В. М. Пивоев (отв редактор), М. П. Бархота, Д. Д. Бреннон «Свое» icon

В. М. Пивоев (отв редактор), М. П. Бархота, Д. Д. Бреннон «Свое»



Смотрите также:
В. М. Пивоев (отв редактор), М. П. Бархота, Д. Д. Бреннон «Свое»...
В. М. Пивоев (отв ред.), М. П. Бархота, А. В. Мазур «Свое»...
В. М. Пивоев (отв ред.), М. П. Бархота, А. В. Мазур «Свое»...
В. М. Пивоев (отв редактор), М. П. Бархота, М. Ю. Ошуков...
В. В. Селиванов (Санкт-Петербург) «свое»...
В. М. Пивоев (отв ред.), А. М. Пашков, М. В. Пулькин...
В. М. Пивоев (отв ред.), А. М. Пашков, М. В. Пулькин...
Э. П. Кругляков отв редактор...
Введение пятая научная конференция продолжает обсуждение теоретических и практических проблем...
Современная геополитическая ситуация на северном кавказе: проблемы региональной геостратегии...
Введение седьмая Межвузовская научная конференция продолжает обсуждение проблем межкультурного...
Введение седьмая Межвузовская научная конференция продолжает обсуждение проблем межкультурного...



страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8
вернуться в начало
скачать
^

Е. М. Неёлов


(Петрозаводский университет)


К ИНТЕРПРЕТАЦИИ ОППОЗИЦИИ «СВОЙ/ЧУЖОЙ»

(примирение непримиримого)


В моем докладе на предыдущей конференции «“Свое” и “чужое”» речь шла о том, что тенденция к поиску согласия, нахождению различного рода медиаторов, снимающих абсолютность противопоставления «своего» и «чужого», имеет границы: «анализ семантической конкретизации оппозиции “свой/чужой” в русской фольклорной волшебной сказке показывает, что всевозможные компромиссы и медиации, стремление к которым нарастает по мере развития культуры, ограничены неким уровнем, где “чужое” никогда не станет «“своим”»1. Это уровень борьбы Жизни и Смерти, воплощенный в архетипической ситуации борьбы сказочного героя с Кощеем, определяющей жанровое содержание фольклорной сказки.

Мое нынешнее сообщение является продолжением предыдущего.

Вопрос теперь стоит так: коль скоро «в фольклорной волшебной сказке смерть — это то зло, которому нет и не может быть пощады, что, к слову сказать, весьма близко христианскому сознанию»2, то каким же способом можно примирить непримиримое? Можно ли снять неснимаемое противоречие «своего» и «чужого» в оппозиции «жизнь/смерть»?

Ответ на этот вопрос дает история русской словесности.

Для того чтобы совершить невозможное, то есть ликвидировать не относительную, а абсолютную противоположность оппозиции «свой/ чужой» как «жизнь/смерть», можно поступить двумя различными способами.

Во-первых, можно убрать саму необходимость медиации, тем самым снять противоречие, разведя члены оппозиции не просто в разные стороны, а поместив их на разные уровни. Абсолютность противопоставления при этом исчезает, поскольку исчезает сама оппозиция. Именно это происходит в романе-фэнтези современного российского писателя-фантаста С. Логинова «Черный смерч», в котором люди, живущие в некоем мифологизированном прошлом Земли, непрерывно воюют со зловещими «мэнками», олицетворяющими (для людей) Смерть. И поскольку примирение невозможно, маги, управляющие и людьми, и «мэнками», принимают решение развести своих подопечных на разные уровни: создать два идентичных мира, только в одном не будет людей, в дру- гом — «мэнков».

Во-вторых, можно поступить более радикальным образом, убрав не медиатор, а какой-либо из членов оппозиции. В самом деле, «свое» и «чужое», разведенные по разным уровням, в историческом процессе снова могут встретиться, и оппозиция восстановится. Именно этого боится одна из героинь романа С. Логинова: «Но ведь мэнки все равно останутся где-то, — тревожно возразила Унака. — И то, что собираетесь сделать вы, означает лишь отсрочку нового столкновения»3.

Но отсрочки не будет, если уничтожена либо «жизнь», либо «смерть». В этом случае оппозиция ликвидируется не временно, а постоянно. Русская словесность предлагает и то, и другое решение. Противопоставление «своего» и «чужого» часто становится нерелевантным после того, как «жизнь» исчезает — после смерти. Так обстоит дело во многих произведениях от древнерусской «Повести о Петре и Февронии» до «Мастера и Маргариты» М. Булгакова. После смерти и герои древнерусской повести («И паки же на утрии обретошеся же святии въ едином грбе»4), и герои булгаковского романа («Смотри, вон впереди твой вечный дом, который тебе дали в награду»5) переходят из мира временных отношений (в котором только и возможна борьба «своего» и «чужого») в мир Вечности.

Действительно, уничтожение одного из членов оппозиции «жизнь/смерть» означает уничтожение Времени и наступление Вечности. Поэтому в ее мир вступают и герои тех произведений, в которых ликвидируется не «жизнь», а «смерть». Такая ликвидация смерти происходит в русских фольклорных волшебных сказках после того, как гибнет Кощей-смерть и наступает счастливый финал — «пир на весь мир». Этот мир, в котором уже нет «чужих», ибо они тоже стали «своими», есть не что иное, как модель счастливой Вечности, такой полноты счастья, после которой дальнейшее развитие уже невозможно. Не случайно фольклористы подчеркивают, что действие в сказочном финале абсолютно останавливается, и поэтому фольклорную сказку продолжить невозможно (а можно лишь повторить).

Собственно, на фольклорно-сказочной ликвидации противопоставления «жизнь/смерть» построил свою «Философию общего дела» Н. Ф. Федоров, в которой явственно слышны отзвуки натурфилософии русской волшебной сказки и которая звучит как призыв к осуществлению невозможного — полной победы над Смертью, после которой «чужих» среди людей уже не будет.


В. П. Орфинский

(Петрозаводский университет)


^ НЕСИНХРОННОСТЬ ЭВОЛЮЦИОННЫХ ПРЕОБРАЗОВАНИЙ КАК КЛЮЧ К РАСШИФРОВКЕ ЭТНИЧЕСКОЙ СПЕЦИФИКИ ДЕРЕВЯННОГО ЗОДЧЕСТВА КАРЕЛИИ


В Карелии и на сопредельных с нею территориях в результате длительного взаимодействия близких по типу и уровню культуры разных этнических групп населения в условиях политического и, в значительной степени, конфессионального единства, исторически складывалась региональная общность традиционного деревянного зодчества. Но такая общность отнюдь не исключала различий, возникавших в связи с несинхронностью архитектурного формообразования. Темпы последнего заметно возрастали в направлении с севера на юг в прямой зависимости от условий, благоприятствующих земледелию — основному занятию местных жителей. Следствием этого стало параллельное бытование на различных территориях разностадиальных архитектурных приемов, форм и деталей, что позволяет территориальные «архитектурные срезы» края рассматривать как своеобразные модели эволюции деревянного зодчества. Усиливали несинхронность архитектурного формообразования в масштабах края и другие социально-экономические явления, например, периодическое смещение региональных центров хозяйственной и политической активности всего Русского Севера с запада (в период господства Великого Новгорода) на восток (после создания централизованного Московского государства) и вновь на запад (после основания Петербурга). Сходный эффект вызывало перемещение административного центра края с запада на восток (Корела, Олонец, Петрозаводск), а также развитие местных промыслов, проведение ярмарок и т. д. Важно отметить, что эволюционные преобразования в народном деревянном зодчестве осуществлялись под воздействием внутренних «механизмов саморазвития», работа которых напрямую зависит от уровня социально-экономического развития территорий. Внешние по отношению к таким механизмам импульсы архитектурного формообразования предопределялись субъективными, главным образом — этническими предпочтениями населения. С последними в Карелии, в частности, связана несинхронность развития деревянного зодчества в направлении запад-восток, связанная с относительно большей инерционностью (консервативностью) культуры прибалтийско-финского населения края по отношению к культуре русского населения.

Часть внешних импульсов играла стабилизирующую роль, ориентируя развитие на традиционные, освященные обычаем образцы, другая часть, трансформированная в результате этнических контактов, отражала стремление к обновлению за счет инокультурных (иноэтничных) заимствований, которые, однако, в традиционной крестьянской культуре проходили закономерный фольклорный отбор — просеивались сквозь «сито традиций» на предмет совместимости со «своими» этнокультурными приоритетами. Со временем характер фольклорного отбора мог изменяться под влиянием прежних заимствований, переводимых по мере адаптации из разряда «чужих» в «свои», а приоритетность тех или других внешних импульсов определялась предрасположенностью общественного сознания к их восприятию. В свою очередь, ценностные ориентации общества периодически изменялись, что приводило к преобразованию архитектурных приемов и форм в диапазоне от их унификации до нарочитой этнизации. Причем, если унификация, вызванная общей интернационализацией культуры в связи с развитием фабричного производства, в целом характерна для современной цивилизации, то пики этнизации, сопровождавшие обострение этнического самосознания преимущественно в зонах активных этнокультурных контактов применительно к прибалтийско-финскому населению Карелии в обозримой исторической ретроспекции, приурочивались к позднему средневековью, когда завершалось формирование этнолингвистических групп южных карел (ливвиков и людиков) и северных (прионежских) вепсов, и к рубежу нового и новейшего времени, когда под угрозой ассимиляции возникла стихийная реакция самосохранения традиционной крестьянской культуры.

В значительной степени на архитектурное формообразование влияло соотношение векторов «саморазвития» и суммы внешних импульсов: их разнонаправленность вызывала «заторможенность», однонаправленность — ускоряла развитие. Но в любом случае именно относительная несинхронность эволюции разноэтничных архитектур может рассматриваться как первопричина этнической специфики зодчества взаимодействующих народов, предопределившая, к примеру, применительно к карелам, «настройку» их архитектурно-строительной деятельности на важнейшие приоритеты национальной культуры — природосообразность, природоподражательность и их общую мировоззренческую подосно- ву — христианско-языческий религиозный синкретизм.


С. М. Лойтер

(Карельский педагогический институт)


^ СУДЬБА ФОЛЬКЛОРНОГО КРАЕВЕДЕНИЯ КАРЕЛИИ


1. Русская фольклористика, которая в значительной степени основывалась на материале, записанном на территории Карелии (бывшей Олонецкой губернии) во второй половине XIX — начале XX века, своими истоками имеет фольклорное краеведение, которое предваряло, пред-восхищало большую фольклористику.

В развитии фольклорного краеведения Карелии огромную инициирующую роль сыграли «Олонецкие губернские ведомости», систематически печатавшие в своей неофициальной части, начиная со второго номера 1838 года, когда редактором был С. А. Раевский, этнографические материалы, фольклорные записи, рассказы о носителях народной поэзии. Многие тексты причитаний, былин, преданий, песен, детского фольклора, вошедшие позже в известные, ставшие классическими собрания фольклора, были записаны краеведами и впервые увидели свет на страницах «Олонецких губернских ведомостей».

Оживлению фольклорно-этнографических разысканий способствовало создание в 1860 году Олонецкого статистического комитета — своеобразного центра научных исследований края. С 1861 года его председателем стал П. Н. Рыбников, впоследствии один из первооткрывателей «Исландии русского эпоса».

2. Большое место в развитии фольклорного краеведения занимают олонецкие учителя. Известным краеведом был директор Олонецкой губернской гимназии Ф. Н. Фортунатов, сделавший главным направлением деятельности гимназии использование краеведческих материалов в преподавании, участие в их собирании и записывании. С Олонецкой губернской гимназией связаны имена собирателей и издателей фольклора учителей Ф. И. Дозе и К. М. Петрова. «Выдающимся олонецким краеведом» был Е. В. Барсов, преподаватель словесности Олонецкой духовной семинарии, ставший выдающимся фольклористом. Плодотворной и значительной была фольклорно-этнографическая деятельность другого преподавателя словесности и истории русской литературы духовной семинарии Н. С. Шайжина. Яркая страница в фольклорном краеведении конца XIX — начале ХХ века — деятельность учителя словесности Петрозаводской Мариинской гимназии П. Т. Виноградова, сыгравшего особую роль в судьбе двух выдающихся сказителей — Ирины Федосовой и Ивана Трофимовича Рябинина.

Все названные краеведы были образованными людьми, фольклорная работа которых велась на должном научном уровне. Участие их в краеведческом движении отражало настроения и убеждения передовой интеллигенции России.

3. В 1920-е годы фольклорное краеведение Карелии, как и все краеведение Советского Союза, претерпевает коренные изменения. Идеологический прессинг, утвердившийся принцип партийности1 делают невозможными для учителя — городского, прежде всего — занятия фольклорным краеведением. Фольклорное краеведение становится уделом сельских учителей, которые нередко привлекаются руководителями научных фольклорных экспедиций для оказания помощи в разыскании информантов, установлении контактов с местным населением, выполнении заданий по записи разных жанров. Тем не менее сельское фольклорное краеведение выдвинуло ряд замечательных фигур — истинных подвижников, внесших большой вклад в фольклористику Карелии: это заонежские учителя Е. В. Ржановская и П. Коренной, краевед-самоучка из села Сумский Посад Беломорского района И. М. Дуров. Руководитель Сумской ячейки краеведения, «один из лучших краеведов Карелии», как называла Дурова газета «Красная Карелия» (1935. № 108), был репрессирован и расстрелян в 1938 году. Фольклорное краеведение Карелии переживало общесоюзные процессы — стагнацию, деградацию.

4. Современное фольклорное краеведение приняло иные формы. Оно все меньше связано с фольклористикой как наукой. Его основная функция — просветительско-образовательная, что находит свое отражение в деятельности музеев (из районных особо выделяется Медвежьегорский музей), домов творчества детей и юношества. Что касается школьного изучения фольклора края, то оно должно осуществляться там, где это делается последовательно и в рамках специальной программы, а не в контексте вновь изобретенных понятий: «региональный компонент», «государственный стандарт в краеведении».


А. М. Пашков

(Петрозаводский университет)


^ КАРЕЛЫ ГЛАЗАМИ РУССКИХ ИССЛЕДОВАТЕЛЕЙ И КРАЕВЕДОВ ОЛОНЕЦКОЙ ГУБЕРНИИ XIX в.


Известный русский историк Н. И. Костомаров в своей вступительной лекции, прочитанной в Петербургском университете в ноябре 1859 года, сказал: «Замечательно, что две народности, корельская и мордовская, исследованы меньше прочих. Но, между прочим, взгляните на этнографическую карту Кеппена1, припомните при этом положение этих народов в древних наших летописях, проследите в памяти ход, какой избрал в своем растяжении славянский элемент, и вы придете к заключению, что так называемые инородцы не остались без сильного влияния на образование народного склада и что в наших жилах течет их крови может быть столько же, сколько и славянской».

Феномен карел сформировался на основе нескольких предпосылок. Во времена средневековья карелы оказались под властью Руси. Карельская племенная знать стала частью русского правящего сословия и впоследствии была русифицирована, либо потеряла свое могущество и постепенно превратилась в простых крестьян. Поэтому к концу XVIII в. подавляющая часть этнических карел была неграмотными крестьянами, подчас не знавшими русского языка.

В средневековье межэтнические контакты во многом определялись конфессиональной принадлежностью людей. Поэтому для русско-карельских отношений имело большое значение крещение карел в 1227 г. по православному обряду. Хотя следует признать, что это событие не имело реальных последствий, и карелы еще несколько веков оставались язычниками, и только к XVI в. православие все же пустило среди карел глубокие корни. Со второй половины XVII в. среди карел под влиянием местных русских быстро распространяется и приобретает многих последователей старообрядчество.

Еще одним фактором, влиявшим на русско-карельские этнические контакты стало быстрое развитие в Карелии с начала XVIII в. металлургической промышленности. В 1774 г. был основан крупный Александровский пушечный завод в Петрозаводске. Около 20 тысяч крестьян мужского пола, проживавших в Петрозаводском уезде, включая карел и вепсов, стали приписными крестьянами, т е. оказались в собственности заводов.

В конце XVIII в. в Карелии происходят и большие административные изменения. В марте 1777 г. Петровскую слободу преобразуют в город Петрозаводск, а в мае 1784 г. Петрозаводск становится центром Олонецкой губернии. Постоянное общение с русскими губернскими и горнозаводскими чиновниками приводило в расширению билингвизма среди карельских крестьян.

В 1829 г. только в девяти приходах западной части Петрозаводского уезда (с населением около 3000 душ) карельские крестьяне «немного» говорили по-русски. Во всех других приходах этого уезда карельские крестьяне либо постоянно говорили по-русски, либо говорили по-карельски, но могли понимать русский язык.

В 1828 г. была создана Олонецкая епархия с центром в Петрозаводске. Еще через год в Петрозаводске была открыта Олонецкая духовная семинария для подготовки кадров православных священников. Православное духовенство связывало широкое распространение старообрядчества среди карел (по официальным данным в 1836 г. насчитывалось 4005 карел-старообрядцев) с бытованием карельского языка, который даже был объявлен «особенным языком раскола». Игнатий, епископ Олонецкий и Петрозаводский в 1828—1842 гг., проводил политику «выведения» из употребления карельского языка. Парадоксально, но решение этой проблемы началось с создания в Олонецкой духовной семинарии кафедры карельского языка. Первым лектором карельского языка стал Василий Ильинский, вероятно, этнический олонецкий карел. Через несколько лет он подготовил учебник карельского языка, основанный на русском алфавите, который никогда не был опубликован. Семинария не стала и не могла стать центром изучения карельского языка, поскольку углубленное преподавание и изучение карельского языка противоречило задаче его вытеснения, провозглашенной православным духовенством.

Сельские православные священники открыли много церковно-приходских школ в карельских приходах с преподаванием на русском языке. В 1864 г. имелось 46 православных приходов с карельским или смешанным населением. В них действовало 26 церковно-приходских школ, которые посещали 417 школьников. В остальных 20 приходах школ не было. Кроме того, в 5 вепсских приходах существовало еще 3 школы с 14 учениками. К 1901 г. количество приходских школ в карельских и вепсских приходах достигло 69.

С середины XVIII в. началась экономическая миграция карел в Петербург. Это стало очень мощным фактором распространения среди карел русского языка.

Под действием всех перечисленных факторов к середине XIX в. большинство карел стали двуязычными. Именно по этой причине преподавание карельского языка в Олонецкой духовной семинарии прекратилось в 1872 г..

Интерес российских ученых к финно-угорским народам севера России зародился в первой четверти XIX в. Первым российским ученым, начавшим изучать карел, был финн Андерс Иохан Шегрен (1794—1855) (в России его звали Андрей Михайлович). В 1824—1829 гг. он предпринял большое путешествие для «изучения народов финского племени», живших в северной России. В это время он совершил несколько поездок для научного изучения карел, проживавших в Олонецкой и Архангельской губерниях. В ноябре 1824 г. А. М. Шегрен провел неделю в деревне Горская около Видлицы (современное название Большие горы) для обучения карельскому языку. Его учителем был местный священник Петр Иванович Гусев, известный своим переводом на карельский язык Евангелия от Матвея. По результатам своих поездок А. М. Шегрен выделил два диалекта карельского языка — ливвиковский и людиковский, которые использовали карелы Олонецкой губернии. Северных карел, живших в Архангельской губернии, А. М. Шегрен описал в своей книге «Заметки о Кеми-лапландских приходах» («Anteckningar om forsam-lingarne i Kemi-Lappmark»), опубликованной в 1828 г. в Гельсингфорсе на шведском языке. Другие работы А. М. Шегрена о финно-угорских народах Севера, основанные на материалах, собранных им в ходе путешествия, были опубликованы в 1830-е гг. на немецком языке в изданиях императорской Санкт-Петербургской Академии наук и переизданы посмертно в первом томе собрания сочинений А. М. Шегрена «Gesammelte Schriften» (Bd. 1. SPb., 1861).

Фактически, А. М. Шегрен был основателем финно-угроведения в России. Но его работы, а также труды его преемника по изучению финно-угорских народов России Маттиаса Александра Кастрена (1813—1852) публиковались не на русском языке, а на немецком или на шведском. Поэтому их фундаментальные труды не получили в России широкой известности.

В декабре 1826 г. А. М. Шегрен встретил в Петрозаводске русского поэта Ф. Н. Глинку (1786—1880), сосланного сюда за участие в движении декабристов. Под влиянием энтузиазма, исходившего от А. М. Шегрена, и с его помощью Ф. Н. Глинка перевел несколько карело-финских рун на русский язык. Один из его переводов под названием «Вейнамена и Юковайна» вскоре, в 1828 г. был опубликован в петербургском журнале «Славянин». Этот перевод можно соотнести с содержанием третьей руны «Калевалы», в которой описано состязание двух героев эпоса Вяйнямейнена и Еукахайнена. В годы петрозаводской ссылки Ф. Н. Глинка создал большую поэму «Карелия», изданную в Петербурге в 1830 г. В этой поэме он с симпатией упоминает карельский язык: «Но сладок у лесной Корелы ее бесписьменный язык».

В своих симпатиях к карелам Ф. Н. Глинка был не одинок. Летом 1834 г. Карелию посетил профессор Петербургского университета Александр Васильевич Никитенко (1804—1877). Это был хорошо образованный литератор, близкий к пушкинскому кругу. В своем дневнике А. В. Никитенко записал: «Олонец крайне бедный город... Между жителями много корелов, и немедленно за Олонцем начинается настоящая Карелия. Нас предупреждали, что этот народ очень груб и зол. Но мы до самого Петрозаводска попадали все на людей приветливых и услужливых. Живут они опрятно. В их жилищах чистые полы и скамьи; везде самовары и чашки, из которых можно безопасно пить. И тараканов мы что-то не видели. Здешние корелы довольно зажиточны. Они занимаются разными промыслами по водным сообщениям, которыми оживляется вся эта довольно пустынная страна. Но в Пудожском и Повенецком уездах, говорят, они очень бедны: питаются древесною корою. У корелов свой собственный язык, но они все довольно хорошо изъясняются по-русски. Их язык приятен: в нем изобилие гласных букв».

В середине XIX века появляются первые краеведческие работы о карелах, написанные учителями петрозаводской гимназии Александром Анисимовичем Ласточкиным2, Константином Михайловичем Петровым3, губернским чиновником Александром Ивановичем Ивановым4 и другими местными исследователями. К. М. Петров в очерке «Олонецкие корелы», опубликованном в местной газете «Олонецкие губернские ведомости», описал территорию, занимаемую карелами (семь приходов Петрозаводского уезда, так называемую «Глухую корелу», весь Олонецкий уезд и два стана Повенецкого уезда), и подтвердил вывод о развитии двуязычия среди карел (в «Глухой кореле» и в окрестностях Олонца «только между женщинами и стариками встречаются люди совершенно не умеющие говорить по-русски; молодая же часть населения большею частию понимает наш язык. Вообще обрусение корелов усиливается с каждым годом»). К. Петров отметил полное отсутствие каких-либо этнических конфликтов между карелами и русскими («они живут в тесной между собой связи, без всякого различия народности») и дал высокую оценку карельскому этническому характеру («корел от природы наделен хорошими умственными способностями»).

Эти примеры показывают, что отношение местной российской интеллигенции к карелам было достаточно дружелюбным из-за общности религии и устоявшихся социальных и экономических связей. Меры по русификации карел, предпринимавшиеся местными властями и духовенством, были вызваны административными и религиозными потребностями, а не были проявлением национального превосходства.

Экономический отход карел в Россию также был сильным фактором развития двуязычия.

Развитие двуязычия среди карел позволяло им получить образование и становиться священниками или учителями. Зарождение карельской интеллигенции Олонецкой губернии дало толчок к формированию здесь карельского национализма. Николай Феофилактович Лесков (1871—1915), сын карела-псаломщика из Святозера, стал первым карельским ученым и писателем. Он окончил духовную семинарию в Петрозаводске и духовную академию в Петербурге. В 1892—1895 гг. Н. Ф. Лесков совершил четыре этнографические поездки в карельские и вепсские районы и на основе собранных материалов опубликовал 16 статей и заметок. В 1893 г. Русское географическое общество наградило его серебряной медалью. В своих работах Н. Ф. Лесков предлагал ввести обучение карельских детей в школах на родном языке, совершать церковную службу для карел на карельском языке и развивать в карельских районах здравоохранение.

В целом развитие карельского этноса на северо-западной окраине России в XIX веке было довольно успешным. С 1835 по 1897 гг. их численность возросла с 171.695 до 208.101 чел. по России вообще и с 55.038 до 77.673 чел. по Олонецкой и Архангельской губерниям. Еще более значительными были качественные изменения. В конце XIX в. началось формирование карельской национальной интеллигенции. Уже ее первые представители поставили вопрос о перспективах развития карельского народа.

Успешное развитие карельского этноса в данный период стало возможным в результате как политики царского правительства, не делившего жителей Олонецкой губернии по этническому признаку, так и под могучим воздействием русской культуры, многие деятели которой относились к карелам с искренней симпатией.


В. В. Волохова

(Петрозаводский университет)


^ ШОТЛАНДСКИЕ МЕТАЛЛУРГИ В ПЕТРОЗАВОДСКЕ:

ПРОБЛЕМЫ АССИМИЛЯЦИИ


В 1786 г. для проведения реконструкции и организации современного производства на Олонецких горных заводах в Петрозаводск прибыли 13 металлургов Карронской компании (Эдинбург) во главе с Чарльзом Гаскойном. В дальнейшем по приглашению правительства на это же предприятие поступили другие британские специалисты. К 1800 г. здесь работало уже 28 выходцев из Великобритании. Некоторые из них приехали с семьями. В XVIII в. население Петрозаводска было сравнительно однородно по национальному составу, поэтому появление здесь британской колонии не могло не обратить на себя внимание. Хотя практически все приехавшие специалисты были по национальности шотландцами, в России в силу сложившейся традиции их называли англичанами.

Во второй половине XVIII в. россияне только знакомились с английской культурой и, как правило, во французских переводах, поэтому представление об англичанах было весьма расплывчатым. Их считали людьми предприимчивыми и «странными». После блистательных побед русской армии англичане думали о русских с уважением и даже восхищением, но не признавали их цивилизованным народом и не считали Россию частью Европы. В подобной ситуации взаимное непонимание было практически неизбежно.

Стремясь избежать конфликтных ситуаций, новый директор Олонецких горных заводов Ч. Гаскойн приказал своим соотечественникам, в случае возникновения взаимных претензий между ними и местным населением, обращаться за помощью к нему и не пытаться разрешить проблему самостоятельно. Избежать конфликтов все же не удалось. Так, в 1787 г. Гаскойну пришлось уладить ссору между русскими канонирами и британцами. Один из шотландцев был избит канониром за то, что тот убил его собаку. Хотя шотландцы своей вины не отрицали, в конечном итоге был наказан только канонир, причем в присутствии своих обидчиков. Подобное разрешение конфликта не способствовало росту популярности иностранцев в Петрозаводске. В данной ситуации последние продемонстрировали пренебрежительное отношение к местному населению. Оно сквозило во всем стиле поведения британцев, ведь их пригласили в качестве учителей на завод, в суровый край, в который и русские чиновники не соглашались ехать по доброй воле. Большинство из них не собиралось остаться в России до конца жизни, поэтому приноравливаться к местным условиям они не считали нужным. На Олонецких горных заводах британские металлурги заняли ключевые посты, их труд оплачивался выше, чем труд российских специалистов. Местные мастера жаловались, что им приходится переезжать на менее удобные казенные квартиры, освобождая прежнее жилье для иностранцев. На заводе в первые годы своего пребывания в Петрозаводске они окутывали тайной все, что делали, не допуская русских мастеров к новому оборудованию, обещая «все показать, когда будет готово». Все это способствовало возникновению некоторой напряженности между местным населением и шотландцами.

Никто из приехавших мастеров не знал русского языка. В Петрозаводске они поселились, в основном, на одной улице, получившей название Английской. Это позволило им создать свой маленький мир внутри русского города. Они сохраняли свой язык и веру. Создали в Петрозаводске свою масонскую ложу, в которую не допускались местные чиновники. Хотя сами шотландцы в России получили русские имена Иванов Егоровичей и Андреев Андреевичей, своим детям продолжали давать европейские имена, такие как Генриетта, Изабелла, Эдверт. Не теряли они и связи с родиной. Дети некоторых из них (например, сын А. Армстронга) учились в Англии. Олонецкие горные заводы через них поддерживали деловые отношения с металлургическими предприятиями Великобритании, поэтому деловые поездки в Англию не были редкостью.

Но вечно изоляция шотландской колонии продолжаться не могла, да она и не могла быть полной с самого начала. Численность членов колонии с начала XIX в. постоянно сокращалась: некоторые из британских мастеров уехали на родину или в другие города России, другие приняли русское подданство и освоили язык. Первому поколению шотландцев в Петрозаводске не удалось полностью избавиться от негативного отношения местного населения. Ч. Гаскойн до конца жизни должен был доказывать начальству, что он не ставит соотечественников в привилегированное положение перед русскими мастерами. Частота подобных оправданий, по-видимому, может подтверждать, что обвинения не были беспочвенными.

Малочисленность колонии заставляла британцев искать общества местных чиновников. Среди последних нашлись англофилы, например, заместитель начальника Олонецких горных заводов Александр Маркович Полторацкий (он женился на средней дочери Гаскойна — Марии). Петрозаводчанам в их небогатом на развлечения городе было интересно общество новых людей. Кроме того, многие из шотландцев были молоды и неженаты. Смешанные браки помогали им не только наладить личную жизнь, но и стать частью петрозаводского общества. Со временем к шотландцам в Петрозаводске привыкли. Начальство к ним благоволило, успехи завода были очевидны, у них не было оснований опасаться за свое положение, поэтому обучение местных мастеров шло полным ходом. Все это способствовало сближению местного населения и иностранных мастеров. Последние становятся все больше и больше похожи на своих новых соотечественников. Известен даже случай, когда один англичанин, смотритель чертежной Александровского завода В. Ре-талик, принял православие. Тем не менее, большинство шотландцев продолжало исповедовать протестантизм и крестило своих детей в протестантской церкви. Но часто их внуки уже были православными. Дети некоторых шотландских специалистов (например, надзирателя дровосеков Александровского завода Е. Фрезера) учились в горном Институте на казенный кошт, и там общались со своими русскими сверстниками, перенимая культуру и обычаи новой Родины.

Чарльз Гаскойн, человек от природы расточительный, в России с успехом научился пользоваться изъянами местной бюрократии. Один из современников сравнил его с русским барином. Он действительно жил и в Петрозаводске, и позже в Петербурге, на широкую ногу, давал пиры и балы, и даже пригласил в Петрозаводск струнный оркестр. Его гости вспоминали о нем как об очень хлебосольном хозяине. В Петербурге он стал членом Английского клуба и был вхож в дома столичной элиты. Преемник Гаскойна на посту директора Олонецких горных заводов Адам Армстронг занялся в Петрозаводске просветительской деятельностью, распространяя такую новую для России культуру как картофель. Современники утверждают, что местные крестьяне и мастеровые еще долго вспоминали его добрым словом за помощь в неурожайные годы. Остальные шотландцы тоже стали воспринимать Россию как свою новую Родину. Во время обострения русско-английских отношений они честно выполняли свои обязанности на российской службе, даже если это шло вразрез с интересами Британии.

Постепенно оставшиеся в России шотландцы ассимилировались. Их малочисленность способствовала успеху этого процесса.


И. Н. Ружинская

(Петрозаводский университет)


^ «СВОИ» И «ЧУЖИЕ» ДУХОВНЫЕ ПАСТЫРИ

В БОРЬБЕ ЗА ДУШИ СТАРООБРЯДЦЕВ

( на примере Олонецкой губернии середины XIX в. )


Церковный раскол XVII века не только разделил русское общество на два непримиримых лагеря, он по сути расколол духовных пастырей на представителей официального духовенства и старообрядческих наставников. И если первые оценивали вторых не иначе как «еретиков», «лжеучителей», то вторые отзывались о первых — «никониане», «лишенные благодати», «вероотступники». Но по сути своей тех и других объединяла единая забота о пастве, и чем больше в той или иной местности находилось число сторонников «древлего православия», тем сильнее были позиции старообрядческого наставничества, а миссия православных священников в деле «вразумления заблудших» была сопряжена с большими трудностями. В этой связи пример Олонецкой губернии показателен по ряду причин:

1) край имел давние и прочные традиции старообрядчества беспоповского согласия, признанным центром которого являлась Выгореция;

2) ввиду своей труднопроходимости и малонаселённости миссионерская деятельность затрудняла общение пастыря и паствы;

3) сама Олонецкая епархия, образованная в 1828 году, ощущала острую нехватку священников официального православия, а те, что имелись, зачастую были малообразованны, не знали карельского языка в национальных районах, ощущали «нехватку в средствах», что ставило их в зависимость от местных жителей, да и часто отличались не лучшим поведением, что подтверждается документальной базой фондов Национального архива Республики Карелия № 1 и № 25. Выбор временных рамок обусловлен периодом интенсивных гонений властей на старообрядческие центры не только края, но и страны в целом. Интересным представляется проследить влияние «своих» и «чужих» духовных наставников на старообрядческую среду Олонецкой губернии в этих условиях.

В середине XIX в., по секретно собранным данным, в крае оказалось 18197 старообрядцев, что было значительно больше данных, представленных причтами. Это доказывало наличие не менее 6,8 % сторонников «старой веры» среди общего числа жителей. Особенно многочисленны в этой связи оказались Повенецкий (7164 чел.), Вытегорский (3137 чел.), Петрозаводский (2969 чел.) и Каргопольский (2863 чел.) уезды. Наряду с откровенно репрессивными мерами «искоренения раскола», власти возлагали надежды на меры духовно-нравственного плана, «примером коих должны были явиться сами священники». Однако же имеющиеся данные свидетельствуют в это время о крайне низком авторитете приходских священников среди местных жителей, особенно в местах компактного проживания старообрядцев. Так, в деревне Зубово Каргопольского уезда старовер Ф. Орлов был бит священником Д. Остроумовым за то, что на вопрос пастыря о причинах нежелания «вступить в лоно истинной церкви» тот дерзко ответил: «Когда ты перестанешь нюхать табак и пить вино, тогда и обращусь!». Священник Толвуйского уезда С. Баженов был лишен прихода за то, что «делал увещевания о заблуждении только людям бедного сословия, а кто живёт достаточно, не было внушаемо ничего». В условиях откровенной бедности многих причтов «мздоимство» было весьма распространено и не способствовало росту авторитета духовенства. В Бережно-Дубровском приходе Пудожского уезда батюшка Ф. Ордомский «неспособен» по причине нетрезвого образа жизни, а Курвужского прихода Лодейнопольского уезда священник Ф. Лавров, хотя и проживает поблизости от церкви, но посещает её «крайне редко… бывают такие праздничные и воскресные дни, в которые церковь не отпирается вовсе». Сами старообрядцы с усмешкой здесь говорят: «Батьке дашь денег, то он и так запишет». В Кимасозерском приходе Повенецкого уезда до 1852 года священник «только числился», с 1852 по 1876 годы «священник был не знающий языка карельского», а с 1878 по 1882 год «не было вовсе священника». Подобные примеры, помноженные на «откровенное потворство расколу со стороны волостных и сельских начальников»не только не ослабляли позиций старообрядчества, но и ярко контрастировали с активной пасторской деятельностью «своих» духовников, коими являлись старообрядческие наставники, своим собственным примером подавая образец благочестия. Как правило, выбранный из среды авторитетных местных «ревнителей веры» и благословлённый ими, такой наставник был не просто грамотен, но и компетентно разбирался в вопросах веры, имел старопечатные книги, исполнял духовные требы, был советчиком и в делах религиозных, и в делах мирских, осознавая себя как часть единой семьи единомышленников. Но подобная миссия предъявляла к такому наставнику высокие требования: достойный нравственный облик, ответственное исполнение религиозных « таинств», «служение не букве, а духу». Поэтому даже официальные власти отмечали всеобщую «трезвенность», «строгость жизни и расположения молитве расколоучителей». Подобная «фанатичность» старообрядческих наставников так ярко контрастировала с позицией православных священников, что не только укреплялись позиции старообрядчества, но и умножалось число их сторонников. Анализ имеющихся данных позволил выявить наличие в это время не менее 67 активных наставников (без учёта выговцев). Интересен их демографический состав: 44 мужчин и 23 женщин, 10 купцов, 4 мещан, 2 мастеровых Александровского завода и 51 крестьян. В домах десятерых из них имелись «моленные», куда старообрядцы собирались, как правило, ночью. Так, в Олонце подобная моленная комната находилась в доме известного купца-старообрядца П. Мясникова, «большого начётчика, владеющего большим запасом раскольничих книг, по которым сам отправляет службу… принадлежит к руководителям раскола по фанатизму, жизни трезвой, но характера упрямого и дурного, нередко позволяет себе произносить хулу на Храм Божий». В Оште Лодейнопольского уезда, «раскольничей монополии» подобная молельня находилась в доме известного наставника Ар. Распопина, «главного во всём околотке, хитрого, притворяющегося, в доме на чердаке устроившего тайную комнату, куда собираются для богослужения окрестные раскольники. Вместе со своим внуком, Фёдором, они «исправляют требы, перекрещивают детей». Взрослых же «перекрещивают» в Тихвине, куда оштинские старообрядцы «ездят на богослужение в разное время года» и где их «временами бывает до тысячи». Изумляет активность контактов старообрядческих наставников не только в масштабе соседних уездов, но и с иными старообрядческими центрами, чему во многом способствовала активная коммерческая деятельность некоторых. Так семь из выявленных наставников активно общались со «столичными покровителями», регулярно получая и материальную, и духовную поддержку местным старообрядцам. Такими контактами были известны Як. Кабоев, Н. Дудников, мещанин Панин, купцы П. Кузнецов, П. Мясников, Шарапов и Кабинецкая, «бывший келейник в Санкт-Петербургской молельне Касцова» Н. Антипов. Характерно, что среди «покровителей» было много выходцев из Олонецкой губернии, не только не утративших хозяйственной связи с родиной, но по-прежнему единых с ней духовно. Среди них выделялись купцы Пиккиев, Скрябина, Галашевская. Среди наставнической среды были и свои «связные» с Выгом: Ав. Ананьева, Еф. Клопов, Пел. Егорова и архангельский «торгующий крестьянин» Ал. Тукачёв. Во многом именно Тукачёв способствовал выживанию Выга в тяжёлые годы массовых высылок старообрядцев отсюда в 1855—1856 гг. Заручившись поддержкой столичных старообрядцев, Тукачёв «доставил в это время в Данилово и Лексу 300 кулей ржаной муки и другие продукты», что позволило выжить в это время «тайно возвращающимся сюда раскольникам». Сведения о подобных попытках возрождения общежительств не могли не дойти до МВД, которое « по сему факту учинило дознание», для чего тайно сюда был послан чиновник Калугин. Но расследование затянулось вплоть до 1868 г., беспрестанно перемежаемое взаимными упрёками духовных и светских ведомств в бездействии: «…действия местного начальства далеко не соответствуют цели и требованиям закона…». Тем не менее Тукачёву был воспрещён въезд на Выг, а сам он находился под полицейским надзором. Четыре известных старообрядческих наставника в это время находились в местных тюрьмах, среди них Еф. Клопов и Ив. Галанин из Пудожского уезда, а Ив. Кислов и В. Макшоков из Лодейнопольского уезда. Принадлежность старообрядчеству угрожала коммерческой деятельности многих из них, как, например, случилось с Ф. Тарасовым. Арендатору Вознесенской пристани на Свири Тарасову, по мнению властей, принадлежала совершенно особая роль в контактах со старообрядцами. Тарасов являлся «главным агентом» между лодейнопольскими, олонецкими, столичными и выговскими старообрядцами. Когда это выяснилось, Тарасов не только был лишён доходной аренды, но и сам, и его семья подверглись преследованиям, не выдержав чего, умирает жена, дети скрылись у столичных старообрядцев, а следы самого наставника теряются. Стойкость, с которой переносили подобное наставники старообрядцев, поражала власти и давала красноречивый пример как старообрядцам, так и принявшим официальное православие: «Между ними не найдётся ни одного, кто был бы предан расколу из каких-либо корыстных видов. Они толкуют о правоте своих верований, в которых особенно убеждены, готовы перенести муки и пытки… да и сами православные не только не гнушаются и живут дружно с раскольниками, но имеют почти общее всем обыкновение совращаться под старости лет в раскол, чтобы под конец жизни, как они говорят, в старой вере искупить грехи и заблуждения молодости. Тайные же раскольники становятся явными и уже никакие убеждения не могут поколебать их…».

Таким образом, в непримиримой борьбе «за умы и души» местных старообрядцев явно лидировали старообрядческие наставники, являющие деятельный пример «крепости духа», благодаря чему уже в начале ХХ века православные причты не без горести будут замечать: «Немало прихожан и во многих приходах сочувствуют расколу, слепо следуя за вожаками его…», но и сам пример духовных противников приведёт священников к мысли: «На первое место должна быть поставлена …христианская жизнь пастыря…».


В. В. Штепа

(Петрозаводский университет)


^ «СВОИ СРЕДИ ЧУЖИХ, ЧУЖИЕ СРЕДИ СВОИХ»

(Парадоксы этнокультурной идентичности поморских староверов)


В литературе по истории религий (особенно «бывших советских» авторов) довольно часто приходится встречать «аксиоматические» утверждения о разнородности и даже противоположности «традиционалистских» и «либеральных» движений. Эту формулу действительно можно применить к анализу ситуации, например, в средневековой Европе или современном исламском мире. Но все же она далеко не универсальна. Одним из наиболее существенных ее опровержений является специфика поморского староверия, которое, напротив, вполне органично сочетает духовный традиционализм и стремление к социальным свободам.

Еще одно частое заблуждение состоит в том, будто бы староверие стало своего рода «этнической адаптацией» христианства в противовес его универсальному характеру. Как доказали видные современные исследователи (наиболее подробная библиография приведена в издании: Шахов М. Философские аспекты староверия. М., 1998), основой староверческого вероисповедания является именно христианский универсализм, тогда как официальная «никонианская» церковь подменила его заимствованием провинциальной новогреческой обрядности. При этом суть размежевания состоит вовсе не в формальном «обряде» — самым наглядным доказательством этого стал отказ большинства староверов принять «единоверие», с помощью которого официальная церквь попыталась «разрешить» православным их исконные обряды взамен на их иерархическое подчинение синоду.

Истоки разделения восходили к глубоким символическим и доктринальным отличиям в самих основах вероисповедания: совершать ли крестный ход вокруг храма посолонь (т. е. вместе с Христом, «Солнцем Мира», как то было изначально) или «против Солнца», как установили позднее; произносить ли в Символе Веры свидетельство «Его же Царствию несть конца» (подчеркивая тем самым, что это Царствие уже наступило с момента Боговоплощения) или, как установили «справщики», «Его же Царствию не будет конца», отодвигая его в некое неопределенное будущее... Учитывая колоссальное значение религии в обществах того времени (католическо-протестантское размежевание в Европе тоже начиналось с такого рода «нюансов», а привело к существенной разнице социокультурных менталитетов), не удивительно, что наиболее проницательные российские исследователи увидели в староверии не просто «разновидность православия», а «совершенно новый душевный тип» (Г. Флоровский), «особый субэтнос» (Л. Гумилёв). Современный философ С. Корнев проводит по-своему интересную параллель: «признание» никонианством своих «перегибов» и призыв к староверам «объединиться» выглядят примерно так же, как если бы раввинский синедрион посмертно реабилитировал Христа, признал его заслуги (как пророка и чудотворца), конфисковал у Иуды 30 сребреников и призвал христиан вернуться в лоно ветхозаветной религии».

Будучи последовательными традиционалистами, староверы оказались самой гонимой социальной группой, выдержав три столетия жесточайших испытаний и преследований. Такая жестокость официальной церкви объяснялась во многом именно тем, что у нее просто не находилось никаких адекватных аргументов для оспаривания староверческих истин. При прямом контакте со староверами (известное «Разглагольствование» иеромонаха Неофита, на которое были даны знаменитые «Поморские ответы») представители официальной церкви просто теряли всякую почву под ногами, и им вместо богословской внятности оставались разве что апелляции к властям. С другой стороны, наблюдая эту политику подавления православной традиции как таковой, сами староверы не могли не сделать вывод о тотальной десакрализации власти, что впоследствии привело к практически полному отсутствию у них властно-иерархических стереотипов. Поморские староверы стали беспоповцами и фактически вышли из подчинения монархическому мифу о Третьем Риме, предпочтя ему новое переосмысление древнерусской мифологии Китежа и Беловодья, смыкавшейся в ряде аспектов с восточными мистическими традициями.

«Северная республика» Выгореция, основанная староверами в Олонецкой губернии в конце XVII века и просуществовавшая до 60-х гг. XIX века, являлась уникальным общероссийским духовным и культурным центром, где процветали иконопись, книгоиздание, существовала особая интеллектуальная школа, где с равным интересом изучались труды античных философов, христианских богословов и европейских герметических мистиков. Тем самым сложился оригинальный этнокультурный парадокс поморских староверов: при внешней дистанции от окружавшего их русскоязычного мира, утратившего собственную традицию, они были вполне открыты к иным культурным традициям в их внутренних, эзотерических аспектах.

Именно этот парадоксальный статус «своих среди чужих, чужих среди своих» позволил им наладить вполне паритетные отношения с Петровской администрацией, которая, хотя и со своих позиций, порою воспринимала себя в России аналогично. В отличие от нее, выговские староверы не были «западниками», но развивали особую и уникальную версию русского либерализма, основанную на их предпринимательской активности. Отличия между предпринимателями-староверами и той формой экономики, которой Петр учился в протестантских странах, сводились к разнице в этических основах — к разнице между «этикой дела» и «этикой общины». Как замечает современный историк И. Кочетков, у староверов сложился «особый тип отношений между работодателем и работником — это были отношения главы рода и младших членов семьи. Понятно, что здесь нет ничего общего с отчужденными отношениями предпринимателя и работника, характерными для капиталистических хозяйств».

Сегодня эта традиция продолжается в основном лишь в тех поморских общинах, которые с началом коммунистической эпохи оказались за пределами России (в Латвии, в США и т. д.) Хотя ее возможное влияние на современную российскую ситуацию уже предполагается некоторыми исследователями. Профессор Орегонского университета Ричард Моррис, много лет посвятивший изучению культуры проживающих в Америке староверов, пишет: «В свете последних событий можно сказать, что они впереди России в переходном периоде лет на 30, что определяет их уникальное место в современном мире. Бережно сохранив множество черт религиозно-культурного уклада жизни ХVII века, с его этическими нормами, они, тем не менее, сумели приспособиться к экономике свободного предпринимательства и к социальной атмосфере демократического плюрализма. И в этом смысле для современной России они могут служить примером того, как можно совместить западный технологический путь развития с русской культурной спецификой».






оставить комментарий
страница2/8
Дата07.12.2011
Размер1,74 Mb.
ТипИсследование, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх