В. И. Добренькое (председатель), замдекана по научной работе профессор icon

В. И. Добренькое (председатель), замдекана по научной работе профессор


Смотрите также:
В. А. Власов, д т. н., профессор, проректор по научной работе тпу...
Программа Челябинск Издательский центр юургу 2012 Оргкомитет четвертой научной конференции...
Х V международная научно-практическая конференция «Экология человека в постчернобыльский период»...
Программа конференции оргкомитет конференции председатель...
Об усовершенствовании рабочей программы учебных занятий физической культурой и спортом...
Международная научная конференция Ростов-на-Дону...
Программа москва, взфэи 24-25 апреля 2012 г. Оргкомитет конференции...
Программа Оренбург 2004 Организационный комитет конференции Председатель: Летута С. Н...
2. Гензюк Э. Е. (заместитель председателя)...
Всероссийской научной конференции...
Программа 18 28 апреля 2012 г...
Д б. н., профессор вгу, проректор по научной работе, инновациям и информатизации...



Загрузка...
страницы: 1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   18
вернуться в начало
скачать

^ ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКАЯ ХАРАКТЕРОЛОГИЯ И ЕЕ ЗНАЧЕНИЕ ДЛЯ СОЦИАЛЬНОЙ ПСИХОЛОГИИ

Фромм Э. Кризис психоанализа. Очерки о Фрейде, Марксе и социальной психологии / Пер. с англ. Е.А. Цыпина. СПб.: Академический проект, 2000. С. 152—174. Работа была впервые опубликована в журнале «Zeitschrift fur Sozialforschung» (Hirschfeld-Leipzig, 1932).

Исходной точкой психоанализа была терапия. Психические расстройства объяснялись как следствие патологической трансформации не находящей выхода сексуальной энергии в какие-либо симптоматические проявления или как защитная реакция на несущие заряд либидо идеи, которые не допускаются в сознание человека. Последовательность либидо — защита через подавление - симптом была для первых психоаналитических исследований нитью Ариадны. Это было связано с тем, что объектами психоаналитических исследований были почти исключительно больные люди, у большинства из которых наблюдались физические недуги.

По мере развития психоанализа на повестку дня встал другой вопрос: каково происхождение и значение некоторых психических характеристик, которые обнаруживаются как у больных, так и у здоровых людей? Как и в первых исследованиях, целью здесь было открытие инстинктивных, связанных с либидо корней психологических установок. Однако теперь речь шла не о том, что подавление обусловливает тот или иной симптом, а о том, что сублимация (или выработанная реакция) обусловливает ту или иную черту характера. Такие исследования безусловно оказались плодотворными для нашего понимания типов характеров как в патологии, так и в норме; особенно важными они оказались для понимания проблем, изучаемых в социальной психологии.

Общий базис психоаналитической характерологии — трактовка тех или иных черт характера в качестве сублимации или реакции на инстинктивные влечения, которые являются сексуальными по своей природе. Слово «сексуальные» здесь используется в расширенном смысле, который ему давал Фрейд. Это выведение

Психоаналитическая характерология и ее значение для социальной... 229

психических явлений из связанных с либидо источников и впечатлений раннего детства является специфически психоаналитическим принципом, который объединяет психоаналитическую характерологию с теорией невроза. Однако в то время как невротический симптом (и невротический характер) является результатом неудовлетворительной адаптации инстинктов к социальной реальности, можно говорить о нормальном характере, когда импульсы либидо преобразуются в относительно стабильные и социально адаптированные черты посредством выработки реакции или сублимации. Так или иначе, граница между нормальным и невротическим характером весьма подвижна; она зависит прежде всего от степени социальной дезадаптации.

<...> Обращая внимания на либидинозную основу формирования черт характера, характерология может помочь объяснить их динамическую функцию в качестве производительных сил общества. В то же время она может также служить исходной точкой разработки системы социальной психологии, которая покажет, как черты характера, общие для большинства членов общества, обусловливаются природой данного общества.

Это социальное влияние на формирование характера оказывается в первую очередь через семью; это главное орудие, посредством которого формирование психики ребенка ориентируется в направлении окружающего его общества. Каким образом и до какой степени догенитальные стремления ребенка подавляются или усиливаются, а также способ, которым стимулируются сублимации и выработка реакций, зависят главным образом от образовательного процесса, при этом последний является выражением психической структуры общества в целом.

Однако влияние общества на формирование характера не ограничивается детством. Некоторые черты характера наиболее полезны — и более всего помогают индивидууму достичь успеха — во вполне определенной экономической, социальной или классовой структуре. За эти черты дается нечто, что мы можем назвать «социальной наградой»; она обеспечивает адаптацию характера индивидуума к тому, что считается «нормальным» и «здоровым» в данной социальной структуре. Таким образом, развитие характера включает в себя адаптацию структуры либидо к данной социальной структуре — сначала через посредство семьи, а затем в непосредственном контакте с общественной жизнью.

230

Хрестоматия

<...> Поскольку черты характера укоренены в структуре либидо, они остаются относительно стабильными. Они безусловно развиваются для адаптации к той или иной экономической и социальной структуре, но они не исчезают с такой же быстротой, с какой изменяются эти структуры и отношения. Структура либидо, на основе которой развиваются эти черты характера, обладает некоторой инертностью; требуется длительный период адаптации, прежде чем мы обнаруживаем соответствующие изменения в структуре либидо и в вытекающих из нее чертах характера. Такова причина того, что идеологическая надстройка, основанная на чертах характера, типичных для данного общества, изменяется медленнее, чем экономический базис.

Далее я попытаюсь применить открытия психоаналитической характерологии к конкретной социологической проблеме. Мои наблюдения являются лишь иллюстрацией того, как следует действовать в подобных вопросах, а не однозначным решением поставленной проблемы.

Проблема «духа», т.е. психического базиса капитализма, представляется наиболее подходящим примером по двум причинам. Во-первых, поскольку наиболее значимая для понимания буржуазного духа часть психоаналитической характерологии — теория анального характера — является и наиболее разработанной частью психоаналитической характерологии. Во-вторых, этой проблеме посвящена обширная социологическая литература, и освещение ее с новой точки зрения представляется уместным.

Что я имею в виду под «духом» капитализма (или буржуазного общества)? Я имею в виду всю совокупность черт характера, типичных для людей этого общества, делая при этом упор на динамическую функцию характера. Термин «характер» я использую в самом широком смысле и в общем и целом считаю возможным использовать данное Зомбартом определение «духа» экономической системы. Он определяет его как «совокупность психических характеристик, которые участвуют в экономической деятельности. Она включает в себя все возможные проявления интеллектуальной жизни и все черты характера, которые выражаются в экономических деяниях, а также все цели, оценки и принципы, которые воздействуют на поведение людей, участвующих в этой деятельности, и регулируют его».

Психоаналитическая характерология и ее значение для социальной... 231

Однако поскольку меня интересует дух общества или класса, мое определение шире определения духа в приложении к экономической деятельности; оно относится к чертам психики индивидуумов в данном классе или обществе, которые, так или иначе, одинаковы независимо от того, идет ли речь об экономической деятельности или нет. Более того, в противоположность Зомбарту меня в первую очередь интересуют не «принципы» и «оценки», а черты характера, в которых они коренятся.

Не будем анализировать проблему связи между буржуазным духом и протестантизмом и протестантскими сектами. Эта проблема настолько сложна, что даже беглые замечания завели бы нас слишком далеко. По той же причине не будем исследовать экономические корни капиталистического общества. Это методологически допустимо, поскольку здесь мы лишь пытаемся описать характер, специфический для данного общества, и исследовать вопрос о том, как этот характер — проявление специфической структуры либидо — действует в качестве производительной силы, которая участвует в формировании путей развития общества. Тщательное социально-психологическое исследование этого вопроса должно начаться с описания экономических фактов и показать, как структура либидо адаптируется к этим фактам.

<...> Специфическую природу буржуазно-капиталистического духа легче всего описать «от противного», указав черты докапиталистического духа (например, духа средних веков), которыми он не обладает. Получение от жизни удовольствия и наслаждения для психики буржуа перестало быть само собой разумеющейся целью, достижению которой должна служить разнообразная деятельность, в особенности экономическая. Это справедливо независимо от того, говорим ли мы о мирских удовольствиях, которым предавался средневековый класс феодалов, о «вечном блаженстве», которое церковь обещала массам, или о наслаждении, которое человек получал от пышных пиршеств, прекрасных картин, великолепных зданий и многочисленных праздников. Тогда считалось, что человек от рождения имеет право на счастье, блаженство или удовольствие; это считалось целью любой человеческой деятельности, экономической или нет.

Буржуазный дух внес в этот вопрос радикальные изменения. Счастье или блаженство перестали быть безусловной целью жизни. Первое место на шкале ценностей заняло нечто другое — долг.

232

Хрестоматия

Краус считает это одним из наиболее значительных различий между схоластической и кальвинистской догмой: «Резкое различие между кальвинистской трудовой этикой и трудовой этикой схоластического периода состоит в отсутствии у первой целенаправленности и ее акценте на формальную покорность жизненному призванию. Материал, с которым работал тот или иной человек, перестал играть какую-либо роль. Потребовалась железная дисциплина, чтобы действовать на основе глубокого чувства долга и повиновения». Несмотря на свои многочисленные расхождения с Максом Вебером, Краус в одном вопросе поддержал его: «Вебер был безусловно прав, когда заметил, что "первоначальная церковь и средние века не знали догмата, согласно которому исполнение долга в мирских занятиях является высшей формой этической саморегуляции"». Придание долгу статуса величайшей ценности (вместо счастья или блаженства) идет от кальвинизма через всю гамму буржуазной мысли — будь то в теологической или рационализированной форме.

Когда понятие долга стало основополагающим, произошло еще одно изменение. Люди теперь занимались экономической деятельностью не для того, чтобы обеспечить себе соответствующие традиции средства к существованию; приобретение собственности и экономия стали этическими нормами вне зависимости от того, доставляет ли приобретенное какое-либо наслаждение или нет.

<...> Для буржуазного сознания это полное отсутствие всякого сострадания вовсе не казалось неэтичным. Наоборот, оно обосновывалось определенными религиозными или этическими постулатами. Вместо блаженства, гарантировавшегося ранее тем, кто является верными чадами церкви, буржуазная этика обещала счастье как вознаграждение за исполнение долга. Эта идея подкреплялась представлением, согласно которому в капиталистическом обществе для сведущего человека возможности достижения успеха безграничны.

Это отсутствие сострадания в буржуазном обществе представляло собой необходимый механизм адаптации к экономической структуре капиталистической системы. Принцип свободной конкуренции и сопутствующее ему представление о том, что выживают наиболее приспособленные, требовали, чтобы сострадание не мешало индивидууму заниматься своим бизнесом. Те, у кого было менее всего сострадания, имели наибольшие шансы преуспеть.

Психоаналитическая характерология и ее значение для социальной... 233

Наконец, мы должны упомянуть об еще одной черте, на важность которой указывает целый ряд авторов: речь идет о рациональности, расчетливости и целеустремленности. Мне представляется, что эта буржуазная рациональность, не имеющая ничего общего с высшими формами интеллектуальной деятельности, в значительной мере соответствует описанному нами выше психологическому понятию «аккуратности». Яркие примеры этой чисто буржуазной «аккуратности» и рациональности можно найти в «Автобиографии» Франклина.

Подводя итог, можно сказать, что основными чертами буржуазно-капиталистического духа мы признали: 1) ограничение роли наслаждения, рассматриваемого как самоцель (в особенности сексуального наслаждения); 2) уход от любви; упор делается на приобретение, владение и накопление, рассматриваемые как самоцель; 3) признание высшей ценностью исполнения долга; 4) «аккуратность», «упорядоченность» и недопустимость сострадания к ближнему во главе угла.

Если мы сравним эти черты характера с типичными чертами анального характера, описанными выше, мы сразу увидим, что между ними имеется много общего и сходного. Если признать наличие этого сходства, то это означает, что для типичной структуры либидо буржуазного человека характерна интенсификация анального либидо. Тщательное исследование позволит получить подробное психоаналитическое описание буржуазно-капиталистических черт характера.

<...> Однако во избежание некоторых серьезных недоразумений мы должны уделить некоторое внимание развитию монополистического капитализма. Не подлежит сомнению, что типичные черты характера буржуа XIX столетия постепенно исчезли вместе с самим классическим типом добившегося всего в жизни самостоятельно независимого предпринимателя, являющегося и собственником, и управляющим своего дела. Черты характера первых деловых людей скорее помешали бы, чем помогли капиталистам нового типа. Описание и анализ психики этих последних, функционирующих в рамках современного капитализма — еще одна задача, которая стоит перед психоаналитической социальной психологией.

Тем не менее в одном общественном классе присущие ранней буржуазии черты характера сохранились: речь идет о низах сред-

234

Хрестоматия

него класса (lower middle class). В передовых капиталистических странах, например в Германии, этот класс не имеет никакой экономической и политической власти; тем не менее он продолжает выполнять свою экономическую задачу в устаревших формах ранней капиталистической эпохи (XVIII—XIX столетий). У нынешней мелкой буржуазии мы обнаруживаем те же анальные черты характера, которые были присущи духу раннего капитализма.

У рабочего класса эти анальные черты характера, по-видимому, выражены в гораздо меньшей степени, чем у мелкой буржуазии. Данное различие легко понять, если вспомнить, что место, которое рабочий занимает в производственном процессе, делает эти черты устаревшими. Значительно труднее найти ответ на следующий вопрос: почему столь многие люди, принадлежащие как к пролетариату, так и к мелкой буржуазии, и не имеющие ни капитала, ни существенных сбережений, проявляют буржуазно-анальные черты и исповедуют соответствующие идеологии? Главная причина этого, на мой взгляд, в том, что лежащая в основе этих черт структура либидо обусловлена семьей и другими традиционными культурными факторами. Таким образом, она обладает собственной инерцией и изменяется медленнее, нежели экономические условия, к которым она адаптировалась ранее.

Каково же значение социальной психологии для этого типа социологии? Ее главная ценность заключена в том, что она позволяет нам понять силы либидо, находящие свое выражение в характере, в качестве факторов, которые либо способствуют социальному прогрессу общества и его производительных сил, либо замедляют их. Таким образом, становится возможным наполнить конкретным, научно обоснованным смыслом понятие «дух» эпохи. Если понятие «духа» общества будет рассматриваться с этой точки зрения, то многие споры, идущие сейчас в социологической литературе, уйдут в прошлое — ведь многие из этих споров связаны с тем, что понятие «духа» связывается с идеологией, а не с чертами характера, которые могут найти свое выражение в целом ряде различных и даже противоположных друг другу идеологий. Применение психоанализа не только даст социологам в изучении этих вопросов полезную опору; оно также предотвратит некритическое использование неправомерных психологических категорий.

Эпилог

В этой книге исследовался кризис психоанализа. Но чтобы не утратить надлежащей перспективы, необходимо сказать, что нельзя исследовать этот кризис, не осознав, что он является частью более крупного кризиса. Что это за кризис — кризис современного общества? Или кризис человека?

И то и другое верно, однако на самом деле нынешний кризис можно считать не имеющим аналогов в истории человека: это кризис самой жизни. Нет смысла повторять: все, кто это понимают и кому это не безразлично, пытаются это выразить как можно яснее. Не исключено, что в ближайшие пятьдесят лет — а возможно, и раньше — жизнь на нашей планете перестанет существовать; не только из-за ядерного, химического и биологического оружия (а вследствие технического прогресса с каждым годом появляются все более разрушительные виды оружия), но и потому, что технический «прогресс» делает почву, воду и воздух непригодными для дальнейшего существования жизни.

<...> Здесь я хотел бы лишь выделить те вопросы, которые, с моей точки зрения, являются главными: я попытался выдвинуть их в своих работах, однако, перечитав их заново, я считаю, что необходимо подвести итоги. Прежде всего, психоанализ представляет собой критическое осмысление, вскрытие сущности смертельно опасных иллюзий и рационализации, которые парализуют нашу волю к действию. Помимо этого, я считаю самым важным вопросом, в осмысление которого может внести вклад психоанализ, вопрос об отношении к самой жизни. Здесь, однако, психоанализ должен отойти от Фрейда, который во второй половине своей жизни считал стремление к смерти и разрушению такой же фундаментальной и неискоренимой частью человеческой психики, как и стремление к жизни. И другие, например К. Лоренц, утверждали, пускай и с другой теоретической позиции, что человеческая агрессивность является врожденной и ее вряд ли можно контролировать.

При том что открытие врожденного характера агрессивности (весьма удобное, кстати, для объяснения того, почему люди столь

236 Хрестоматия

вяло реагируют на опасность войны) было встречено с таким энтузиазмом, не предпринималось почти никаких попыток провести разграничительную линию между совершенно различными видами агрессивности: реактивной агрессивностью, находящейся на службе жизни в качестве защиты от реальных или мнимых угроз жизненно важным интересам индивидуума; садизмом, желанием быть всемогущим и обладать всей полнотой власти над человеческими существами; деструктивностью, ненавистью к жизни как таковой и желанием ее уничтожить. Поскольку эти различные и совершенно отличные друг от друга типы агрессии недостаточно различались, не делалось даже попыток изучить условия, обусловливающие наличие и степень выраженности каждой из этих форм агрессии, не говоря уже о том, чтобы попытаться уменьшить их силу.

Наиболее фундаментальной проблемой, по моему убеждению, является противостояние между любовью к жизни (биофи-лией) и любовью к смерти (некрофилией) не как между двумя параллельными биологическими тенденциями, а как между альтернативами: биофилия — биологически нормальная любовь к жизни, а некрофилия - ее патологическое извращение, любовь и влечение к смерти. Биофилия и некрофилия зачастую обнаруживаются вместе внутри одной и той же личности; главное — это степень выраженности той или иной страсти независимо от того, смешаны они между собой или нет. Большинство людей не являются приверженцами смерти. Однако (в особенности это справедливо для кризисных моментов) они могут подпадать под влияние безрассудных некрофилов — а приверженцы смерти всегда безрассудны. Люди могут подпадать под влияние их лозунгов и идеологий, которые, разумеется, скрывают и рационализируют истинную цель — уничтожение. Приверженцы смерти говорят от имени чести, порядка, собственности, прошлого — но порой и от имени будущего, от имени свободы и справедливости. Психоанализ учит скептически относиться к тому, что говорит тот или иной человек, так как в его словах обычно в лучшем случае можно увидеть лишь его сознание; он учит читать между строк, слушать «третьим ухом», читать мимику его лица, его жесты и каждое его телодвижение.

Психоанализ может помочь людям сорвать с приверженцев смерти маску возвышенных идеологий и увидеть их такими, како-

Эпилог

237

вы они есть на самом деле, а не такими, какими они рисуют себя. В то же время он может помочь людям найти приверженцев жизни - опять-таки не по словам, а по делам. Прежде всего, он помогает человеку раскрыть некрофильские и биофильские элементы в самом себе; увидеть их борьбу и своей волей обеспечить победу своей любви к жизни в борьбе с ее врагом. Слова: «я говорю во имя человека», «во имя мира», «во имя бога» остаются двусмысленными, если их не сопровождают слова, с которых все начинается и которыми все кончается: «во имя Жизни!»

Ьегство от свободы

Глава 5. Механизмы «бегства»

Фромм Э. Догмат о Христе. М.: АСТ-ЛТД, 1998. С. 176-414 / Сост., предисл. проф. П.С. Гуревич; Пер. с англ. Г. Швейника.

<...> Психологические механизмы, которые мы будем рассматривать в этой главе, — это механизмы избавления, «бегства», возникающие из неуверенности изолированного индивида.

Когда нарушены связи, дававшие человеку уверенность, когда индивид противостоит миру вокруг себя как чему-то совершенно чуждому, когда ему необходимо преодолеть невыносимое чувство бессилия и одиночества, перед ним открываются два пути. Один путь ведет его к «позитивной» свободе; он может спонтанно связать себя с миром через любовь и труд, через подлинное проявление своих чувственных, интеллектуальных и эмоциональных способностей; таким образом он может вновь обрести единство с людьми, с миром и с самим собой, не отказываясь при этом от независимости и целостности своего собственного «я». Другой путь — это путь назад: отказ человека от свободы в попытке преодолеть свое одиночество, устранив разрыв, возникший между его личностью и окружающим миром. Этот второй путь никогда не возвращает человека в органическое единство с миром, в котором он пребывал раньше, пока не стал «индивидом», — ведь его отдаленность уже необратима, — это попросту бегство из невыносимой ситуации, в которой он не может дальше жить. Такое бегство имеет вынужденный характер, как и любое бегство от любой угрозы, вызывающей панику, и в то же время оно связано с более или менее полным отказом от индивидуальности и целостности человеческого «я». Это решение не ведет к счастью и позитивной свободе; в принципе оно аналогично тем решениям, какие мы встречаем во всех невротических явлениях. Оно смягчает невыносимую тревогу, избавляет от паники и делает жизнь терпимой, но не

Бегство от свободы

239

решает коренной проблемы, и за него приходится зачастую расплачиваться тем, что вся жизнь превращается в одну лишь автоматическую, вынужденную деятельность.

1. Авторитаризм

В первую очередь займемся таким механизмом бегства от свободы, который состоит в стемлении отказаться от независимости своей личности, слить свое «я» с кем-нибудь или с чем-нибудь внешним, чтобы таким образом обрести недостающую силу. Другими словами, индивид ищет новые, «вторичные» узы взамен утраченных, первичных.

Отчетливые формы этого механизма можно найти в стремлениях к подчинению и к господству или — если использовать другую формулировку — в мазохистских и садистских тенденциях, существующих в той или иной степени и у невротиков, и у здоровых людей. Сначала мы опишем эти тенденции, а затем покажем, что и та и другая представляют собой бегство от невыносимого одиночества.

Наиболее частые формы проявления мазохистских тенденций — это чувства собственной неполноценности, беспомощности, ничтожности. Анализ людей, испытывающих подобные чувства, показывает, что они сознательно на это не жалуясь, хотят от этих чувств избавиться; в их подсознании существует какая-то сила, заставляющая их чувствовать себя неполноценными или незначительными. Эти чувства — не просто осознание своих действительных недостатков и слабостей (хотя обычная их рационализация состоит именно в этом); такие люди проявляют тенденцию принижать и ослаблять себя, отказываться от возможностей, открывающихся перед ними. Эти люди постоянно проявляют отчетливо выраженную зависимость от внешних сил: от других людей, от каких-либо организаций, от природы. Они стремятся не утверждать себя, не делать то, чего им хочется самим, а подчиняться действительным или воображаемым приказам этих внешних сил. Часто они попросту не способны испытывать чувство «я хочу», чувство собственного «я». Жизнь в целом они ощущают как нечто подавляюще сильное, непреодолимое и неуправляемое.

<...> Кроме мазохистских тенденций в том же типе характера всегда наблюдаются и прямо противоположные наклонности —

240

Хрестоматия

садистские. Они проявляются сильнее или слабее, являются более или менее осознанными, но не бывает, чтобы их вовсе не было. Можно назвать три типа садистских тенденций, более или менее тесно связанных друг с другом. Первый тип — это стремление поставить других людей в зависимость от себя и приобрести полную и неограниченную власть над ними, превратить их в свои орудия, «лепить, как глину». Второй тип — стремление не только иметь абсолютную власть над другими, но и эксплуатировать их, использовать и обкрадывать, так сказать, заглатывать все, что есть в них съедобного. Эта жажда может относиться не только к материальному достоянию, но и к моральным или интеллектуальным качествам, которыми обладает другой человек. Третий тип садистских тенденций состоит в стремлении причинять другим людям страдания или видеть, как они страдают. Страдание может быть и физическим, но чаще это душевное страдание. Целью такого стремления может быть как активное причинение страдания — унизить, запугать другого, — так и пассивное созерцание чьей-то униженности и запуганности.

По очевидным причинам садистские наклонности обычно меньше осознаются и больше рационализируются, нежели мазохистские, более безобидные в социальном плане. Часто они полностью скрыты наслоениями сверхдоброты и сверхзаботы о других. Вот несколько наиболее частых рационализации: «Я управляю вами потому, что я лучше вас знаю, что для вас лучше; в ваших собственных интересах повиноваться мне беспрекословно» или «Я столь необыкновенная и уникальная личность, что вправе рассчитывать на подчинение других» и т.п. Другая рационализация, часто прикрывающая тенденцию к эксплуатации, звучит примерно так: «Я сделал для вас так много, что теперь вправе брать от вас все, что хочу». Наиболее агрессивные садистские импульсы чаще всего рационализируются в двух формах: «Другие меня обидели, так что мое желание обидеть других — это всего лишь законное стремление отомстить» или «Нанося удар первым, я защищаю от удара себя и своих друзей».

<...> Здесь мы подходим к главному вопросу: откуда происходят мазохистские черты характера и соответствующие извращения? И далее: какова общая причина и мазохистских, и садистских наклонностей?

Бегство от свободы

241

Направление, в котором нужно искать ответ, уже намечено в начале этой главы. И мазохистские, и садистские стремления помогают индивиду избавиться от невыносимого чувства одиночества и бессилия. Любые эмпирические наблюдения над мазохистами, в том числе и психоаналитические, дают неопровержимые доказательства, что эти люди преисполнены страхом одиночества и чувством собственной ничтожности. (Я не могу привести здесь эти доказательства, не выходя за рамки книги.) Часто эти ощущения неосознанны, часто они замаскированы компенсирующими чувствами превосходства и совершенства; но, если заглянуть в подсознательную жизнь такого человека достаточно глубоко, они обнаруживаются непременно. Индивид оказывается «свободным» в негативном смысле, т.е. одиноким и стоящим перед лицом чуждого и враждебного мира. В этой ситуации «нет у человека заботы мучительнее, как найти того, кому бы передать поскорее тот дар свободы, с которым это несчастное существо рождается». Это слова из «Братьев Карамазовых» Достоевского. Испуганный индивид ищет кого-нибудь или что-нибудь, с чем он мог бы связать свою личность; он не в состоянии больше быть самим собой и лихорадочно пытается вновь обрести уверенность, сбросив с себя бремя своего «я».

Одним из путей к этой цели является мазохизм. Все разнообразные формы мазохистских стремлений направлены к одному: избавиться от собственной личности, потерять себя; иными словами, избавиться от бремени свободы. Эта цель очевидна, когда индивид с мазохистским уклоном ищет подчинения какой-либо личности или власти, которую он ощущает подавляюще сильной.

<...> При определенных условиях эти мазохистские стремления — их реализация — приносят относительное облегчение. Если индивид находит социальные формы, удовлетворяющие его мазохистские наклонности (например, подчинение вождю в фашистском режиме), то он обретает некоторую уверенность уже за счет своего единства с миллионами других, разделяющих те же чувстг ва. Но даже в этом случае мазохистское «решение» ничего не решает, как и любые невротические симптомы; индивид избавляется лишь от осознанного страдания, но внутренний конфликт остается, а вместе с ним и скрытая неудовлетворенность.

<...> При мазохизме индивид побуждается к действию невыносимым чувством одиночества и ничтожности. Он пытается преодолеть это чувство, отказываясь от своего «я» (в психологиче-

16-6057

242 Хрестоматия

ском смысле); для этого он принижает себя, страдает, доводит себя до крайнего ничтожества. Но боль и страдание — это вовсе не то, к чему он стремится; боль и страдание — это цена, он платит ее в неосознанной надежде достичь неосознанную цель. Это высокая цена; ему, как поденщику, влезающему в кабалу, приходится платить все больше и больше; и он никогда не получает того, за что заплатил, — внутреннего мира и покоя.

<...> Уничтожение собственного «я» и попытка за счет этого преодолеть невыносимое чувство бессилия — это только одна сторона мазохистских наклонностей. Другая — это попытка превратиться в часть большего и сильнейшего целого, попытка раствориться во внешней силе и стать ее частицей. Этой силой может быть другой человек, какой-либо общественный институт, Бог, нация, совесть или моральная необходимость. Став частью силы, которую человек считает неколебимой, вечной и прекрасной, он становится причастным к ее мощи и славе. Индивид целиком отрекается от себя, отказывается от силы и гордости своего «я», от собственной свободы, но при этом обретает новую уверенность и новую гордость в своей причастности к той силе, к которой теперь может себя причислить. И, кроме того, приобретается защита от мучительного сомнения. Мазохист избавлен от принятия решений. Независимо от того, является ли его хозяином какая-то внешняя власть или он интериоризовал себе хозяина — в виде совести или морального долга, — он избавлен от окончательной ответственности за свою судьбу, а тем самым и от сомнений, какое решение принять. Он избавлен и от сомнений относительно смысла своей жизни, относительно того, кто «он». Ответы на эти вопросы уже даны его связью с той силой, к которой он себя причислил: смысл его жизни, его индивидуальная сущность определены тем великим целым, в котором растворено его «я».

<...> Я предложил бы назвать общую цель садизма и мазохизма симбиозом. Симбиоз в психологическом смысле слова — это союз некоторой личности с другой личностью (или иной внешней силой), в котором каждая сторона теряет целостность своего «я», так что обе они становятся в полную зависимость друг от друга. Садист так же сильно нуждается в своем объекте, как мазохист — в своем. В обоих случаях собственное «я» исчезает. В одном случае я растворяюсь во внешней силе — и меня больше нет; в другом — я разрастаюсь за счет включения в себя другого человека, приобретая при

Бегство от свободы

243

этом силу и уверенность, которой не было у меня самого. <...> Человек не бывает только садистом или только мазохистом; между активной и пассивной сторонами симбиотического комплекса существуют постоянные колебания, и зачастую бывает трудно определить, какая из этих сторон действует в данный момент, но в обоих случаях индивидуальность и свобода бывают утрачены.

<...> Очень часто — и не только в обыденном словоупотреблении — садомазохизм смешивают с любовью. Особенно часто за проявления любви принимаются мазохистские явления. Полное самоотречение ради другого человека, отказ в его пользу от собственных прав и запросов — все это преподносится как образец «великой любви»; считается, что для любви нет лучшего доказательства, чем жертва и готовность отказаться от себя ради любимого человека. На самом же деле «любовь» в этих случаях является мазохистской привязанностью и коренится в потребности симбиоза. Если мы понимаем под любовью страстное и активное утверждение главной сущности другого человека, союз с этим человеком на основе независимости и полноценности обеих личностей, тогда мазохизм и любовь противоположны друг другу. Любовь основана на равенстве и свободе.

<...> В психологическом плане жажда власти коренится не в силе, а в слабости. В ней проявляется неспособность личности выстоять в одиночку и жить своей силой. Это отчаянная попытка приобрести заменитель силы, когда подлинной силы не хватает. Власть — это господство над кем-либо; сила — это способность к свершению, потенция'. Сила в психологическом смысле не имеет ничего общего с господством; это слово означает обладание способностью. Когда мы говорим о бессилии, то имеем в виду не неспособность человека господствовать над другими, а его неспособность к самостоятельной жизни. Таким образом, «власть» и «сила» — это совершенно разные вещи, «господство» и «потенция» — отнюдь не совпадающие, а взаимоисключающие друг друга.

<...> По-видимому, садистские и мазохистские черты можно обнаружить в каждом человеке. На одном полюсе существуют индивиды, в личности которых эти черты преобладают, на другом — те, для кого они вовсе не характерны.

1 В подлиннике рассматриваются два значения слова «power» — «сила» и «власть». — ^ Прим. перев.

16*

244

Хрестоматия

<...> Для огромной части низов среднего класса в Германии и в других европейских странах садистско-мазохистский характер является типичным; и, как будет показано, именно в характерах этого типа нашла живейший отклик идеология нацизма. Но поскольку термин «садистско-мазохистский» ассоциируется с извращениями и неврозами, я предпочитаю говорить не о садист-ско-мазохистском, а об «авторитарном» характере, особенно когда речь идет не о невротиках, а о нормальных людях. Этот термин вполне оправдан, потому что садистско-мазохистская личность всегда характеризуется особым отношением к власти. Такой человек восхищается властью и хочет подчиняться, но в то же время он хочет сам быть властью, чтобы другие подчинялись ему. Есть еще одна причина, по которой этот термин правомочен. Фашистские системы называют себя авторитарными ввиду доминирующей роли власти1 в их общественно-политической структуре. Термин «авторитарный характер» вбирает в себя и тот факт, что подобный склад характера определяет «человеческую базу» фашизма.

<...> За последние десятилетия «совесть» в значительной мере потеряла свой вес. Это выглядит так, будто в личной жизни ни внешние, ни внутренние авторитеты уже не играют сколь-нибудь заметной роли. Каждый совершенно «свободен», если только не нарушает законных прав других людей. Но обнаруживается, что власть при этом не исчезла, а стала невидимой. Вместо явной власти правит власть «анонимная». У нее множество масок: здравый смысл, наука, психическое здоровье, нормальность, общественное мнение; она требует лишь того, что само собой разумеется. Кажется, что она не использует никакого давления, а только мягкое убеждение. Когда мать говорит своей дочери: «Я знаю, ты не захочешь идти гулять с этим мальчиком», когда реклама предлагает: «Курите эти сигареты, вам понравится их мягкость», — создается та атмосфера вкрадчивой подсказки, которой проникнута вся наша общественная жизнь. Анонимная власть эффективнее открытой, потому что никто и не подозревает, что существует некий приказ, что ожидается его выполнение.

<...> Для авторитарного характера существуют, так сказать, два пола: сильные и бессильные. Сила автоматически вызывает

1 В подлиннике — слово «authority», означающее и «авторитет», и «власть». — ^ Прим. перев.


Бегство от свободы

245

его любовь и готовность подчиниться независимо оттого, кто ее проявил. Сила привлекает его не ради тех ценностей, которые за нею стоят, а сама по себе, потому что она — сила. И так же, как сила автоматически вызывает его «любовь», бессильные люди или организации автоматически вызывают его презрение. При одном лишь виде слабого человека он испытывает желание напасть, подавить, унизить. Человек другого типа ужасается самой идее напасть на слабого, но авторитарная личность ощущает тем большую ярость, чем беспомощнее ее жертва.

<...> Общая черта всего авторитарного мышления состоит в убеждении, что жизнь определяется силами, лежащими вне человека, вне его интересов и желаний. Единственно возможное счастье состоит в подчинении этим силам. Один из идеологических отцов нацизма, Мёллер ван дер Брук, очень четко выразил это ощущение: «Консерватор скорее верит в катастрофу, в бессилие человека избежать ее, в ее необходимость — и в ужасное разочарование обольщавшегося оптимиста»'. В писаниях Гитлера мы увидим проявление того же духа.

<...> В авторитарной философии нет понятия равенства. Человек с авторитарным характером может иногда воспользоваться словом «равенство» в обычном разговоре или ради своей выгоды, но для него это слово не имеет никакого реального смысла, поскольку относится к понятию, которое он не в состоянии осмыслить. Мир для него состоит из людей, имеющих или не имеющих силу и власть, т.е. из высших и низших. Садистско-мазохистские стремления приводят его к тому, что он способен только к господству или к подчинению; он не может испытывать солидарности. Любые различия — будь то пол или раса — для него обязательно являются признаками превосходства или неполноценности. Различие, которое не имело бы такого смысла, для него просто невообразимо.

2. Разрушительность

<...> Садистско-мазохистские стремления необходимо отличать от разрушительности, хотя они по большей части бывают взаимосвязаны. Разрушительность отличается уже тем,

' Moellervan der Втек. Das Dritte Reich. Hanseatische Veriac-anstralt. Hamburg, 1931. S. 223, 224.

246

Хрестоматия

что ее целью является не активный или пассивный симбиоз, а уничтожение, устранение объекта. Но корни у нее те же: бессилие и изоляция индивида. Я могу избавиться от чувства собственного бессилия по сравнению с окружающим миром, разрушая этот мир. Конечно, если мне удастся его устранить, то я окажусь совершенно одинок, но это будет блестящее одиночество; это такая изоляция, в которой мне не будут угрожать никакие внешние силы. Разрушить мир — это последняя, отчаянная попытка не дать этому миру разрушить меня. Целью садизма является поглощение объекта, целью разрушительности — его устранение. Садизм стремится усилить одинокого индивида за счет его господства над другими, разрушительность — за счет ликвидации любой внешней угрозы.

<...> Пожалуй, нет ничего на свете, что не использовалось бы как рационализация разрушительности. Любовь, долг, совесть, патриотизм — их использовали и используют для маскировки разрушения себя самого и других людей. Однако необходимо делать различие между двумя видами разрушительныхтенденций. В конкретной ситуации эти тенденции могут возникнуть как реакции на нападение, угрожающее жизни или целостности самого индивида либо других людей или идеям, с которыми он себя отождествляет. Разрушительность такого рода — это естественная и необходимая составляющая утверждения жизни. Но мы рассматриваем здесь не эту рациональную враждебность, ату разрушительность, которая является постоянно присутствующей внутренней тенденцией и ждет лишь повода для своего проявления.

<...> Разрушительность — это средство избавления от невыносимого чувства бессилия, поскольку она нацелена на устранение всех объектов, с которыми индивиду приходится себя сравнивать. Но если принять во внимание огромную роль разрушительных тенденций в человеческом поведении, то такое объяснение кажется недостаточным. Сами условия изоляции и бессилия порождают и два других источника разрушительности: тревогу и скованность. По поводу тревоги все достаточно ясно. Любая угроза жизненным интересам (материальным или эмоциональным) возбуждает тревогу, а самая обычная реакция на нее — разрушительные тенденции. В определенной ситуации угроза может связываться с определенными людьми, и тогда разрушительность направляется на этих людей. Но тревога может быть и постоянной,

Бегство от свободы

247

хотя и не обязательно осознанной; такая тревога возникает из столь же постоянного ощущения, что окружающий мир вам угрожает. Эта постоянная тревога является следствием изоляции и бессилия индивида и в то же время еще одним источником накапливающихся в нем разрушительных тенденций.

<...> Чем больше проявляется стремление к жизни, чем полнее жизнь реализуется, тем слабее разрушительные тенденции; чем больше стремление к жизни подавляется, тем сильнее тяга к разрушению. Разрушительность это результат непрожитой жизни. Индивидуальные или социальные условия, подавляющие жизнь, вызывают страсть к разрушению, наполняющую своего рода резервуар, откуда вытекают всевозможные разрушительные тенденции — по отношению к другим и к себе.

<...> В наше время разрушительные тенденции низов среднего класса стали важным фактором в развитии нацизма, который апеллировал к этим тенденциям и использовал их в борьбе со своими противниками. Источники разрушительности в этом социальном слое легко определить: это все та же изоляция индивида, все тоже подавление индивидуальной экспансивности, о которых мы уже говорили и которые в низах среднего класса гораздо ощутимее, чем в выше- или нижестоящих классах общества.

^ 3. Автоматизирующий конформизм

<...> Другие механизмы «бегства» состоят в полном отрешении от мира, при котором мир утрачивает свои угрожающие черты (эту картину мы видим в некоторых психозах)1, либо в психологическом самовозвеличении до такой степени, что мир, окружающий человека, становится мал в сравнении с ним. Эти механизмы «бегства» важны для индивидуальной психологии, но не представляют большого интереса в смысле общественной значимости.

<...> Именно этот механизм является спасительным решением для большинства нормальных индивидов в современном обществе. Коротко говоря, индивид перестает быть собой; он пол-

' Ср.: Я. ^ S. Sullivan. Research in Schizophrenia // American Journal of Psychiatry. Vol. IX, No. 3; Frieda Fromm Reichmann. Transference Problems in Schisophrenia//The Psychoanalitic Quarterly. Vol. VIII, No. 4.

248

Хрестоматия

ностью усваивает тип личности, предлагаемый ему общепринятым шаблоном, и становится точно таким же, как все остальные, и таким, каким они хотят его видеть. Исчезает различие между собственным «я» и окружающим миром, а вместе с тем и осознанный страх перед одиночеством и бессилием. Этот механизм можно сравнить с защитной окраской некоторых животных: они настолько похожи на свое окружение, что практически неотличимы от него. Отказавшись от собственного «я» и превратившись в робота, подобного миллионам других таких же роботов, человек уже не ощущает одиночества и тревоги. Однако за это приходится платить утратой своей личности.

<...> «Нормальный» способ преодоления одиночества в нашем обществе состоит в превращении в автомат. Но такая точка зрения противоречит одному из самых распространенных представлений о человеке нашей культуры; принято думать, что большинство из нас — личности, способные думать, чувствовать и действовать свободно, по своей собственной воле. Каждый человек искренне убежден, что он — это «он», что его мысли, чувства и желания на самом деле принадлежат «ему».

<...> У нас могут быть мысли, чувства, желания и даже ощущения, которые мы субъективно воспринимаем как наши собственные, хотя на самом деле это не так. Мы действительно испытываем эти чувства, ощущения и т. д., но они навязаны нам со стороны, по существу нам чужды и могут не иметь ничего общего с тем, что мы думаем и чувствуем на самом деле.

<...> Спросите рядового читателя газеты, что он думает о такой-то политической проблеме, и он вам выдаст как «собственное» мнение более или менее точный пересказ прочитанного; но при этом — что для нас единственно важно — он верит, будто все, сказанное им, является результатом его собственных размышлений. <...> У другого читателя мнение может быть продуктом минутного замешательства, страха показаться неосведомленным — так что «мысль» его оказывается лишь видимостью, а не результатом естественного сочетания опыта, знаний и политических убеждений. То же явление обнаруживается в эстетических суждениях. Средний посетитель музея, рассматривающий картину знаменитого художника, скажем Рембрандта, находит ее прекрасной и впечатляющей. Если проанализировать его суждение, то оказывается, что картина не вызвала у него никакой внутрен-

Бегство от свободы

249

ней реакции, но он считает ее прекрасной, зная, что от него ожидают именно такого суждения. То же самое происходит с мнениями людей о музыке и даже с самим актом восприятия вообще. <...> У многих людей любое происшествие, в котором они принимали участие, любой концерт, спектакль или политический митинг, на котором они присутствовали, — все это становится для них реальным лишь после того, как они прочтут об этом в газете.

<...> Во всех этих примерах псевдомышления вопрос состоит лишь в том, является ли мысль результатом собственного мышления, т.е. собственной психической деятельности. <...> Псевдомышление может быть вполне логичным и рациональным; его псевдохарактер не обязательно должен проявляться в каких-либо алогичных элементах. Это можно заметить, изучая рационализации, которые имеют целью объяснить некое действие или чувство разумными и объективными основаниями, хотя на самом деле оно определяется иррациональными и субъективными факторами. Рационализация может и противоречить фактам или законам логики, но часто она вполне разумна и логична; в этом случае ее иррациональность заключается только в том, что она не является подлинным мотивом действия, а лишь выдает себя за такой мотив.

<...> Таким образом, логичность некоего высказывания сама по себе не решает, рационализация это или нет; необходимо принять во внимание внутреннюю мотивировку этого высказывания. Решающим моментом здесь является не то, что человек думает, а то, как его мысль возникла. Если мысль возникает в результате собственного активного мышления, она всегда нова и оригинальна. Оригинальна не обязательно в том смысле, что никому не приходила в голову раньше, но в том смысле, что человек использовал собственное мышление, чтобы открыть нечто новое для себя в окружающем мире или в себе самом. Рационализации в принципе не могут иметь такого характера открытий; они лишь подкрепляют эмоциональное предубеждение, уже существующее в человеке. Рационализация — это не инструмент для проникновения в суть явлений, а попытка задним числом увязать свои собственные желания с уже существующими явлениями.

<...> Людям кажется, будто они принимают решение, будто хотят чего-то, но на самом деле поддаются внутреннему или

250

Хрестоматия

"

внешнему давлению «необходимости» и «хотят» именно того, что им приходится делать. Наблюдая, как люди принимают решения, приходится поражаться тому, насколько они ошибаются, принимая за свое собственное решение результат подчинения обычаям, условностям, чувству долга или неприкрытому давлению. Начинает казаться, что собственное решение — это явление достаточно редкое, хотя индивидуальное решение и считается краеугольным камнем нашего общества.

<...> Замещение, подмена подлинных актов мышления, чувства и желания в конечном счете ведет к подмене подлинной личности псевдоличностью. Подлинное «я» является создателем своих психических проявлений. Псевдо «я» лишь исполняет роль, предписанную ему со стороны, но делает это от своего имени. Человек может играть множество ролей и быть субъективно уверенным, что каждая из них — это он. На самом же деле человек разыгрывает каждую роль в соответствии со своими представлениями о том, чего от него ждут окружающие; и у многих людей, если не у большинства, подлинная личность полностью задушена псевдоличностью. Иногда во сне, в фантазиях или в состоянии опьянения может проявиться какая-то часть подлинного «я»: чувства и мысли, не возникавшие уже много лет. Иногда это дурные мысли, которые человек подавляет потому, что боится или стыдится их. Иногда же это лучшее, что в нем есть, но оно тоже подавлено из-за боязни подвергнуться насмешкам или нападкам за эти чувства и мысли.

Утрата собственной личности и ее замещение псевдоличностью ставят индивида в крайне неустойчивое положение. Превратившись в отражение чужих ожиданий, он в значительной степени теряет самого себя, а вместе с тем и уверенность в себе. Чтобы преодолеть панику, к которой приводит эта потеря собственного «я», он вынужден приспосабливаться дальше, добывать себе «я» из непрерывного признания и одобрения других людей. Пусть он сам не знает, кто он, но хотя бы другие будут знать, если он будет вести себя так, как им нужно; а если будут знать они, узнает и он, стоит только поверить им.

Роботизация индивида в современном обществе усугубила беспомощность и неуверенность среднего человека. Поэтому он готов подчиниться новой власти, предлагающей ему уверенность и избавление от сомнений.

i

Бегство от свободы

251

^ Глава 6. Психология нацизма

<...> Приступая к психологии нацизма, мы прежде всего должны уяснить, каково значение психологических фак-торовдля понимания нацизма. В научной и популярной литературе о нацизме высказывались две противоположные точки зрения. Первая состоит в том, что фашизм — это сугубо экономическое и политическое явление, и психология никак его не объясняет; вторая — в том, что фашизм — чисто психологическая проблема.

Первая точка зрения рассматривает нацизм либо как результат сугубо экономического развития, т.е. как результат экспансионистских тенденций германского империализма, либо как сугубо политическое явление, т.е. захват государственной власти политической партией, опирающейся на промышленников и юнкеров. Иначе говоря, победа нацизма объясняется как результат обмана и подавления большинства народа вероломным меньшинством.

Согласно второй точке зрения, нацизм может объяснить только психология, точнее, психопатология. Гитлер считается маньяком или «невротиком», а его последователи — безумцами или психически неуравновешенными людьми. В свете этого объяснения, как его излагает Л. Мамфорд, подлинные корни фашизма надо искать «не в экономике, а в человеческой душе».

<...> По нашему мнению, ни одно из этих взаимоисключающих объяснений неверно. Нацизм — это психологическая проблема, но сами психологические факторы могут быть поняты лишь при учете их формирования под воздействием факторов социально-политических и экономических. Нацизм — это экономическая и политическая проблема, но без учета психологических факторов невозможно понять, каким образом он приобрел власть над целым народом.

‹... › После прихода Гитлера к власти лояльность большинства населения нацистскому правительству была усилена добавочным стимулом: миллионы людей стали отождествлять правительство Гитлера с «Германией». В его руках была теперь государственная власть, и потому борьба с ним означала самоисключение из сообщества всех немцев; когда все другие партии были распущены и нацистская партия «стала» Германией, оппозиция этой партии

252

Хрестоматия

стала равнозначна оппозиции Германии. Наверно, для среднего человека нет ничего тяжелее, чем чувствовать себя одиноким, не принадлежащим ни к какой группе, с которой он может себя отождествить.

<...> Почему же нацистская идеология оказалась столь привлекательной для низов среднего класса? Ответ на этот вопрос необходимо искать в социальном характере этой группы населения. <...> В сущности, некоторые черты, характерные для этой части среднего класса, видны на протяжении всей истории: любовь к сильному и ненависть к слабому, ограниченность, враждебность, скупость — в чувствах, как и в деньгах, — и особенно аскетизм. Эти люди всегда отличались узостью взглядов, подозрительностью и ненавистью к незнакомцу, а знакомый всегда вызывал у них завистливое любопытство, причем зависть всегда рационализировалась как презрительное негодование; вся их жизнь была основана на скудости — не только в экономическом, но и в психологическом смысле.

Когда мы говорим, что социальный характер низов среднего класса отличается от социального характера рабочего класса, это вовсе не значит, что подобную личность нельзя встретить среди рабочих. Но для низов среднего класса она типична, а среди рабочих проявляется в столь же отчетливой форме лишь у меньшинства.

<...> Социальный характер низших слоев среднего класса был таким же еще задолго до войны 1914 года; но послевоенные события усилили в них именно те черты, на которые больше всего действовала нацистская идеология: стремление к подчинению и жажду власти.

В период перед германской революцией 1918 года экономическое положение нижних слоев старого среднего класса — мелких предпринимателей и ремесленников — было достаточно плачевно, но оно не было безнадежно, и существовало много факторов, которые их поддерживали.

Авторитет монархии был непререкаем; опираясь на нее и отождествляя себя с нею, представитель низов среднего класса приобретал чувство уверенности и нарциссической гордости. Столь же прочно держался еще авторитет религии и традиционной морали. Семья была незыблемым оплотом, надежным убежищем во враждебном мире. Индивид ощущал свою принадлежность к устойчивой общественной и культурной системе, где у не-

Бегство от свободы

253

го было собственное место. Его мазохистские наклонности в достаточной мере удовлетворялись подчинением существующим авторитетам, но он не доходил до крайнего самоотречения и сохранял сознание собственной значимости. Если индивиду недоставало уверенности или агрессивности, то сила авторитетов, которым он подчинялся, это компенсировала. Короче говоря, его экономическое положение было еще достаточно прочным, чтобы дать ему чувство довольства собой; авторитеты же, на которые он опирался, были достаточно сильны, чтобы обеспечить ему дополнительную уверенность, если не хватало собственной.

В послевоенный период ситуация резко изменилась. Прежде всего экономический упадок старого среднего класса пошел быстрее; этот процесс был ускорен инфляцией, которая к 1923 году почти полностью поглотила все сбережения, накопленные многолетним трудом.

В период 1924—1928 годов экономическое развитие принесло низам среднего класса новые надежды, но депрессия, начавшаяся в 1929 году, ничего от них не оставила. Как и в период инфляции, средний класс, стиснутый между рабочими и высшими классами, оказался самым беззащитным, по нему депрессия ударила сильнее всего.

Но кроме этих экономических причин были еще и психологические, усугубившие положение. Первая из них — поражение в войне и падение монархии. Монархия и государство были в свое время незыблемой основой, на которой строилась в психологическом смысле вся жизнь мелкого буржуа; их падение разрушило эту основу.

<...> В довершение всех этих бед пошатнулся и последний оплот уверенности среднего класса — семья. В послевоенные годы упал авторитет отца, вся мораль среднего класса отвергалась молодежью, и в Германии этот процесс был, вероятно, заметнее, чем где-либо еще. Молодое поколение поступало по-своему и не заботилось больше о том, одобряют его поведение родители или нет. <...> Крушение прежних символов власти и авторитета — монархии и государства — отразилось и на личных символах авторитета, т.е. на родителях. Родители требовали от молодежи почтения к тем авторитетам, но раз они оказались несостоятельны, то и родители потеряли престиж и власть. Другая причина состояла в том, что в новых условиях, особенно в условиях инфляции, старшее

254

Хрестоматия

поколение растерялось и оказалось гораздо менее приспособленным, чем более «гибкая» молодежь. В результате молодое поколение ощущало свое превосходство и уже не могло принимать всерьез ни поучения старших, ни их самих. И, кроме того, экономический упадок среднего класса отнял у родителей традиционную роль гарантов будущности их детей.

Старшее поколение низов среднего класса было более пассивно в своей горечи и разочаровании, зато молодежь стремилась к действию. Экономическое положение молодых было подорвано, поскольку у них не было базы для независимого существования, какая была у их отцов. Рынок свободных профессий был насыщен, так что трудно было рассчитывать на успех в качестве врача или адвоката. Вернувшиеся с войны считали, что они заслужили лучшую участь, нежели та, что досталась на их долю. Особенно это относилось к массе молодых офицеров, которые за несколько лет привыкли командовать и ощущали власть как нечто естественное; они не могли примириться с положением мелких служащих или коммивояжеров.

Усиление социальной фрустрации вызвало психологические последствия, ставшие важным фактором в развитии национал-социализма; представители среднего класса не сознавали, что экономический и социальный упадок затрагивает именно их общественный слой; они считали, что их судьба — это судьба всего народа. Поражение Германии и Версальский договор стали теми символами, которыми они подменили свою подлинную фрустрацию — социальную.

<...> Гитлер оказался столь эффективным орудием потому, что в нем сочетались черты возмущенного и озлобленного мелкого буржуа, с которым низы среднего класса могли себя отождествлять эмоционально и социально, и черты ренегата, готового служить интересам германских промышленников и юнкеров. Сначала он выступал как мессия прежнего среднего класса: обещал уничтожить универсальные магазины, покончить с властью финансового капитала и т.д. Эти обещания общеизвестны, как и то, что они не были выполнены. Однако это оказалось несущественно. Нацизм никогда не имел настоящих политических или экономических принципов; единственный принцип нацизма - его радикальный оппортунизм. Существенно было то, что сотни тысяч мелких буржуа, которые при нормальном ходе событий имели

Бегство от свободы

255

очень мало шансов разбогатеть или добиться власти, в качестве членов нацистской бюрократии получили большой ломоть богатства и престижа, поскольку заставили высшие классы разделить с ними этот «пирог». Другие, не вошедшие в нацистский аппарат, получили работу, отнятую у евреев и политических противников, а остальные — хотя у них не прибавилось хлеба — приобрели «зрелища». Они получили эмоциональное удовлетворение от этих садистских спектаклей и от идеологии, наполнившей их чувством превосходства над остальным человечеством; и это удовлетворение может — хотя бы на время — компенсировать тот факт, что их жизнь стала беднее и в экономическом, и в культурном смысле.

Итак, мы видим, что определенные социально-экономические изменения (особенно упадок среднего класса и возрастание роли монополистического капитала) произвели глубокое психологическое воздействие. Это воздействие было усилено и приведено в систему политической идеологией, сыгравшей в этом отношении такую же роль, как и религиозные идеологии XVI века. Нацизм психологически возродил нижние слои среднего класса и в то же время способствовал разрушению их прежних социально-экономических позиций. Нацизм мобилизовал эмоциональную энергию этих слоев и превратил ее в мощную силу, борющуюся за экономические и политические цели германского империализма.

<...> Факт человеческой индивидуализации — разрыва «первичных уз» — необратим. Процесс разрушения средневекового общества продолжался 400 лет и в наше время завершается. Если не уничтожить всю промышленную систему, если не вернуть весь способ производства к доиндустриальному уровню, человек останется индивидом, который полностью выделился из окружающего мира. Мы видели, что человек не выдерживает этой негативной свободы, что он пытается бежать от нее в новую зависимость, которая должна заменить ему утраченные первичные узы. Но эта новая зависимость не обеспечивает подлинного единства с миром; человек платит за новую уверенность отказом от целостности своего «я». Между ним и новыми авторитетами остается непреодолимый разрыв; они ограничивают и калечат его жизнь, хотя на уровне сознания он может быть искренне уверен, что подчиняется им совершенно добровольно. Однако он живет в таком мире, который не только превратил его в «атом», но и предоставил ему

256

Хрестоматия

все возможности, чтобы стать независимой личностью. Современная промышленная система способна не только создать каждому человеку обеспеченное существование, но и дать ему материальную базу для полного проявления интеллектуальных, чувственных и эмоциональных возможностей каждого, в то же время значительно сократив его рабочее время на производстве.

Функцию авторитарной идеологии и практики можно сравнить с функцией невротических симптомов. Эти симптомы происходят из невыносимых психологических условий и в то же время предлагают какое-то решение, делающее жизнь терпимой. Но они не дают решения, ведущего к счастью и развитию личности. Они не изменяют условий, приводящих к невротическому решению. Одиночество и бессилие индивида, его стремление реализовать возникшие в нем возможности, объективный факт возрастания производственной мощи современной промышленности — все это динамические факторы, составляющие основу растущего стремления к свободе и счастью. Бегство в симбиотическую зависимость может на какое-то время приглушить страдание, но не может его устранить. История человечества — это история растущей индустриализации и вместе с тем история растущей свободы. Стремление к свободе не метафизическая сила, хотя законами природы его тоже не объяснить; оно является неизбежным результатом процессов индивидуализации и развития культуры. Авторитарные системы не могут ликвидировать основные условия, порождающие стремление к свободе; точно так же они не могут искоренить и стремление ксвободе, вытекающее из этих условий.

^ АНАТОМИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ДЕСТРУКТИВНОСТИ

Фромм Э. Анатомия человеческой деструктивности / Науч. ред. П.С. Гуревич, С.Я. Левит; Пер. с англ. Э.М. Телятникова. М.: АСТ-ЛТД, 1998.





оставить комментарий
страница8/18
Дата07.12.2011
Размер5.85 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   18
отлично
  1
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх