К вопросу о метапоэтике в. Я. Брюсова icon

К вопросу о метапоэтике в. Я. Брюсова


Смотрите также:
К вопросу о метапоэтике в. Я. Брюсова...
Э. С. Даниелян...
К. С. Сапаров французский символизм в системе взглядов в. Я. Брюсова в долитературный период...
Анализ стихотворения В...
Ситуации в области прав человека, требующие...
GE. 07-14981 (R) 261207 271207...
Курсовая работа «Устаревшие слова и их стилистическая функция в поэзии Брюсова В. Я.»...
Брюсова В. Г. По Олонецкой земле...
Э. М. Ремарк «Три товарища», «На Западном фронте без перемен» Франц Кафка «Превращение»...
Статья третья
От редактора
-



Загрузка...
страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11
вернуться в начало
скачать

Е.В. КАРАБЕГОВА



^ ГЕРМАНСКАЯ «ОСЕНЬ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ»

В РОМАНЕ В.Я.БРЮСОВА «ОГНЕННЫЙ АНГЕЛ»


Роман «Огненный ангел» представляет собой достаточно интересное и неоднозначное явление как в творчестве самого Брюсова, так и в русской литературе первых десятилетий ХХ века.

Как уже не раз отмечалось исследователями, структура романа основывается на нескольких текстах, образующих своеобразное художественное целое, – это «Предисловие к русскому изданию», «Заглавие» с «Посвящением», «Предисловие автора» и шестнадцать глав самой «правдивой повести», написанной от лица главного героя – Рупрехта1. Все эти тексты в определенной степени противоречат друг другу, каждый из них может дать только «неполное» и «недостоверное» знание о художественной и реальной действительности2. Жанр романа также не может быть определен однозначно, его можно рассматривать как своего рода синтез романа о любви и исторического романа, в художественную ткань которого вплетены мотивы и образы из народных легенд о ведьмах и чернокнижниках, из библейских мифов и т.д. История любви Рупрехта и Ренаты составляет сюжетную основу романа, и за нею, как отмечают исследователи, достаточно отчетливо вырисовывается история отношений Брюсова с Ниной Петровской3. Внешнюю же сторону повествования представляет действительность 30-х годов ХУI века.

«Историческим» аспектам романа было посвящено немало исследований, в числе которых труды таких крупных ученых, как Б.И.Пуришев и З.И.Ясинская4. Но это, на наш взгляд, не исключает возможности новых подходов к проблеме историзма «Огненного ангела».

За годы, прошедшие после выхода в свет указанных статей, произошли достаточно важные изменения в оценке многих событий истории Европы и, в том числе, Реформации в Германии. В cвязи с этим становится возможным не только новое решение проблемы соотношения истории и современности в «Огненном ангеле», но и более адекватная оценка того, как Брюсов воспринимал события и результаты первой русской революции.

Брюсов останавливает свой выбор на эпохе Реформации по целому ряду причин, главная из которых заключалась в глубинном сходстве «смутного времени» в Германии с современной автору эпохой российской жизни, которая так же была исполнена смут. Вопрос о том, насколько правомерно включение ХУI века истории германской культуры в глобальное понятие «европейский Ренессанс», достаточно сложен и не может получить однозначного решения. Как известно, в германских землях освоение античного наследия не могло получить такого широкого распространения, как в романских странах, и фактически было ограничено университетскими кругами. ХУI век в Германии во многих своих чертах скорее подходит под определение Й.Хейзинги – «осень Средневековья», и там она задержалась на более долгий срок, чем в других европейских странах, где она уже уступила место весне Ренессанса. И это наложило отпечаток на многие стороны культуры и искусства Германии, а также и на формирование особенного типа человеческой личности – немецкого бюргера.

Об особенностях подхода Брюсова к истории писали уже его великие современники – А.Блок и М.Волошин. В статье «Валерий Брюсов. Земная ось.» (1907) Блок дает образное и точное описание того времени, когда почти одновременно создавались и «Земная ось», и «Огненный ангел»: «Историческая "среда", в которой возникла эта книга, – безумный мятеж, кошмар, охвативший сознание передовых людей Европы, ощущение какого-то уклона, какого-то полета в неизведанные пропасти; оглушенность сознания, обнаженность закаленных нервов...»5 И далее Блок отмечает еще одну характерную особенность того времени: «Более чем когда-нибудь интуиция опережает науку, и нелепый с научной точки зрения факт - налицо: восприятие равно мышлению и обратно»6.

В романе Брюсова главное внимание автора уделяется не столько историческим событиям, сколько самой духовной атмосфере, германской ментальности послереформационного времени, и это стремление передать сам дух эпохи, германской «осени Средневековья» во многом определило подход к материалу и принципы его отбора и переосмысления автором. Исследователи творчества Брюсова не раз отмечали его глубокие знания в области культуры и истории Европы. Как пишет Б.И.Пуришев, «ХУI век в изображении Брюсова не условный фон, не красочная декорация, – это подлинный немецкий ХУI век. За каждой главой романа стоят горы прочитанных автором книг, изученных документов.»7 Но при этом Брюсов выбирает в качестве романного времени 1534 год, когда все важнейшие события Реформации и Крестьянской войны остались в прошлом, но еще не утихло, а, возможно, и усилилось великое брожение умов. Именно для этого времени было характерно сложное соотношение интуитивного и научного познания, подмена одного другим. В Германии послереформационного времени наибольшего ожесточения достигают идеологические и религиозные споры, а протестантский лагерь не только продолжает оставаться в состоянии конфронтации по отношению к католическому, но и сам разделяется на враждующие группировки – лютеран и кальвинистов. И этот «духовный» аспект германской действительности в значительно большей степени, чем «событийный», связанный с исторической конкретикой, – может ассоциироваться с современной автору российской ментальностью, с состоянием умов в годы, наступившие после окончания первой русской революции. И только в этом смысле Германия может рассматриваться как своеобразный инвариант России «темных лет».

Исполненная драматизма и смятения атмосфера послереформационной эпохи воплощается в судьбах героев романа, это «история в лицах». И здесь обретает особое значение сам принцип выбора персонажей как носителей определенных черт средневековой германской ментальности. Об этой особенности творческой манеры Брюсова-прозаика Блок писал в той же статье: «Он никогда не довольствуется периферией, не скользит по плоскости, не созерцает; он – провидец, механик, математик, открывающий центр и исследующий полюсы, пренебрегая остальным.»8 И по принципу такой «полярности» и строится образная система романа, герои представляют как бы «полюса» обыденного сознания, менталитета, характерного для Германии послереформационной эпохи и, в известной степени, – для России первых лет после завершения первой русской революции. В этой связи имеет значение сам факт наличия фигуры умолчания. Брюсов обходит молчанием не только многие важные события, но и наиболее крупные фигуры деятелей Реформации. В романе не появляются ни Лютер, ни его великий антагонист Эразм Роттердамский (а оба они были еще живы в 1534 году). Однако, при этом Рупрехт не скрывает своего восхищения книгой Эразма «Похвала глупости». Рупрехт ничего не говорит о Мюнстерской коммунне, и «переводчик» с удивлением отмечает этот факт.9 Действительные исторические лица, о роли которых в истории и культуре Германии известно достаточно много, не могли бы восприниматься в контексте художественной действительности, которая должна была выступать как, пусть и завуалированная, ассоциация с российской реальностью. Главными носителями действия в романе становятся личности маргинальные, представляющие как бы различные ипостаси, «полюса» германской ментальности – это ландскнехт Рупрехт, ученый Агриппа Неттесгеймский, чернокнижник доктор Фауст и ведьма Рената (каковой она действительно воспринимается обыденным сознанием). Все эти четверо составляют обобщенный образ эпохи, их объединяют как внутренняя устремленность, поиски пути в жизни, в науке, в любви, так и сама форма этих поисков, порожденная «оглушенностью сознания» и склонностью к мистицизму. И все четверо, как мы увидим, становятся жертвами своей эпохи.

Послереформационная эпоха, как известно, отличалась значительным усилением мистических настроений, активной деятельностью адептов различных мистических учений, которые оказывали сильное воздействие как на католиков, так и на протестантов. Проблема роли и значения мистицизма для немецкой культуры и искусства - это предмет особого исследования, которое должно было бы охватывать много веков и рассматривать творчество как уже почти забытых мистиков, так и наиболее крупных представителей немецкой науки и искусства (к их числу принадлежат А.Дюрер, И.В.Гете, немецкие романтики и др.) Здесь же отметим, что Брюсова в немецком мистицизме могла бы привлечь его направленность на постижение бога индивидуальным путем, на слияние души отдельного человека с божественным началом, т.е. те его особенности, которые в определенной степени повлияли на формирование личности германского бюргера, ориентированного как на прагматическое отношение к жизни, так и на высокую устремленность духа и стремление к знаниям. Как отмечают В.Шпивак и Х.Лангер, «созданный бюргерскими авторами образ человека... воспроизводил все важнейшие слагаемые и исходные пункты реформаторского мировоззрения. Сюда относится убеждение, что человек (бюргер) имеет право и способен сам сформировать свою личность – усердием в работе и в приобретении знаний.»10 Человек должен был активно участвовать в жизни и своими делами добиваться того, что раньше можно было получить только по привилегии рождения. И таким же сильным и активным бюргер должен был быть не только в своей профессиональной деятельности, но и в сфере личных отношений – дружеских и любовных.

Активный, сильный герой, который может противостоять всему миру, был близок по своему духу лирическому герою поэзии Брюсова – моряку, конквистадору, ландскнехту. Как отмечает М.Волошин, говоря об особенностях творческого мировосприятия Брюсова, «ясно, что та школа, которую проходил поэт "на острове мечты", "во мгле противоречий", была не школа философа и мистика, а школа римского легионера, ландскнехта, конквистадора.»11

Героем-протагонистом, за которым скрывается авторское «я», становится в романе ландскнехт Рупрехт, от лица которого и ведется повествование. Интересно отметить, что Брюсов, избрав в качестве сюжетной канвы историю любви Рупрехта и Ренаты, фактически воспроизводит структуру народных книг, созданных в эпоху Реформации. Как известно, магистральный путь развития немецкой литературы того времени был воплощен в сатирических жанрах, в шутовской литературе, отдельные произведения которой вошли в золотой фонд мировой литературы. А книги о любви оказались на периферии литературного процесса, но и они в своеобразной форме выразили свое время. И, хотя в основу народных книг нередко ложились сюжеты, заимствованные из рыцарских романов, их идейное содержание подвергалось переоценке под влиянием новой, городской литературы. И образ рыцаря нередко становится похожим на искателя приключений уже новой эпохи, когда судьбу героя определяла уже не «госпожа авентюра», а более земные запросы, и личностное начало выступало в зависимости от внешних, реальных обстоятельств. Рыцарь, пусть и в малой степени, становился похожим на ландскнехта.

Кроме того, фигура ландскнехта могла служить своего рода синтезом самых разных сторон германской действительности, поскольку ландскнехты занимались не только военными, но и мирными делами, участвовали в торговле и освоении земель в Новом свете. С другой же стороны, с ланскнехтом связывали понятие «потерянной чести», ибо какое-то время в их ряды принимались только честные и добродетельные люди, но очень скоро резко возросшая потребность в ландскнехтах и сам достаточно авантюрный характер их деятельности обусловили то, что на смену положительным качествам пришли те, которые и станут традиционными для образа ладскнехта - наемного солдата, насильника и грабителя.

Рупрехт подсознательно ощущает свою несостоятельность и пытается компенсировать ее поверхностной начитанностью и знакомством с науками. Следует отметить, что само имя Рупрехт (Руперт) в контексте германской действительности должно ассоциироваться с грехом и наказанием. Руперт – это популярный персонаж рождественских зрелищ, который грозит непослушным детям розгой и одаривает добродетельных из своего мешка. Но еще более важна для понимания образа Рупрехта связанная с ним библейская притча о блудном сыне, Рупрехт сам сранивает себя с ним в конце повествования. В начале романа он находится на пути домой, возвращается из странствий по Старому и Новому свету, возвращается возмужавшим, обогатившимся, сознающим свою силу и достоинство. Но встреча с Ренатой, вселившей в его душу «непобедимую любовь», переворачивает всю его жизнь и приводит к полному краху – духовному и материальному. И Рупрехт не находит в себе силы, чтобы нищим и несчастным предстать перед своими стариками-родителями, он сознательно отказывается от своего возвращения. И теперь путь его лежит опять в Америку, где его ожидают новые опасности и, возможно, бесславный конец.

Агриппа Неттесгеймский обрисован не столько как крупный ученый, сколько как человек, идущий к истине неверным путем - занимаясь магией. Рупрехт видится с Агриппой дважды – в Бонне и Гренобле, и фактически становится свидетелем того, как заблуждения и занятия магией доводят Агриппу до всяческих несчастий, нищеты и скорой смерти.

Фигура доктора Фауста интересна как в контексте самого романа, так и в связи с культурой Германии последующих столетий. Брюсов создает образ Фауста, близкий народной книге о Фаусте (т.е. догётевского времени). Фауст - грешник, продавший душу дьяволу за сомнительные наслаждения в земной жизни. Над Фаустом насмехаются как над ярмарочным шарлатаном, а сопровождающий его Мефистофель выглядит почти как карикатура на тот его образ, который бытовал в народном сознании, – образ, исполненный зловещей мощи, сатанинской хитрости и жестокости.

Фауст тоже показан в момент своего заблуждения - когда его увлекает вызванный Мефистофелем образ Елены Прекрасной. Следует отметить, что в народной книге не было и не могло быть Маргариты, поскольку Мефистофель, как представитель сил зла, не мог бы содействовать Фаусту в его любви к чистой и прекрасной девушке, которая, в принципе, могла бы завершиться браком (брак считался делом божьим). Зато в финале «Огненного ангела» Брюсов показывает сцену смерти Ренаты как цитату уже из «Фауста» Гёте. Рупрехт и Рената как бы воспроизводят сцену в тюрьме, но она словно вывернута наизнанку – героиня не жаждет искупления своего греха и спасения души, пусть и ценой страшной казни. Рената отвергает помощь Рупрехта и надежду на спасение, поскольку надеется на встречу со своим Огненным ангелом - Мадиэлем, т.е. впадает в страшное заблуждение и губит свою душу, умирая без раскаяния и исповеди, фактически признав себя виновной.

Образ Ренаты – это еще один лик того смутного времени. Из всех героев романа она - наиболее страшно и жестоко заблуждающаяся. Несчастная девушка, которой в видениях является ангел Мадиэль, обвиняется в том, что она – ведьма, оказывается перед судом инквизиции и умирает в темном подземелье, отказавшись бежать с Рупрехтом.

Следует отметить, что именно в эпоху Реформации гонения на ведьм обретают особенно массовый и целенаправленный характер. В свете нового религиозного учения и при участии ученых-теологов резко меняется восприятие ведовства в сознании горожан (в деревне все остается по-прежнему) и, самое главное, – юридический статус ведьмы. Как отмечает А.Я.Гулыга, ведьма уже «не просто знахарка или колдунья, знающая секреты магии, она служанка Сатаны, которая вступила с ним в пакт и в половые сношения, по его наущению и с его помощью губит людей и их имущество... Ученые представления о ведьме были далеки от образа ведьмы в народном сознании. Образ колдуньи изменился и демонизировался»12. Согласно Гуревичу, такое кардинальное изменение образа ведьмы свидетельствовало о борьбе «ученой» и «народной» культурных традиций, происходящей в переломную эпоху Реформации и завершающейся вытеснением многих элементов последней.

В образе Ренаты, в ее трагической истории наиболее ярко отразилась переломность и своеобразная безысходность эпохи Реформации, эпохи, которая не принесла ни значительных сдвигов в экономическом и политическом развитии Германии, ни облегчения жизни для широких крестьянских и бюргерских масс. Как мы помним, Брюсов рассматривал эпоху Реформации как своеобразный инвариант, исторический аналог первой русской революции и, как мы можем это сказать по прошествии почти столетия, – как пророчество грядущих судеб России.

Все четверо главных героев таким образом, показаны как жертвы своего времени, как воплощение его трагизма. И еще одна черта, небольшой, но достаточно характерный штрих, дополняющий картину европейской культуры, – отразилась в «Огненном ангеле». Рупрехт, Агриппа, доктор Фауст с Мефистофелем (их можно считать своего рода двуединством, каковым они и выступают в народных легендах и книгах) и Рената действительно составляют обобщенный символ эпохи, и даже еще шире - бытия, еще и потому, что все эти персонажи достаточно точно соответствуют четырем темпераментам, учение о которых было распространено в средневековой Европе и восходило еще к Гиппократу. В эпоху Возрождения оно обретает новый смысл в связи с ренессансной концепцией человека, и это находит свое отражение в изобразительном искусстве. Отождествляя каждую отдельную человеческую личность с одним из четырех темпераментов (в рамках которого могли сосуществовать достаточно далекие друг от друга человеческие типы), – ученые и художники стремились выразить сложность и неоднозначность человеческой личности, живущей в эпоху Возрождения. В ХIII веке в Наумбургском соборе появляется скульптурная композиция – статуи Германна и Реглинды, Эккерхарда и Уты, которые не столько являются портретами действительно существовавших людей, сколько символизируют четыре темперамента. А в ХУI веке это учение получит значительно более сложное воплощение в гравюрах А.Дюрера («Меланхолия»).

Так, Агриппа, который ведет разговор о преследованиях и о своем могуществе как адепта истинной магии, которая «есть наука наук», – это ипохондрик, мнительный и наделенный воображением, способный поверить в демонов, которые его мучают. Рупрехт похож на холерика – он действует быстро, испытывает сильные, яркие чувства, любовь к Ренате действительно «поражает его с первого взгляда». Фауст и Мефистофель представляют как бы две ипостаси сангвиника. Странный порыв Фауста к призраку Елены Прекрасной и постоянно меняющиеся настроения Мефистофеля могли бы быть проявлениями сангвинического темперамента. Вот как описывает Рупрехт свою первую встречу с Мефистофелем: «Спутник его (Фауста – Е.К.) был одет в монашеское платье; он был высок и худ, но все существо его каждый миг меняло свой вид, так же как лицо – свое выражение. Сначала мне представилось, что монах, идя ко мне, едва сдерживает смех, готовясь к какой-то остроумной шутке; через миг я был уверен, что у него какие-то злобные намерения против меня..., но, когда он подошел совсем близко, я увидал на его лице лишь почтительную улыбку»13.

И, наконец, Рената являет собой классический пример меланхолика. Она впечатлительна, склонна к депрессиям и грусти. Но, в соответствии со средневековыми представлениями о противоречивом характере меланхолика, Рената способна как на жестокость и преступление (она приказывает Рупрехту убить князя Генриха), так и на поэтическое восприятие жизни. Ее рассказы об Огненном ангеле исполнены поэзии, и весь ее облик овеян особой, трагической поэзией.

В завершение следует отметить, что одним из путей к раскрытию как символики мотива Огненного ангела, так и всего романа, его идейного содержания могло бы стать сопоставление этого мотива в романе с аналогичным мотивом в поэзии Брюсова, появляющимся в его стихотворении «Конь блед» (1903) – как своего рода прообраз Мадиэля в романе и как пророчество грядущих бед и трагических судеб России:

Показался с поворота всадник огнеликий,

Конь летел стремительно и стал с огнем в глазах.

В воздухе еще дрожали - отголоски, крики,

Но мгновенье было - трепет, взоры были - страх!

Был у всадника в руках развитый длинный свиток,

Огненные буквы возвещали имя: Смерть...

………………………………………………..

Но восторг и ужас длились - краткое мгновенье.

Через миг в толпе смятенной не стоял никто:

Набежало с улиц смежных новое движенье,

Было все обычным светом ярко залито.14

Образ Огенного ангела подключается, таким образом, к еще одной теме – теме смерти, которая также была широко распространена в культуре и искусстве Германии эпохи «Осени Средневековья».

Н.М. ХАЧАТРЯН




оставить комментарий
страница5/11
Дата02.12.2011
Размер0.57 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11
хорошо
  1
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх