К вопросу о метапоэтике в. Я. Брюсова icon

К вопросу о метапоэтике в. Я. Брюсова


Смотрите также:
К вопросу о метапоэтике в. Я. Брюсова...
Э. С. Даниелян...
К. С. Сапаров французский символизм в системе взглядов в. Я. Брюсова в долитературный период...
Анализ стихотворения В...
Ситуации в области прав человека, требующие...
GE. 07-14981 (R) 261207 271207...
Курсовая работа «Устаревшие слова и их стилистическая функция в поэзии Брюсова В. Я.»...
Брюсова В. Г. По Олонецкой земле...
Э. М. Ремарк «Три товарища», «На Западном фронте без перемен» Франц Кафка «Превращение»...
Статья третья
От редактора
-



Загрузка...
страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11
вернуться в начало
скачать
^

А.П. АВРАМЕНКО




БРЮСОВ О МАСТЕРСТВЕ ПУШКИНА



Сама по себе тема «символисты и Пушкин» – интереснейшая область исследования литературного наследия Серебряного века. Будучи художниками, чья романтическая порода изначально определялась господством личностного начала в их искусстве, все члены ордена символистов, хотя и были творцами, «заимствующими краски со всех палитр и звуки со всех клавиров» (Т.Готье), все же вполне определенно находились в русле тех направлений русской литературы, которые на исходе Х1Х века обозначили свою антиреалистическую тенденцию. И таким образом, их своеобразная конфронтация с Пушкиным была до некоторой степени неизбежной. Правда, сознавая исключительную значимость его для русской литературы и , шире, для русской культуры вообще, они, даже выдвигая в качестве новых кумиров Тютчева и Фета, «отрекались» от Пушкина как бы с извинениями и реверансами. Мережковский, называя поэзию Пушкина мудрой и вещей, сокрушался, что она именно из-за этих своих драгоценных качеств все же менее современна, чем поэзия великих русских романтиков; Бальмонт, напротив, полагал, что в силу своей подчеркнутой сосредоточенности на действительности Пушкин царит во времени, но ему не хватает силы проникновения в «тайное», в «вечное», он не захватывает «стихии чуждой, запредельной... хоть каплю» (Фет). Однако, люди широчайшей культуры и образованности, какими были все без исключения символисты, деятели нового искусства, даже восстав против односторонней социологической направленности реализма, никогда не покушались на дорогие имена русских классиков, не призывали «сбросить их с парохода современности», как на том настаивали позже забияки-футуристы. Более того, в силу изначальной крепкой связи с отечественной литературной традицией, каждый из них, сознавая свою конечную зависимость от всепроникающего гения Пушкина, не упускал случая подчеркнуть свое благорасположение к нему. Были среди них и те, для кого обращение к творческому опыту Пушкина стало не только развивающими уроками мастер-класса, но заложило основы своеобразной Пушкинианы, созданной поэтами Серебряного века как свидетельство не просто любви и уважения потомков к великому предку, но проявление кровной связи и нерасторжимого единства русской литературы в вековой ее протяженности от начала Х1Х до начала ХХ веков. Значимы здесь имена Андрея Белого, В.Иванова, А.Блока, позже – О.Мандельштама, А.Ахматовой, В.Ходасевича. И первый из них – конечно, Брюсов.

Пушкинские штудии Брюсова – значительная и очень важная часть его творческого наследства; даже количественно (свыше 80 работ!) они требуют к себе уважительного отношения, но сверх того – время работы над ними (около двадцати пяти лет, почти весь творческий путь поэта) свидетельствует о постоянной обращенности Брюсова к тайне Пушкина-поэта, к личности Пушкина, выявляет всегдашнее стремление мэтра символизма сделать достоянием современников (не исключая и себя!) драгоценный поэтический опыт великого предшественника. Наиболее значительны все же те брюсовские статьи о Пушкине, которые написаны в последние 12-15 лет его жизни, уже зрелым мастером, достаточно искушенным в тайнах поэзии; их можно бы объединить рубрикой не просто поэт о поэте, но мастер о мастере; именно в этом их особая ценность и значение. Правда, необходима существенная оговорка. Те из них, что создавались в первые годы советской власти, испытали на себе и отчетливо выявляют диктат нового политического режима: когда Брюсов пытается исследовать идейно-тематическую составляющую пушкинских произведений, он откровенно в духе времени, утверждавшем, что революционность и антисамодержавность искусства и есть его высшее, если не единственное достоинство, хвалил Пушкина за якобы навсегда сохранившийся в нем бунтарский дух. Так, в статье с характерным названием «Пушкин и крепостное право» он решительно не соглашается с теми, кто утверждает, будто Пушкин был радикалом в юности и монархистом, «царистом» в последние годы, и обещает специальное обширное исследование в будущем с целью доказать: «Пушкин до конца жизни остался верен «вольнолюбивым надеждам» своей юности»1. И это при всем при том, что ему хорошо известно авторство Пушкина в гимне «Боже, царя храни» и он даже частично анализирует его (См.: VII, с.94). Повторюсь, таков был цвет времени, и не один Брюсов усугублял революционность русской классики в соответствии с бескомпромиссностью эпохи. Например, даже Андрей Белый, антропософ и символист, кого называют наиболее сохранившим приверженность принципам нового искусства, тогда же в известной лекции «Пушкин и мы», прочитанной в той же Государственной академии художественных наук (ГАХН), где много читал своих работ Брюсов, но уже без него (февраль 1925 г.), – настойчиво называл Пушкина не иначе как поэтом-декабристом, а самого себя (выразительная подробность) последовательно причислял к пролетарским поэтам.2

Но брюсовский анализ поэтического мастерства Пушкина – драгоценное обретение отечественного литературоведения. Можно, не боясь преувеличений, утверждать: то, что увидел Брюсов в арсенале Пушкина взглядом поэта, искушенного в литературных баталиях и в литературной работе, до него не отмечалось никем; более того, и через добрую сотню лет, в наши дни, кропотливость исследований Брюсова, всесторонний анализ пушкинской лаборатории стиха остается непревзойденным. Это особенно значимо, если учесть, что по существу общим местом в работах о Пушкине, начиная, кажется, еще с Белинского, стало утверждение о стремлении поэта к простоте, краткости, ясности и точности выражения поэтической мысли (и прозаической, впрочем, тоже). Эти качества даже без обиняков стали называть пушкинским стилем литературы (в противоположность, например, сказовому, орнаментальному стилю Гоголя). Надо признать, символисты первыми восстали против приземленно-упрощенного истолкования пушкинской простоты; и А.Блок и А.Белый не раз говорили об обманчивости пушкинской ясности. Для Брюсова это аксиома; все его статьи по существу подчинены единой цели: опрокидывая расхожее представление о Пушкине как о некоем природном поэтическом органе, о поэте, который как бы сам не ведал истоков своей поэтической легкости, показать совершенство пушкинской поэтической системы, стройной и гармоничной, при том имеющей глубочайшее наполнение, порожденной и созданной не только сладкозвучным природным гением, но колоссальнейшим, не знающим аналогов в русской литературе трудом поэта. В этом случае, такова мысль Брюсова, стройность и гармоническое совершенство произведений гения как бы затушевывают, обманчиво скрывают от поверхностного взгляда колоссальнейшую работу, проделанную поэтом по шлифовке своих созданий.

Самое драгоценное в Пушкине для Брюсова – сочетание исключительного природного дара с подвижническим трудолюбием. Первый фактор был особенно значим в самом начале творческого пути поэта, когда тринадцатилетний мальчик уже явил себя искусным стихотворцем, не просто пишущим стихи, чем чаще всего грешат в юности все молодые люди, но обнаружив в столь раннем возрасте понимание и постижение специфики поэтической техники как художественного творчества, овладев с самого начала всеми основными размерами русского стиха – ямбами, хореями, амфибрахиями, дактилями. При этом Брюсов зорко подмечает, как уже молодой Пушкин (и это сохранилось в нем навсегда) вполне сознательно реализует в ритме потенцию заложенного в нем чувства. Так эмоциональная насыщенность пушкинской натуры, бурные переживания молодости нашли свое выражение в предпочтениях ямбу, который у поэта в первой половине 1820-ых годов становится господствующим – по подсчетам Брюсова, он занимает до 90% лирики. И даже в пределах самого ямба Брюсов выявляет характерные подробности: модифицированный четырехстопный ямб (любимейший инструмент Пушкина) поэт усугубляет разнообразием пиррихиев, если ему нужно выразить чувства нежные и страстные («Иль только сон воображенья / В пустынной мгле нарисовал / Свои минутные виденья, / Души неясный идеал»), или использует цезуры для придания стиху необходимой суровости («Подите прочь! Какое дело...», «Выходит Пётр. Его глаза...», «Я проходил пустыню мира...»). Чувства грусти, уныния поэт мастерски передавал, используя однообразное ритмическое движение хореических стихов («Сквозь волнистые туманы...», «Буря», «Мчатся тучи, вьются тучи...»).

В развитии Пушкина Брюсов выделяет три периода, подчеркивая ту мысль, что даже в продолжение своего короткого по меркам нормальной человеческой жизни пути Пушкин стремительно эволюционировал, открывая всё новые и новые грани таланта. В первые годы поэтического поприща он видел доблесть поэта в пуританском следовании правилам, установившимся в литературе к моменту его вступления туда, отчего в раннем творчестве у него метрика безусловно преобладает над ритмикой. Но уже скоро молодой поэт почувствовал, что ему тесно в рамках канона, и начало 1820-ых годов отмечается Брюсовым как период интенсивного обогащения пушкинской ритмики. Напомним, что это еще было и время напряженной работы поэта по выработке нового литературного языка, соединившего в себе книжную норму и народный стиль разговорной речи, «веселое лукавство русского ума и живописный способ выражаться», как сам он охарактеризовал такой слог применительно к И.Крылову, но вполне относимый и к нему самому.

Годы 1828­1830 Брюсов считает вторым периодом развития поэта, когда в творчестве Пушкина ритмика возобладала над метрикой, достигая высокой выразительности и совершенства. Тут, кстати, важно подчеркнуть, что именно в работах Брюсова, о которых мы ведем речь, и в написанных тогда же (1909) статьях Андрея Белого, усиленно изучавшего формообразующие элементы русского стиха в созданиях классиков Х1Х века, кристаллизовалось понятие ритма в том виде, как мы понимаем его сейчас, – как сознательное варьирование отклонений от идеальной метрической схемы. Брюсов называл Белого – автора таких статей, как «Лирика и эксперимент», «Магия слов», «Сравнительная морфология ритма русских лириков в ямбическом диметре», « «Не пой, красавица, при мне...» А.С.Пушкина. (Опыт описания)», и книги «Символизм» – своим соратником и единоверцем. Не лишне заметить, что Белый надеялся, присовокупив к этим работам задуманный им словарь рифм, разработать ни мало ни много эстетику как точную науку. Его учение о фигурах ритма, о сравнительной характеристике русских лириков в области ритмического богатства (своеобразная табель о рангах) дополнилось собственной книгой ритмических стихов, какой можно назвать созданную на гребне этих увлечений «Урну» (1909). Такой Белый действительно близок Брюсову, считавшему, что совершенное владение приемами стихотворного мастерства, поэтической техникой сокращает время и сберегает силы при создании произведений искусства. (Полагаю, с этим можно и поспорить, но это тема для отдельного разговора). Что же касается разнообразия ритмов у Пушкина, то Брюсов, не стремясь к каким-либо законченным формулировкам, так характеризует новое художническое кредо поэта: «Пушкин стремится разнообразить не размеры и не строфы, а движение стиха и его звучность» (VII, с.66). И с этим нельзя не согласиться.

Периодом максимального совершенства пушкинской техники Брюсову, естественно, видится завершающий период его творчества. В это время, по Брюсову, особенного совершенства достигли под пером Пушкина традиционные и любимые им размеры, прежде всего, конечно, четырехстопный ямб (вершина виртуозности – «Медный всадник», «Клеопатра» и др.). Но непревзойденная заслуга Пушкина-новатора, считает критик, в освоении новых метров, которых до него не разрабатывал никто: склад раешников, склад народных песен («Сказка о рыбаке и рыбке», «Песни западных славян»), совершенно оригинальный, ни на что не похожий склад «Сказки о попе и о работнике его Балде». «К народным размерам Пушкин обратился уже в последний период своей деятельности, когда почувствовал, что его ритмика вполне освободилась от власти метра» – итоговый вердикт Брюсова (См.: VII, с.89).

К чести Брюсова-исследователя надо отметить, что он, не скрывая своего восхищения мастерством гения, отнюдь не ставит себя в положение ученика, поющего дифирамбы своему кумиру. Репутация критика зоркого и объективного, в меру доброжелательного, но и в меру строгого была им заслужена вполне. Даже в отношении Пушкина он позволяет себе характеристики не только сдержанные, но и достаточно резкие: трехсложные размеры у того разработаны менее и не так выразительны, как ямбический диметр, анапест вообще случаен и не стоит аналитического акцента, а дактили, в том числе гекзаметры, – и вовсе бесцветны.

Особая страница брюсовской Пушкинианы – анализ звуковой архитектоники произведений великого поэта. Вообще достаточно справедливо считается, что сознательно проявлять внимание к звуковой организации поэтического текста русские поэты начали со времен Фета. Программные поэтические декларации этого замечательного лирика, такие как: «Поделись живыми снами, / Говори душе моей, / Что не выскажешь словами, / Звуком на душу навей» или «Лишь у тебя, поэт, / Крылатый слова звук / Хватает на лету и закрепляет вдруг / И темный бред души, / И трав неясный запах», – своеобразная отправная точка в разработке последующими поколениями поэтов, в первую очередь – символистами, теории обязательности звуковой инструментовки стиха. Брюсов свою сверхзадачу аналитика видит в том, чтобы показать – у Пушкина уже всё было, в частности картина звуковой структуры его произведений глубоко продумана, прочувствована и тщательно организована. Такой, например, элемент звучащей поэтической речи, как рифма, лишь на первый взгляд видится у Пушкина простым и даже традиционным (глагольная рифма, что нередко позволял себе поэт, или часто вспоминаемое шутливое обыгрывание розы - морозы). Брюсов, опираясь на пушкинские тексты, утверждает, что некоторую небрежность в отношении рифмовки, в отдельных случаях вплоть до отсутствия таковой, поэт позволял себе лишь в ранних стихах. Позже в его поэтическом арсенале вырабатываются вполне строгие принципы употребления рифм, соблюдаемые, по мнению критика, «до сих пор»: это прежде всего естественность и своеобразное внутреннее поэтическое табу на использование лексических редкостей, изысканности и вычурности; во-вторых, Пушкин стремиться рифмовать именно слова особо значимые, заставляя таким образом работать сильную позицию слова, то есть Пушкин, как всегда, верен себе - не выпячивая ни одного элемента формы, он добивается абсолютной гармонии стиха. Брюсов говорит об этом очень точно: «Рифма не чувствуется, но своё назначение исполняет» (VII, с.92). И наконец, существенно то, что слово-рифма у Пушкина никогда не искажает естественность русского синтаксиса предложения – «Нельзя и в прозе расставить слова в ином порядке», – замечает по этому поводу Брюсов. Очень точное наблюдение! Пушкиноведы сегодня сошлись во мнении, что один из краеугольных моментов лингвистического новаторства Пушкина - сближение поэтического языка и языка прозы в единый литературный язык без каких-либо эстетических потерь для художественного текста.

Тот же главенствующий принцип естественности выделяет Брюсов во всей звукотехнике Пушкина, подчеркивая, что именно поэтому пушкинский стих исполнен высокой музыкальности и что как эвритмист (художник слова, добивающийся благозвучия, в частности совершенной стыковки звуков) Пушкин не знает себе равных в русской поэзии и по сию пору (это суждение справедливо и продолженное со времен Брюсова в наши дни). Примеры пушкинских стихов, приводимые Брюсовым, изящны и убедительны: «Отрок милый, отрок нежный», «Трубит ли рог, гремит ли гром», «Бог помощь вам, друзья мои», «Мои утраченные годы», «гордой юности моей», «легко и радостно играет» и др. В другом месте, в статье с точным названием «Звукопись Пушкина» (1923 г.), Брюсов, проанализировав совокупность технических приемов Пушкина или, по терминологии критика, всю систему аллитераций, аллитеративных комплексов и эвфонических построений, – сравнивает Пушкина с другими русскими поэтами, современниками и наследниками (Жуковский, Лермонтов, Тютчев, Фет и символисты) , и сравнение это, увы!, оказывается не в пользу даже этой блистательной плеяды: они не только уступают Пушкину в технике звукописи, они намеренно выпячивают звук в стихе, разрушая живую ткань языка. Заслуга Пушкина в том, что он никогда не жертвовал каким-либо элементом поэзии ради другого; ему равно важны были и ритм, и рифма, и звук, и ... смысл. Всё уравновешено, всё в пропорции, всё было именно таким, каким он хотел чтобы оно было. Любопытно, хотя, видимо, для многих не бесспорно, решительное суждение Брюсова: во всей многовековой мировой литературе лишь два поэта возвышаются над всеми в отношении совершенства звуковой организации стиха – Вергилий и Пушкин.

Как итоговое в ряду брюсовских характеристик звукового мастерства Пушкина приведем его суждение о «Медном Всаднике», которого поэт-критик считал вершинным достижением в этой области не только у самого Пушкина, но и во всей русской литературе: «..."Медный Всадник" (при всей глубине идеи, положенной в его основание) в то же время является вообще замечательнейшим созданием Пушкина по совершенству стиха, придется признать повесть венцом всех созданий великого поэта. Нигде в другом произведении Пушкина четырехстопный ямб не движется так разнообразно и так свободно, как именно в "Медном Всаднике". Нигде поэт не пользуется с большим искусством цезурами, придавая ими совершенно неожиданное движение стиху. Нигде у Пушкина рифмы не звучат так естественно и вместе с тем не способствуют в такой мере яркости образов и картин, как в «петербургской повести». Наконец, именно в стихах "Медного Всадника" Пушкин вполне раскрывает свое искусство живописать звуками: словесная инструментовка достигает здесь того идеала, о котором только мечтают поэты наших дней. Можно сказать, что в "Медном Всаднике", как и в других стихотворениях последних лет жизни, Пушкин достиг вершин своей стихотворной техники и дал еще не превзойденные образцы русской стихотворной речи вообще» (VII, с.99).

Написанная в год смерти поэта-исследователя (1924), статья «Пушкин – мастер» завершает Пушкиниану Брюсова и подводит итог его плодотворнейшего изучения художественного наследства великого классика. Само название статьи формулирует обобщающую мысль Брюсова; при этом слово «мастер» надо понимать не в узко техническом значении, а как выражение всеобъемлющего гения поэта.

Вначале Брюсов буквально повторяет В.Белинского, автора «Литературных мечтаний»: до Пушкина у нас, в России, были писатели и поэты, но литературы не было; не было осознания своих истоков, связей с национальной культурой и культурой других народов; не было ясного понимания необходимости единства служителей Евтерпы и Каллиопы, как не было понимания того, что искусство слова способно решать какие-то общественные задачи. Всё началось с Пушкина. Но для того, чтобы самому стать великим поэтом, Пушкин должен был впитать всё лучшее, что дала мировая литература в истории человечества, должен был поочередно становиться поэтом разных стран и разных веков, вбирая в себя опыт тысячелетий. Эта мысль устойчива в сознании русских писателей: после современников Пушкина, подводивших первые итоги деятельности великого поэта, ее будет развивать в знаменитой Пушкинской речи Ф.Достоевский; В.Соловьев и вместе с ним многие деятели Серебряного века назовут Пушкина началом всех начал в русской литературе. Последним по времени присоединит свой голос к голосу Брюсова А.Белый; в упоминавшейся лекции «Пушкин и мы» он скажет, что наш поэт умел ощущать в своем Я человечество, что он, будучи и оставаясь всецело русским, умел перевоплощаться в гения иных народов. Брюсов, как всегда, емок и изящен в выражении основополагающей мысли: «Из отзывов Пушкина, рассеянных в его стихах и заметках, можно составить достаточно подробную "Историю всеобщей литературы", – <...> которая представила бы нам отзывы Пушкина о писателях всех стран и эпох» (VII, с.165). Одно только перечисление пушкинских корреспондентов. то есть тех, с кем различима творческая перекличка Пушкина, кто оказал, по мысли Брюсова, влияние на великого русского поэта, впечатляет: Древний восток, антика, средние века, новый восток, Франция, Англия, Испания, Шотландия, Германия, а в пределах России (конечно, современной Пушкину) – Украина, Урал, Польша, Литва, Дон, Бессарабия... В числе мест, творчески «связанных» таким образом с Пушкиным, Брюсов называет и Кавказ, видимо, подразумевая Армению. (См.: VII, с.170­171). И Брюсову можно верить – он всё проверил сам.

В пределах национальной русской литературы обновление, а во многом и создание, начальный импульс Пушкина, считает Брюсов, заметны во всем - во всех областях, родах, во всех основных жанрах - он пересоздал язык, лирику, стих, драму, повесть, роман, новеллу. Да что там жанры! Пушкин воплощал в себе целые литературные школы; Брюсов находит в пушкинских созданиях черты и признаки стилистической манеры псевдоклассицизма, легкой французской лирики, лженародности, сентиментализма, романтизма, а затем всё явленное впоследствии в отечественной словесности, всё выросшее из Пушкина – реализм, народничество, славянофильство, натурализм, декаденты и символисты (!?), импрессионизм, футуризм (!?). (Любопытно: в этой всеохватности Брюсов сознательно не упоминает акмеистов, которые, казалось бы, ближе других в своих эстетических установках подходили к Пушкину; но Брюсов первым из литературных критиков назвал акмеизм мнимой школой, указал на его призрачные знамена и потому не включал акмеизм в число значимых явлений русской литературы). Не во всем, разумеется, можно согласиться с категоричностью Брюсова, но основной пафос его работ, перекликающийся со знаменитой константой А.Григорьева «Пушкин – наше всё!», убедителен и еще больше укрепляет тех историков русской литературы, кто всю её классику выводит из Пушкина.

М.Л. АЙВАЗЯН





оставить комментарий
страница2/11
Дата02.12.2011
Размер0,57 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11
хорошо
  1
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

наверх