении с водой, отражающей небо — поражающее как богатством пасмурных состояний, так и, гораздо реже, невероятной игрой света и цвета.

Специфичность и наполненность этих отношений на Севере учит тонкому восприятию; так воспитывается более строгий, чем на Юге, вкус. Он выделяет и предпочитает использовать главные отношения культуры в их наиболее эффективных версиях — тонкого контраста и энергичного, выразительного нюанса. Эти версии — свойство едва ли не любого шедевра.

В слабо населенном крае с суровой природой вряд ли оставалось время для длительного общения. Так воспитывалась немногословность, сдержанность в выражении чувств. Эмоции и способы их выражения приобретали особую ценность. Но такая, глубокая и содержательная эмоциональность характерна для очень большого круга образов профессиональной культуры.

Доброжелательность на Севере воспитывалась, естественно, веками. Проблема выживания при коротком, часто холодном лете, стояла остро, она требовала упорного труда и взаимоподдержки. Поэтому здесь рано было достигнуто равновесие между индивидуальным и коллективным самосознанием, определившим высокий уровень нравственности. А без последнего немыслимы образы культуры большой «мощности». Не случайно коренное (ставшее коренным) население Карелии, Севера отличается, как правило, «врожденной» интеллигентностью.

При почти полном бездорожье многое, если не все должно было производиться в крестьянской семье. Поэтому на Севере всегда было много мастеров, обладавших самыми разнообразными способностями и опытом. Местная культура формировала высокий статус личности, порой по-возрожденчески разносторонних специалистов. Выраставшие внутри «демоса», они утверждали статус креативной деятельности, понимаемой максимально широко. Эти творческие достижения принадлежат народам, не знавшим крепостного права, и находившим взаимовлияния естественными.

«Свои—чужие» в деревянном зодчестве пришли к тому, что сегодня называется архитектоническим мышлением и высоко ценится в зодчестве. Равным образом это касается монументальных и функционально устроенных домов-усадеб, лирических часовен, величественных комплексов погостов. Место для последних, как и посадка деревень на ландшафте выбирались прицельно, застройка — как русских, так и карельских, вепсских поселений — предоставляла зрителю череду выигрышных ракурсов.

Высокий вкус распространялся на решения интерьера, мебель (когда ее начали изготовлять), иконопись и роспись (мебель, прялки), тканные и вязанные вещи, костюм, изделия из бересты и металла, керамику. Фольклорный дизайн выработал легкие, прочные, совершенные по форме орудия труда, инструменты. Этот опыт распространялся повсеместно. Если и есть возможность устанавливать особо чистую национальную принадлежность явления традиционной культуры Карелии, то это имеет смысл едва ли не в одном, именно этнографическом плане.

Профессиональное искусство Карелии далеко не всегда формировалось местными специалистами (О. П. Бородкин, К. Л. Буторов) или близкими по духу, но более рационально мыслящими финнами (С. Х. Юнтунен, Л. Ф. Ланкинен, Г. Ф. Ланкинен). Русским был основоположник карельской живописи В. Н. Попов, Г. А. Стронк — польского происхождения, Б. Н. Поморцев, Н. И. Брюханов и Т. Г. Юфа приехали из других регионов России. Этот перечень можно было бы продолжить. Высшие достижения этих и других мастеров связаны с тем, что в них авторам удалось претворить те или иные стороны регионального мироощущения и характера. Только в этом случае можно было наблюдать профессиональный рост художников, а их произведения становились событием в культуре России, тогдашнего СССР. В современной практике понятия «культура Карелии», «карельская культура» продолжают пополняться новым содержанием. Понятие «национального» эволюционирует и довольно часто несет в себе иное содержание; поэтому, возможно, должно заменяться иным термином. Как показывает и местный, и мировой художественный опыт, гуманистические идеи раскрываются именно через развивающуюся региональную (субрегиональную) традицию. Сплав общечеловеческого и национального в образе искусства должен быть весьма однородным.

Заметим, что повсеместное цитирование широко известных, но «доисторических», вненациональных памятников (петроглифов), как и всякое заимствование, сегодня не гарантирует успеха для понимания современной идентичности. С другой стороны, пластическое искусство Карелии, неся в себе некие общие, северные черты, отличается, например, от соответствующего жанра культуры Архангельского Севера, Вологодчины. Эти различия, особенность традиции необходимо усвоить, сделать «своим».

Но нет никакого смысла отлучать пришлого от национальной традиции — он получает ее в качестве «подъемных». Долг «чужого» — выработать на этой основе свой индивидуальный язык, найти пути развития устойчивых черт мироощущения, пластики в современном материале. Тогда он становится «своим». Но назойливое «педалирование» национального может сводиться к этническим стереотипам, переводящим произведения в сферу кича.

Названные положения приобретают особую актуальность в связи с широким наступлением постмодернизма. Он вненационален и потому внепрофессионален; вместе с тем он привлекателен той свободой от законов жанров, видов искусств, культуры, которую, как кажется, предоставляет. Уже очень большой опыт такого рода по своим результа- там — какими бы любопытными, оригинальными они не казались — не может идти ни в какое сравнение с шедеврами, созданными в рамках традиции. Очевидно, что проблемы национальной культуры, собственно художественные и, в частности, ремесленно-профессиональные могут быть решены только одновременно и только в рамках развивающегося реалистического искусства. Не пытаясь поднять различия стилей до антагонизма, следует всегда иметь в виду, что в культуре «свое», а что «чужое», что достойно поддержки в первую очередь.


В. П. Ершов

(Карельский педагогический университет)


^ ДОСКА ДЛЯ ИКОНЫ

(к вопросу о породе дерева, используемого

для изготовления досок для икон)


В проблеме «свое» и «чужое» есть интересная тема — это иконы-примитивы (они же «краснушки», «чернушки», «трехрядницы» и т. д.). Для православной церкви они «чужие», ибо писаны «самомышленно» и «неумейками», искажающими иконописные каноны. Много веков церковь боролась с ними, уничтожала. Между тем, относясь к народному православию, иконы эти, действительно, стоят на пограничной черте между церковью и народными верованиями.

Для исследователя здесь открывается множество неисследованных тем: генезис народной иконы, ее образная система, структура сюжетов, функционально-обрядовая роль иконы, народно-религиозные представления о спасающей роли икон, связь со старообрядчеством, с народно-прикладным искусством, с медным литьем и т. д. Изучение народной иконы только начинается1. Настоящий доклад посвящен иконной доске, точнее древесной породе иконной доски. На первый взгляд, для производства народной иконы использовались все породы деревьев. Каталоги икон Карелии, как правило, указывают породу дерева иконной доски (береза, осина, липа, сосна, ель, кипарис). Однако это относится не к народной иконе — она редко попадала на выставки и в каталоги.

О. Ю. Тарасов указывает, что на суздальские ярмарки иконные доски привозились возами и стоили очень дешево: 6 руб. 57 коп. за сотню2. Можно предположить, что для «суздальских» икон доска не имела сакрального значения, вопрос этот не изучался. Но вот иконы «Избранные святые» XVIII в., найденные мною в 1960-е гг. в Сегозерье, в старинной карельской деревне Пелкулла, написаны были на тонкой мелкослойной еловой доске. Недавно найденная икона «Иоанн Предтеча» XVIII в. из «Деисуса» этой же часовни была написана на такой же доске мелкослойной ели. Можно предполагать, что и весь иконостас этой одной из древнейших часовен был написан на еловых досках. Случайно ли выбрана эта порода дерева? В религиозно-магических представлениях финно-угорских народов ель занимает определенное место — она была связующим звеном между мифологическими мирами (живых и мертвых), она была вместилищем души, жизненной силы. В похоронной обрядности верхневычегодских коми зафиксирован обычай «исповеди колдуна перед елью». И. В. Ильина пишет, как умирающему колдуну приносили выкопанную в лесу ель, перед которой он исповедовался и без мучений умирал3. После смерти колдуна ель возвращали в лес и высаживали на прежнем месте. «Этнографическая параллель этому феномену — обычай исповеди дереву у карел», — указывает И. В. Ильина. Она считает, что действия, связанные с елью, — это «широко используемый элемент языческого погребального обряда, способствующий беспрепятственному переходу умершего в иной мир, закрепляющий за его душой место обитания». С распространением христианства обычай этот ушел и стал совершаться только в отношении лиц, связанных с древними дохристианскими воззрениями. Параллели можно продолжить. Священные рощи, сопровождающие старые кладбища, состояли, как правило, из еловых деревьев. В карельских причитаниях вопленница от имени умершего просит приготовить ему «красивые места» (могилу) внутри «золотом истекающих еловых лесов»4. В культах одиночных деревьев преобладают хвойные. В дер. Ямка (Сегозерье) часовню заменяла ель, в том же районе, на острове Махосоари, местом поклонения служила старая сосна. В стихотворной народной легенде о Таржепольском камне-следовике (район Ладвы), записанной в 1997 г. автором от учительницы Ладво-Веткинской школы Г. И., говорится:


Этот камень венчает сосна,

В небо кроной уходит она,

И лесная дорога бежит,

Зорко память она сторожит.


Отголоском этой особой роли хвойных деревьев служат фитоморфные мотивы в карельских вышивках, в которых А. П. Косменко видит стилизованные хвойные деревья, «которые, как известно, еще недавно были объектами поклонения как у карел, так и у соседних народов»5. Хвойное дерево — карсикко (ель или сосна) несло на себе сложную семиотическую нагрузку, в т. ч. было связано с памятью об умерших6. Культ хвойных деревьев нашел отражение в вышивках вепсов. Духи деревьев принимают форму антропоморфную. На вышивках погребальных полотенец (их настилали на гроб) изображен узкий, вытянутый по горизонтали прямоугольник (гроб?), проросший со всех сторон растениями, некоторые (по мнению А. П. Косменко) похожи на хвойные7. Не случайно, наверное, народная терминология карел определяет все деревья вышивки как «kuuzikirja» — рисунок ели8. А. П. Косменко обратила внимание на то, что в мотиве дерева на вепсских вышивках во всех вариантах присутствует элемент хвойной ветки, причем нередко ветки дерева имели очертания руки, локтевые части которой помечались хвойными элементами, и ветки-руки заканчивались крупными трехпалыми знаками9. Известно, что трехпалые конечности связаны с предками, это их символы. И, наверное, не только у карел; так, например, древние евреи изготавливали идолов из ели10.


Н. В. Ижикова

(Петрозаводский университет)


^ КАРЕЛЫ В КАРЕЛИИ:

НЕКОТОРЫЕ ПРОБЛЕМЫ ЭТНОИДЕНТИФИКАЦИИ


Каждый человек, живущий за пределами Карелии, справедливо предполагает, что в ней живут исключительно те, чьим именем и названа республика – карелы. Узнавая национальный состав «карельского» населения ближе, этот человек насчитает карел лишь малую часть. Но логично все же думать, что республика Карелия и должна быть карельской. А чтобы сохранить это ни с чем не сравнимое своеобразие — «карельскость» (ценность чего для каждого мало-мальски гуманитарно развитого человека понятна) — необходимо ее культивирование. Существует политика помощи малым народам. Упомянем о 22 статье 3 раздела «Права и свободы народов и иных этнических общностей в области культуры» Конституции РФ и процитируем: «Российская Федерация гарантирует свой протекционизм (покровительство) в отношении сохранения и восстановления культурно-национальной самобытности малочисленных этнических общностей Российской Федерации посредством исключительных мер защиты и стимулирования, предусмотренных федеральными государственными программами социально-экономи-ческого, экологического, национального и культурного развития»1.

Но достаточно ли делается для решения вышеозначенной проблемы? Почему возникают подобные вопросы? В 2000 году на отделениях карельского языка столичных университетов был катастрофический недобор. Почему до сих пор, несмотря на большую работу, карелу «не интересно» быть карелом? Или это не так?

Причины такой «инфляции» карельской идентичности описал социолог-этнограф Е. И. Клементьев2. Мы предполагаем отойти от миролюбивого поиска «своих» качеств в «чужом», т. е. общего в разном и затронуть тему о ценности «чужого» в глобальном «своем», о необходимости культивирования «иного» в «своем».

Но культивирование собственно чего, и в каких условиях это возможно?

1. Культивирование стереотипов поведения, т. е. ряда этнических особенностей: общих черт психики, самосознания, религии, фольклора, обрядов, этикета, пристрастий в еде, гигиенических привычек3. Собственно, речь идет об идентификации.

2. Главное условие — этноидентификация происходит в коллективе, сообществе людей, изнутри которого видится отличие «своих» от «чужих».

Что делается в пределах республики? ТВ, радио, газеты, журналы, единичные спектакли Национального (какой нации?) театра на карельском языке выполняют ли свою роль по созданию карельского этнического сообщества? Возможно, но с коммуникативной точки зрения это все односторонние явления, необходимые, но вспомогательные для процесса этноидентификации. Обучение детей карельскому языку в школах также имеет односторонний характер (ибо происходит усвоение знания без возможности его применения).

Коммуникативные процессы «общение» и «коммуникация» имеют существенные различия4. Необходимо двустороннее активное общение. Общение и рождает сообщество.

Повсеместно в районных Домах культуры организованы так называемые «карельские горницы», это комнаты, в которых силами трудолюбивых чиновниц от культуры проводятся разовые мероприятия — «чаепития». Нельзя назвать эти посиделки, порою «для галочки», благом, приносящим пользу. У многих эти мероприятия вызывают отторжение и, главное, у молодежи.

В Петрозаводске в Центре национальных культур для общества карельской культуры выделена одна комната. И это при условии, что карелы считаются титульной нацией, хозяевами на карельской земле. Автору не известно о наличии в пределах республики или в столице Дома карела или Дома карельской культуры.

Только в этих комнатах и «происходит» национальное возрождение. Создаются коллективы, деятельность которых имеет фольклорное, национально-этничное содержание. Предполагается, что они и являются средством передачи практического и познавательного опыта: способом сохранения традиций и истории семьи, рода, общины, поселения, сословия (социальной группы), всего народа в целом, формирования и дальнейшего развития этносоциума. Справляется ли, например, народный хор карельского народа с этими задачами?

В такой отдельной «комнате», думается, нет. Для плодотворности процесса нужна среда и, главное, не только культурно-праздничная, но практически-бытовая, необходимо владение карельской общностью собственностью в виде земли, дома, в пределах которой и возможна реализация в деятельности, культивировании своей культуры. Нужно своеобразная автономная организация внутри государства.

Представляется, что это должен быть Дом карела, за порогом которого вся жизнь осуществляется на карельском языке. Каждый может придти в этот дом не только тогда, когда ему назначено (занятия, праздник), а когда хочет, когда есть надобность посетить службы медицины, образовательные, производственно-кустарные, экономико-финансовые, сферы обслуживания (ателье, кафе, сауна и т. д.), встретиться с друзьями.

Дом карела может «обрасти» традициями, стать привлекательным местом, формой для самоидентификации даже для не сумевшего обеспечить личностное самоутверждение в индивидуальном смысле жизни. Говоря словами В. М. Пивоева, человек может «идентифицировать себя с национальным мифом и легко обрести национальную гордость. Национальный миф — удобная форма снятия комплекса неполноценности для человека массы»5.

Следует учитывать возрастной аспект: известно, что традиция передавалась, как правило, от старшего поколения (стариков, пенсионеров) к детям, юношеству, небрачной молодежи. Они более свободны по времени (средний возраст поглощен каждодневным трудом), у них есть желание объединяться и общаться. Необходимо создавать условия для встреч этих категорий этноса.

Каждый этнос обладает собственным представлением о природе эстетического, поэтому следует приветствовать развитие карельской культуры не только в сфере фольклора, закрепившего этническое прошлое, но во всех направлениях художественной и нехудожественной творческой деятельности, которые создала постфольклорная, современная культура. Особо следует отметить виды молодежной культуры: все музыкальные направления, включая рок, эстраду, классику (академический хор, поющий на карельском языке), КВН, танцевальные вечера для старших поколений, дискотеки для «молодежи».

Правительство же, памятуя о конституционном протекционизме, обязано создать особые условия для благоприятного функционирования этого Дома.

Автор согласен с мнением о спорности двух моментов: продвижение кадров на политическом и других уровнях по национальному признаку (по разнарядке), с целью сохранения самобытности путей развития Карелии, и утверждение в законодательном порядке вторым государственным языком карельского языка, ибо в первом случае имеет место ущемление свободы личности, во втором — не подготовлена необходимая языковая «почва». Ее надо готовить, оказывать помощь в создании условий для активной и эффективной этнической и национальной идентификационной деятельности карел, для расцвета карельской культуры.

Представителям других национальностей, этносов бояться расцвета карельского народа не стоит: во-первых, потому что «национальное творчество обогащает общенародное. Каждый народ отражает в своем творчестве вечные истины о справедливости, добре и зле, красивом и безобразном по-своему. Но они не могут не восприниматься другим народом и не входить в общечеловеческий фонд культуры»6; во-вторых, можно надеяться, что лучше осознают себя, с бóльшим уважением отнесутся к своему культурному достоянию другие субъекты культуры, в том числе такой национальный гегемон как русский народ.


А. М. Веригина

(Петрозаводский университет)


^ «СВОИ — ЧУЖИЕ» ПАМЯТНИКИ КУЛЬТУРЫ


С семиотической точки зрения памятник — это знак, чаще всего знак-символ, которому придано значение связи с историческим лицом, событием, великой идеей или персоной, воплощающей эту идею. Памятник может иметь любой вид: сказка, симфония, книга. Но и чисто духовные явления (творчество поэта) могут быть осмыслены в определенном контексте как памятник. Для семиотики архитектурный памятник — лишь одна из возможностей осуществления коммуникации с помощью знака. Здесь на первом плане — архитектурные монументы; они напоминают людям о преемственности и государственности, способствуют созданию и закреплению традиции, славят властителей, укрепляют национальное самосознание. Памятник лишь опирается на прошлое и обращен в будущее1.

В различных учебниках по культурологии памятники подраз-деляются на: 1)  литературные; 2)  архитектурные, скульптурные; 3) музыкальной культуры; 4)  технических достижений; 5) науки.

Итак, памятником культуры (материальной и духовной) может быть скульптурный портрет и архитектурный ансамбль, отдельные сооружения и целый город, творчество писателя художника, композитора, и фольклорные произведения. Очень часто в памятниках культуры сплетены мировой и национальный уровень. А такое понятие как «малая родина» соотносится с местом, где ты родился, вырос, живешь, где тебя окружает привычное и знакомое. Для москвичей и петербуржцев заслуженно гордящихся «своими» памятниками культуры, не «чужими» будут шедевры деревянного зодчества о. Кижи и Архангельской области. Объединяет их такое широкое понятие как «русская культура».

В каждом постсоветском городе Российской Федерации никого не удивляет наличие памятников в честь революционеров, героев граж-данской войны. Много памятников, олицетворяюших заодно и какую-либо идею. Например, в городе Петрозаводске, основанном в 1703 г. Петром I, логичным, «своим» видится памятник первому российскому императору. Не вдаваясь в рассуждения о политической культуре, можно сказать, что «своими» стали и памятник К. Марксу и Ф. Энгельсу, и памятники В. И. Ленину, С. М. Кирову. Да, это — па-мятники культуры социализма. Но к ним относится и Вечный огонь — памятник, символизирующий скорбную память. Для молодого поколения это символы другого «чужого» времени, но «своей» истории страны, истории культуры. Чужим никогда не было творчество А. С. Пушкина. Даже если бы исчез памятник поэту около Национальной библиотеки, «нерукотворная» память осталась бы несомненно. Заметим, что именно А. С. Пушкин за внешне «чужими» формами раскрыл истинно «свое» национальное содержание.

Известно, что идею мировой социалистической революции поддерживал О. В. Куусинен, памятник которому называют в просторечье «рыбнадзором». Он тоже не может быть «чужим» для жителей Республики Карелия, ведь история государственного устройства связана и с образованием КФССР. Условно «чужими» можно было бы назвать скульптурные композиции — подарки городов-побратимов на набережной Онежского озера г. Петрозаводска. Для кого-то покажется странным «дерево желаний» из другой «чужой» языческой культуры. А почему «чужой»? Ведь православные и агностики вполне за «свой» признают языческий праздник Масленицы, и стал же «чужой» праздник День 8 марта совершенно «своим».

Музыкальная культура Республики Карелии — это культура и русских, и карелов, и вепсов, и финнов, где нет четкой грани между «своей» и «чужой» культурами.

Каждый памятник культуры — уникален уже потому, что он и настоящее, и прошлое, направленное в будущее. С пониманием вечных ценностей добра и красоты приходит и открытие для себя какого-то литературного произведения, и оно становится «своим», оставаясь для кого-то по-прежнему «чужим».

Карельская земля — «чужая» для украинцев, белорусов и других народов — становится «своей» благодаря единому культурному про-странству и конкретным памятникам культуры.






оставить комментарий
страница4/8
Дата07.12.2011
Размер1,74 Mb.
ТипИсследование, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх