Леви В. Л. Л42 Нестандартный ребенок. 3-е изд icon

Леви В. Л. Л42 Нестандартный ребенок. 3-е изд



Смотрите также:
Леви-Брюль Л
Художник Д. Агапитов Лейнстер М. Л42 Колониальная служба: Повести, рассказы: Пер с англ. / М...
1 Человек и культура...
Яначинал эту книгу как психологическое пособие для родителей и сперва назвал «Нестандартный...
Яначинал эту книгу как психологическое пособие для родителей и сперва назвал «Нестандартный...
Книга рабби Леви Ицхака из Бердичева «Кдушат Леви»...
Л. Леви-Брюль
Леви К. Г., Аржанникова А. В., Буддо В. Ю. и др. Современная геодинамика байкальского рифта...
Редактор П. Суворова Бредемайер К...
Редактор П. Суворова Бредемайер К...
"Так вот, меня уже везли в лагерь уничтожения, но мне удалось бежать. Это было чудо "...
К истории вопроса...



страницы:   1   2   3   4   5   6   7   8
скачать

Текст взят с психологического сайта http://www.myword.ru

Владимир Леви




Издание 3-е

Издательство „Знание'' Москва 1989

ББК 74.00 Л42

Автор: В. Л. ЛЕВИ — врач, психолог, писатель, его перу принадлежат книги «Охота за мыслью», «Я и мы», «Ис­кусство быть собой», «Искусство быть другим», «Разговор в письмах», «Везет же людям», «Цвет судьбы».

В оформление включены рисунки автора.

Леви В. Л.

Л42 Нестандартный ребенок.— 3-е изд.— М.: Зна­ние, 1989.— 256 с.

90 к. 250 000 экз.

Эта книга объединяет в себе свойства учебника и романа, она о детях и не только о детях.

Ребенок как человек и человек как ребенок- общение старшего с младшим; дети, не похожие на других; интимное воспитание; искусство внушения...

Для семьи, для родителей и учителей, для всех — книга о Человеке. О понимании и любви.

„ 4303000000—019 „_,. _. л.

Л 073(02)-89 2"89 ББК 74-00

ISBN 5-07-000055-1

© Издательство «Знание», 1983 г. (С) Издательство «Знание»,, 1988 г. (£) Издательство «Знание», 1989 г.

ВЗРОСЛЫМ ТРЕТЬЕГО ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ Предисловие ко второму изданию

В момент, когда я пишу эти строки, до третьего тысячелетия нашей эры осталось двенадцать лет.

Это всего лишь тот средний срок, за который пси­хика ребенка созревает настолько, чтобы быть готовой начать осознанное самовоспитание.

Хочу сказать спасибо всем, кто помог «Нестандарт­ному ребенку» подрасти и измениться. Соавторов не перечесть, и прежде всех это дети.

Со времени первого издания успело произойти мно­го долгожданного неожиданного. Двигатель будущего набрал обороты. В духовной атмосфере нашей жиз­ни произошло больше перемен, чем за все годы, про­житые автором этих строк.

Но жизнь стала сложнее и будет еще сложнее. Мно­жатся проблемы, которые мы не успеваем осознавать.

Кто реально представляет себе мир, в котором ока­жутся через двенадцать лет родившиеся сегодня?

Мы уже живем в этом мире. Третье тысячелетие уже растет, развивается, требует забот, плачет, сме­ется, дерется, болеет...

Самое главное, чтобы оно состоялось.



^ ЗАПИСКИ НА РЕЦЕПТУРНЫХ

БЛАНКАХ



Зачем нужно детство

Единственная моя ошибка, что подозреваю родителей в способ­ности логично мыслить.

Януш Ко р ча к*

Здравствуйте, Дмитрий Сергеевич, моя подруга Галка и я учимся в 7-м классе, си-дим на одной парте. Я тоже Галка. Учимся не так уж плохо, но и не так хорошо, как могли бы.

Вчера мы в первый раз в жизни задумались и спросили друг дружку, почему нам не хочется учиться. Я сказала: «Я бы, может, и захотела, если б знала, что дальше будет. Мама все мне твердит в упрек, что была отличницей и много читала. (Она и сейчас любит читать, только вре­мени не хватает.) А работает в какой-то конто­ре, денег мало, болеет много. Жить ей не нра­вится, жить не умеет, сама говорит. Зачем было отлично учиться, а теперь заставлять меня? Не понимаю».

Галка сказала: «Да взрослые вообще глупые, ты что, не поняла еще? Хотят, чтобы и мы были такими же. Мы и будем такими же. Вот уви­дишь». Я говорю: «А я не хочу. Я не буду». —• «Ха-ха. Заставят».—«Никто меня не заставит».—' «Ха-ха. Ты уже итак дура порядочная».—«А ты?» — «И я тоже. Только я уже понимаю, что я дура, а ты еще нет. Скоро и ты поймешь».

* Все эпиграфы к этой книге взяты из произведений Януша Корчака, великого детского врача, педагога, писателя.

Разругались. А сейчас я думаю, что Галка права. Маленькой я была наивной, но ум свой какой-то у меня был, точно помню. А сейчас по­глупела, правда. Это оттого, что всю жизнь ста­ралась быть хорошей, а что такое ум, не поняла. Потому что жить меня заставляют чужим умом, а не своим.

Теперь я знаю, что взрослые не умнее детей, они только взрослее.

Скажите, пожалуйста, можно ли поумнеть?

Здравствуй, Галка,

есть от чего в жизни поглупеть, в этом вы с Галкой правы. А можно ли поумнеть (и нужно ли), над этим всю жизнь ломаю голову. И всегда, всегда кажется, что задумался первый раз в жизни.

Хорошо учиться, по-моему, ие обязательно, но ес­ли не вредит здоровью, то почему бы и нет?.. Что ме­нее глупо — учиться хорошо, учиться плохо, вообще не учиться?.. Приходится выбирать какую-то из глу­постей и считать эту глупость своим умом. И вообще, ум кажется мне разнообразием глупостей.

Короче, давай пытаться умнеть дальше вместе, до­говорились?..

Позвольте представить заново: Кстонов Дмитрий Сергеевич, мой коллега. Занимается индивидуальной и групповой психотерапией, ведет клуб психологичес­кой взаимопомощи, который посещаю и я. За время нашего содружества несколько помолодел. Возможно, одна из причин того — омоложение состава пациентов.

Прикинули как-то в цифрах. Получилось, что, ког­да мы начинали, ребенком оказывался приблизитель­но каждый пятый из принимаемых. Теперь — пример­но каждый второй.

Та же тенденция, замечу от себя, и в читательской корреспонденции. В каждом втором-третьем письме чьи-нибудь мама или папа бьют тревогу, не такое рас­тет дитя, что-нибудь да не так... Дети тоже читают и тоже пишут жалобы на родителей.

У меня дома, за чашкой чая, Д. С. рассказывал: — Как рождаются дети, я узнал в семь с полови­ной лет от одного образованного друга. А вот как сам появился на свет — интересно ведь! — мама моя решилась мне рассказать, только когда я уже начал

изучать акушерство. Мог и не появиться, чуть было не опоздал... Лежала в отчаянии: давно изошли воды, меня окружавшие, а я все еще решал гамлетовский вопрос и, наверное, не решил бы, не подоспей опытная акушерка. «А ну-ка, милочка, давай рожать будем».— «Живой?» — «Не задавай вопросов, рожай. Тужься... Ну, еще немножко...» Решили секунды. Меня вытащи­ли в состоянии белой асфиксии, то есть при последнем издыхании, схватили за ноги, перевернули вниз го­ловой, немилосердно отшлепали — тогда только раз­дался крик, нет, жалобное кряхтенье. Потом раскри­чался...

Человек так мало знает о человеке, что удивитель­но, как он все-таки умудряется быть человеком.

Всякий ли медик ответит, когда ребенок начинает ходить? Один студент из нашей группы, помнится, ска­зал на экзамене: «Маленькие дети ползают на четве­реньках, их носят на руках и возят в колясках. Потом отдают в детский сад, и там они начинают передви­гаться на нижних конечностях». — «А вы сами когда пошли, молодой человек, случайно не помните?» — спросил экзаменатор, седой доцент, инвалид войны, на протезах. «Я сразу поехал. На велосипеде. У меня ро­дители спортсмены». — «Великолепно. А Илья Муро­мец?» — «Илья Муромец?.. Нам на лекциях не гово­рили». — «Стыдно, молодой человек, школьные сведе­ния. Илья Муромец пошел в тридцать три года, за­тяжные последствия полиомиелита. Идите, двойка».

Через год этот студент стал папашей.

Из дневника Д. С.

— Дмитрий Сергеич, ну хоть на минутку. Дарья хочет вас видеть.

— Я не педиатр, Машенька. В сосунках мало что понимаю.

— А ей и не нужно, чтобы вы понимали...

В автобусной толкотне вспомнились два случая, когда после таких же, казалось, бесцельных в-изитов у молодых мам вновь появлялось исчезнувшее молоко.

— Так-с, понятно... Ярко выраженная представи­тельница...

— А соску давать надо, когда орет?

— Папе обязательно. А малышке... Обман природы? Потом потребуются другие?..

— А зачем ногу в рот тянет?

— Упражнение вроде йоги, самопознание.

— Невозможно представить, что я тоже была та­кой... Млекопитаю-щейся... И вы?

...Этот первый год, эти несколько пеленочных ме­сяцев кажутся вечностью. Так будет всегда: купать, стирать, пеленать, вставать ночью, болезни, диатезы, бутылочки — бесконечно!..

И вдруг — встал и пошел, пошел... «Гу, а-гу» — и заговорил!..

Эти первые пять — семь лет, кажется, никогда не кончатся: маленький, все еще маленький, совсем глу­пый, забавный, но сколько нервов, сколько терпения... Детский сад, ои всегда будет ходить в этот детский сад, дошкольник, он всегда был и будет только до­школьником. И болеет, опять болеет...

Эти школьные годы сначала тоже страшно медли­тельны: первый, второй, третий, седьмой... Все равно маленький, «се равно глупый и неумелый, беспомощ­ный, не соображает...

И вдруг: глядит сверху вниз, разговаривает тоном умственного превосходства.

Отчаянный рывок жизни, непостижимое ускорение.

Врасплох, все врасплох! Успеваем стареть, но не успеваем взрослеть. Кто же внушал нам эту детскую мысль, будто к жизни можно успеть подготовиться?

Из вечности в вечность. Что происходит с нами в полком жизненном цикле, хорошо видится в сопостав­лении возрастных разниц. Сравним бегло. За девять утробных месяцев успеваем пробежать путь развития, равноценный миллиарду лет эволюции.

Разница в год между новорожденным и годо­валым безмерна, кажется, что это создания по мень­шей мере из разных эпох. Двухлетний и годовалый —-тоже еще совершенно различные существа, трудно представить, что это практически ровесники. Двух- и трехлетний уже гораздо ближе друг к другу, но все-таки если один еще полуобезьянка, то другой уже приближается к первобытному дикарю. Та же разница делается почти незаметной между четырех- и пятилет­ним, пяти- и шести-, опять ощущается между шестью и семью или семью и восьмью, опять скоро сглажива­ется, чтобы снова дать о себе знать у мальчиков с 13 до 17, у девочек — с 11 до 15, и окончательно уравнивается где-то у порога двадцатилетия.

Разница в десять лет. О и 10, 1 и 11—раз­ные вселенные, другого сравнения не подберещь. 10 и 20 — разнопланетные цивилизации. 20 и 30 — разные страны. 30 и 40—уже соседи, хотя один может пола­гать, что другой находится за линией горизонта. 40 и 50 — мужчины почти ровесники, между женщинами пролегает климактерический перевал. 50 и 60 — кто кого старше, уже вопрос. Семидесятилетний может оказаться моложе.

Так, стартуя в разное время, мы пораньше или по­позже догоняем друг друга.

Перелет из вечности в вечность. На пути этом мы превращаемся в существа, похожие на себя прежних меньше, чем бабочки на гусениц, чем деревья на се­мена. Перевоплощения, не охватимые памятью, не умещающиеся в сознании.

Таинственное Что-то, меняющее облики, — душа человеческая — «Я» в полном объеме...

ВЫЖИТЬ — СБЫТЬСЯ — поход в Зачем-то...

Наука доказывает, что мой прадедушка в степени «эн» молился деревьям — могу поверить, ибо и сам в детстве доверял личные тайны знакомым соснам. Нау­ка подозревает, что он к тому же еще и был людое­дом, в это верить не хочется. Трудно представить, что прабабушка Игрек жила на деревьях и имела боль­шой волосатый хвост, что прадедушка Икс был морс­кой рыбой и дышал жабрами...

Зачем нужно детство?

Великий поход в Зачем-то — великий Возврат.

Как прибойная волна, жизнь снова,и снова отка­тывается вспять, к изначальности, повторяется, но по-другому... В цветах, почках и семенах прячутся пер-воистоки: жизнь происходит, жизнь не перестает на­чинаться. В мире есть детство, потому что Земля обо­рачивается вокруг Солнца, потоку что есть времена года, приливы, отливы. Детство повторит все, но по-другому. Каждое семечко, каждая икринка несет в себе книгу Эволюции. И когда в молниеподобном разряде устремляются к встрече две половинки человеческого существа — выжить, сбыться, — повторяется тот самый первый вселенский миг зарождения жизни, повторя­ется, но по-другому...

О великом Возврате говорят нам и кисть художни­ка, и рифма, и музыка, о великом Возврате — все пес­ни любви.

8

Мало кто отдает себе отчет, что всякий раз, засы­пая, возвращается в глубокое младенчество и еще дальше — в эмбриональность, за грань рождения. Наши сновидения, с мышечными подергиваниями и движениями глаз, с изменением биотоков, — не что иное, как продолжение той таинственной внутриутроб­ной гимнастики, которая с некоторой поры начинает ощущаться матерью как шевеление. Возврат в то свя­щенно-беспомощное состояние, когда мы были еще ближе к растениям, чем к животным...

Утомление, болезнь, травма — все жизненные кри­зисы, физические и духовные, возвращают нас к нашим корням и лонам...

Соединение времен — великое и страшное чудо жизни. Вчерашнее принимает облик сегодняшнего, са­мое древнее становится самым юным. Половые клет­ки, средоточие прожитого — средоточие будущего, са­мое молодое, что есть в организме. Выход из материн­ского чрева эволюционно равнозначен выходу наших предков из моря на сушу; каждый новорожденный — первооткрыватель земновоздушной эры, предкосмичес-кий пионер. Миллиард лет позади—и вот первый крик...

Сколько я видел вас?.. Скольких старался понять, пытался лечить? Со сколькими подружился?

Давно сбился со счета. Никогда не умел писать ис­тории болезни — все выходит вранье какое-то. («Исто­рии болезни пишутся для прокурора» — как напоми­нал мне коллега Н.) Другое дело — записывать для себя, живое. Из торопливых заметок выбегают внезап­но повести, вырастают романы — никакой выдумки не требуется, если на месте глаза и уши.

Иногда кажется, что всю жизнь помогаю одному-единственному ребенку, в неисчислимых ликах.

Может быть, это всего лишь я сам?..

^ КАК ВАЖНО УМЕТЬ ГИПНОТИЗИРОВАТЬ

— Головешка, а вон твой папец!

Инженер Вольдемар Игнатьевич Головешкин по­всюду появляется не иначе как с рюкзаком. С рюкза­ком на работу. В театр тоже с рюкзаком — заядлый турист. Уже чего-то за спиной не хватает, если без рюкзака, и руки всегда свободные для текущих дел.

Все это бы ничего — и жена приспособилась, рюк­зак так рюкзак, кому мешает рюкзак?..

Только вот сын Вольдемара Игнатьевича, шести­классник Валера Головешкин, с рюкзаком по примеру папы ходить никак не желает.

И стесняется своего папы, когда, например, он является с рюкзаком в школу, на родительский актив,

— Головешка, а чего твой папец с рюкзаком? Он турист, да? Или интурист? — любопытствует Редискин, въедливый приставала.

— Альпинист,—бурчит Головешкин, краснея. И тут же понимает, что зря он спорол эту ерунду.

— Уй-я, альпини-ист! Иди врать-то! Альпинисты в горах живут.

— На Эверест ходит. Килимандж-ж-жаро, — меч­тательно комментирует классный конферансье Славка Бубенцов. — Пр-рошу записываться на экскурсию.

Все. Килиманджаро. Головешкин мало что всегда был Головешкой, теперь еще и Килиманджаро, отны­не и вовеки веков! Килиманджаро — хвост поджало... А через неделю уже пришлось ему стать просто Килькой.

Головешкин Валера не силен и не слаб, не умен и не глуп. Особых склонностей не имеет, техникой ин­тересуется, но не очень. Серенький, неприметный, ти­хий. Он и хочет этого — быть просто как все, не выде­ляться, потому что стоит лишь высунуться, на тебя обязательно обращают внимание, а он этого страшно стесняется, до боли в животе.

В детском саду немного заикался, потом прошло...

— Килька, а твой опять с рюкзаком. Опять на Ересвет собрался? Или на тот свет?

Ну так вот же тебе, наконец, получай, редиска поганая!

Растащили. Редискин против Головешкина сам по себе фитюлька, но зато у него оказалось двое прияте­лей из восьмого, такие вот лбы...

Идет следствие по поводу изрезанного в клочки рюкзака, останки которого обнаружены уборщицей Марьей Федотовной на соседней помойке.

— Ты меня ненавидишь,— тихо и проникновенно говорит Вольдемар Игнатьевич, неотрывно глядя сыну прямо в глаза. — Я знаю, ты меня ненавидишь. Ты уже давно меня ненавидишь. Ты всегда портишь самые нужные мои вещи. Ты расплавил мои запонки на га­зовой горелке. Это ненависть, самая настоящая нена­висть. А что ты сделал с электробритвой? Вывинтил мотор для своей... к-кенгуровины!.. (Так Валера наз-

10

вал неудавшуюся модель лунохода.) Теперь ты унич­тожил мой рюкзак. Т-такой рюкзак стоит шестьдесят рублей. Ты меня ненавидишь... Ты ненавидишь... (Те­лесные наказания он принципиально не применяет.) «Гипнотизирует,— с тоской понимает Головешкин, не в силах отвести взгляда. — Гипнотизирует... Как удав из мультфильма... Вот только что не ненавидел еще... нисколечко... А теперь... Уже... Не... На... Ви...»

— НЕНАВИ-И-ЖУ!!! — вдруг кто-то истошно вы­крикивает из него, совершенно без его воли. — Дд-а-а-а!!! Ненави-и-ижу!!! И рюкзак твой!! Ненавиж-ж-жууу!!! И за... И бри... И Килиманджа-жж... Не-нави!.. Нена... Не-на-на...

Лечить Валеру привела мать. Жалобы: сильный тик и заикание, особенно в присутствии взрослых муж­чин. Нежелание учиться, невнимательность, непослу­шание...

Не требовалось большой проницательности, чтобы догадаться, что Валера и меня готов с ходу причислить к разряду Отцов, Ведущих Следствие, ведь детское восприятие работает обобщенно, да и не только детское...

Нет-нет, никакого гипноза. Три первых сеанса пси­хотерапии представляли собой матч-турнир в настоль­ный хоккей, где мне удалось проиграть с общим счетом 118:108 — учитывая высокую квалификацию партнера, довольно почетно. Потом серия остросюжетных роле­вых игр с участием еще нескольких ребят, каждый по своему поводу... Я играл тоже, был мальчиком, обезья­ной, собакой, подопытным кроликом, роботом, а он всегда только человеком и только взрослым, самостоя­тельным, сильным. Был и альпинистом, поднимался на снежные вершины, без всякого рюкзака...

Играючи, косвенно и раскрутилась постепенно вся эта история.

Новый оранжевый рюкзак Вольдемар Игнатьевич купил себе в следующую получку. С ним и явился ко мне в диспансер, прямо с работы, пешком, спортивный, подтянутый.

— Спасибо, доктор, за вашу п-помощь, заикаться стал меньше Валерка, вроде и с уроками п-получше. Я тоже заикался в детстве, собака испугала, потом п-прошло, только когда волнуйэсь... Спасибо вам. Толь­ко вот что делать? Эгоист растет, т-тунеядец. Не знает цены труду, вещи п-портит, ни с чем не считается. Вчера телефон расковырял, теперь не работает, им-

11

портный аппарат. Спрашиваю: «Зачем?» Молчит. «Ты что,— спрашиваю,— хотел узнать, откуда звон?» А он: «Я и так знаю». Ну что делать с ним? Избаловали с п-пеленок, вот и все нервы отсюда. Наказывать нель­зя, а как воздействовать? П-подскажите.

— Вы преувеличиваете мои возможности, Вольде­мар Игнатьевич. Мое дело лечить. Ваше дело воспиты­вать, а мое лечить...

— Вы п-психолог, умеете гипнотизировать. Я читал, гипноз п-применяют в школах, рисовать учат, овладе­вать... Отличная вещь. Если бы немного...

— Если вас интересует гипноз как средство вос­питания сознательной личности, а заодно и сохранения имущества, то п-проблема неразрешима. Я, между прочим, тоже в детстве немного страдал... Знаете что? Вот этот ваш рюкзак, отличная вещь... Вы бы не могли с ним расстаться?

— К-как расстаться? А, в раздевалку? Я сейчас...

— Нет, нет, вы не так поняли. Оставьте его здесь. Мне в аренду, по-дружески, под расписку... На полго­да, не меньше.

(Этот случай в ряду прочих послужил поводом для бесед о детской внушаемости.)

ЗНАЮ, ЧТО НЕ ЗНАЮ

— Подождите, одну секунду, забыл сказать... СДЕ­ЛАЙТЕ ПОПРАВКУ НА ТО, ЧТО Я НЕ ГОСПОДЬ БОГ. Я понятно выразился?..

Момент, сбивающий с толку. В энном проценте случаев, давая совет, желаю, чтобы меня не послу­шались.

Три недели назад мать одиннадцатилетнего Гри­ши Д. пришла посоветоваться, отправлять ли сына на лето в пионерлагерь. Лагерь с неплохой репутацией, обычного типа. А мальчик не очень обычный: потолще других и расходящееся косоглазие, за что получил прозвище Арзамас («Один глаз на вас, другой в Ар­замас»).

Одно время и ногти грыз, и чуть что — истерики...

Основное страдание: человекобоязнь. Не умеет и не любит общаться. Притом обожает животных, непло­хо учится, многое понимает не по возрасту глубоко. И все-таки с двумя товарищами находит общий язык,

12

только вот не со всеми... Да и разве со всеми можно? «Один на вас, другой в Арзамас...»

Но в жизни-то надо привыкать — пусть не дружить, но жить и как-то общаться... Чем раньше, тем лучше.

Так я подумал (да и сейчас так же думаю) и, при­няв во внимание, что за последний год Гриша окреп и физически и морально, адаптировался в моей игровой группе, уже и в секции вольной борьбы начал зани­маться, решительно посоветовал:

— Отправляйте.

Гляжу, мама расстроилась. Видимо, она хотела другого совета.

— Понимаете... Он... Прямо не говорит... Боится он лагеря.

— Боится, понятно. А все-таки отправляйте. По­ра, пусть привыкает.

— Доктор, мне так его... В школе, сами знаете, мало радости. Отец тоже не понимает... Я уж стара­юсь... Внушаю, что он будет чемпионом, самым...

— Не перестарайтесь, мой вам совет. Приготовите к райским кущам, а жизнь... (Увы, сбывшееся проро­чество.)

— Да, но ведь он уже... Детство кончается, как же без веры в лучшее. Что же, сызмальства подрезать крылышки?

— Наоборот, укрепляйте. Для этого и приходится выталкивать из гнезда.

Вытолкнули.

Сегодня узнал обо всем в подробностях.

Из лагеря он сбежал на восьмые сутки. Не понра­вился вожатому, не понравился всем или только дво­им-троим... Два дня пропадал без вести — заплутался где-то, ночевал на автобусной остановке. Когда вер­нулся, грязный, измотанный, на себя не похожий, был тут же выпорот отцом и заболел воспалением легких.

Три года лечения насмарку.

— Вы все правильно советовали, доктор, но так нехорошо вышло.

— Да, я советовал правильно, но лучше бы я дал неверный совет. Я поддался гипнозу своего опыта и пренебрег вашей интуицией; я прав в девяти случаях из десяти или в девяноста из ста— а вы правы в сво­ем. Теперь я опять знаю, что ничего не знаю.

Ничего этого я не сказал...

13

^ ПОДОЖДИ, КРАСНЫЙ СВЕТ

Вчера вечером, выходя из диспансера, встретил Ксюшу С. Вел ее с пяти лет до одиннадцати — некото­рые странности, постепенно смягчившиеся. (Мать ле­чилась у меня тоже.)

Года три не появлялась. Бывший бесцветный воро­бышек оказался натуральной блондинкой, с меня ростом.

— Здрасте.

— Ксюша?.. Привет. Кстати, сколько сейчас... Мои стали.

— Двадцать две девятого.

— Попробовать подзавести... А где предки?

— Дома. Опять дерутся из-за моего воспитания.

— А что же не разняла?

— Надоело.

— Понятно. Ну пошли, проводишь? Мне в мага­зин. Ты сюда случайно забрела?

— Угу.

— Подожди, красный свет... А помнишь, кукла у( тебя была... Танька, кажется?

— Сонька.

— Мы еще воевали, чтобы тебе в школу ее раз­решили...

— Я и сейчас еще. Иногда...

— Жива, значит, старушка. Заслуженная артистка.

— Уже без рук, с одной ногой только. И почернела. Я ее крашу... Хной.

Плачет.

— Ксюша. Ну расскажи.

— Ничего... Ничего не понимаю... Школу прогули­ваю... Не могу... Развелись, а все равно еще хуже, ни­когда не разъедутся... Каждый день лаются. Мама кричит, что положит в больницу или сама ляжет. Папа сказал, что я расту... таким словом прямо и сказал, а у меня один Сашка, они его и не видели... Мы с ним только в лагере, и не целовались, и ничего... Только письмо одно написал и звонил два раза, один раз папа подошел, а другой мама, и не позвала... А другие звон­ки — парни какие-то и девчонки, доводят... Один раз отец подошел, а они: «Ваша Ксения... в воскресенье». Трубку бросил, смотрел страшно, а потом как заорет. И слово это самое повторил... И ударить хотел... А в другой раз сама подошла, и как закричит кто-то: «Ча-а-ай-ник!» — и трубку повесили. Я знаю, это Ар-

14

химов, из нашего дома, ему уже восемнадцать, он мне два раза уже... Один раз из лифта не выпускал. «Ты, сказал, уже раскупоренная бутылочка, по тебе вид­но...» А что видно?! Что? Что?

— Ну, Ксюша... Ну ты же знаешь. Это же все ерун­да, Ксюша, это все чушь собачья. Ты взрослая, все понимаешь... Архимов этот дурак, скотина. А папа... он просто устал. И мама нездоровая, ты понимаешь.,. Ты уже красивая стала, Ксюша.

— Собаку так и не завели... В больницу...

— Никакой не будет больницы, я тебе обещаю. А в школу ты ходить можешь. А папу с мамой мы успо­коим, помирим, вразумим как-нибудь... Хоть сейчас, хочешь? Зайдем?..

— Лучше потом... Вам в магазин... Лучше я с ва­ми, вам в продуктовый, да?

Весь дальнейший наш разговор шел главным обра* зом об артистах современного кино и о знаменитом певце... Пока подошла очередь за кефиром, меня ус­пели порядочно просветить.

— Я им напишу две записочки, каждому персо­нально, ладно?.. Приглашения... Вот черт, опять ни одной бумажки... На рецептурных бланках, сойдет?.. Так... Это маме... А это папе.

— Лучше в почтовый ящик. Поправила волосы взрослым жестом.

Из-за моего воспитания тоже велись сражения, не­которые я наблюдал. Это смахивало на то, как если бы хирурги на операции, не поделив кишку или кусок сердца, поссорились, забыли о больном и начали ты­кать друг в друга скальпелями. Больной меж тем, быстренько собрав внутренности, спрыгивал с опера­ционного стола погонять в футбол...

^ «Я — САНГВИНИК»

...Пока Д. С. ведет прием, разгребаю письма.

«Здравствуйте, В. Л. пишу вам как психиато-ру и публецисту...»

Приходится наводить орфографическую косметику. Попытаемся сохранить хотя бы кое-что из стилистики. «...Для начала я должен описать кратко свою жизнь, чтобы понять свою существенность.

По характеру я — сангвиник. Мне говорят, что у меня есть талант, который я хороню за*

15

живо, но суть дела не в этом. Сначала об обста­новке...

Мать у меня женщина тихая, и если бы не порок сердца да ссоры с отцом из-за всякой ерунды, она бы не расстроила нервы... Я с дет­ских лет был довольно правдивым и честным. За первые семь лет только два раза подрался. Один раз мне исцарапали лицо, это ерунда, я тоже не остался в долгу, хотя ревел от злости на себя. Но второй случай... Лица того мальчишки не пом­ню, но помню горку, крик, кровь на лбу... Помню, как он дразнил меня и валял, доведя до крите­рия злобы. Помню бегущую фигуру в свитере и штанах... Он остановился около горки, и в этот миг на глаза мне попалась гармошка, вернее, ее обломок, и я швырнул им в него. Меня ругала воспитательница, била по губам за то, что я наз­вал ее дурой. Била она меня и раньше. После этого случая я презирал ее.

Пошел в школу... Прошло два года, и нача­лась полоса неудач. Я попался на воровстве, да-да. Случилось это так. Я пошел за молоком, взяв бидон и сумку. Разливного молока не было, я взял бутылочное и вылил в бидон, а бутылки по­ложил в сумку. Подошел к кассе. Кассир-контро­лер спросила, что у меня в бидоне. Я ответил, что молоко, она меня отпустила, но спохватив­шись, остановила. Посмотрела в сумку и увидела бутылки. Не знаю почему, я сказал, что купил в другом магазине... Возможно, потому, что мечтал объесться мороженым, а возможно, потому, что она сказала, что я вор, я пытался защититься...

С этого-дня отношения в семье изменились. Меня стали бить. Били жестоко, но я все равно делал все наперекор, воровал деньги из шкафа, пряники, пирожные в магазинах. Перешел в дру­гую школу. Здесь вот и началось. Все беды — игра на деньги...

Я дружил с одной девчонкой, но дружбу она выжгла в сердце моем раскаленным кинжалом. Началось это так: мы играли на улице, и она ударила меня резиновыми прыгалками, когда я сказал, что она не поборет меня. Я хотел ударить ее, но что-то меня остановило, не смог... Обозвала меня дураком и ушла. Дома отец сказал, что я

16

сам виноват. Мост, соединявший меня с ним, рас­кололся. Я потерял Веру в него... Позже, играя с той же девчонкой, я случайно ее ударил. При­бежала ее мать, крича, что у нее синяк, чуть не до крови. Меня жестоко избили. А на другой день она заявила, что ей ни капли не было больно... В тот день термоядерным взрывом уничтожены мосты между мной и моими родителями. Между нами теперь каменная пропасть, голые скалы!!!

Дела в школе обстояли еще хуже. Не знаю, за что меня били. Из меня сделали козла отпу­щения, это продолжалось 6 лет... Хотел уехать на север сплавлять лес. Трудно, знаю!.. В комиссии по делам несовершеннолетних мне сказали, что все устроится. А через два дня пришли к нам домой из горисполкома и спросили, почему у не­пьющих родителей такой сын, не глупбй ли я...

После нового года со мной случилось то, что должно было случиться. Из меня снова хотят сделать козла отпущения, но я уже никого и ни­чего не боюсь. Теперь если я стану драться, то я убью того, с кем буду драться. Он будет бить меня не один, но что-то говорит мне, что я его убью, мой организм и подсознание знают об этом. Не хожу в школу 10 дней. Не боюсь убийства, нет! Я боюсь другого: испачкать руки об эту мразь. Нет, я не сумасшедший, я никогда не бо-лел ни одним психическим заболеванием. Я санг­виник.

Думал сходить к невропатологу, но вряд ли он поймет, да, не поймет. Меня не понимают многие хорошие люди...

Сижу и думаю: печка прогорела. И тут же ответ: ну и черт с ней, жизнь горит... ВЫ ДОЛЖ­НЫ ПОНЯТЬ».

^ МАЛЫЙ И БОЛЬШОЙ МИР

(перевод с детского)

Помните ли?

Сперва эта кроватка была слишком просторной, потом как раз, потом тесной, потом ненужной.

Но расставаться жалко...

И комната, и коридор были громадными, полными чудес и угроз, а потом стали маленькими и скучными.

17

И двор, и улица, и эта вечная на ней лужа, когда-то бывшая океаном, и чертополох, и три кустика за пустырем, бывшие джунгли...

Помните ли времена, когда травы еще не было, но зато были травинки, много-много травин, огромных, как деревья, и не похожих одна на другую? И сколько по ним лазало и бродило удивительных существ — такие большие, такие всякие, куда они теперь делись?

Почему все уменьшается до невидимости?

Вот и наш город, бывший вселенной, стал крохот­ным уголком, точкой, вот и мы сами делаемся пылин­ками... Куда все исчезает?

Может быть, мы куда-то летим?

Отлетаем все дальше — от своего мира — от своего уголка — от себя...

...Тьмы, откуда явился, не помню...

Я не был сперва убежден, что ваш мир — это мой мир: слишком много было непонятного, удивительно­го, слишком много всего... Но потом убедился, пове­рил: этот мир — мой, для меня. Он большой, и в нем есть все, что нужно, и многое сверх того. В нем можно жить и смеяться — жить весело, жить прекрасно, жить вечно!

Если бы только не одна штука, называемая «нельзя»...

ЭТОТ МИР НАЗЫВАЛСЯ ДОМОМ. И в нем были вы — большие, близко-далекие, и я верил вам.

Никого не было между нами — мы были одно.

А потом что-то случилось.

Появилось ЧУЖОЕ.

Как и когда — не помню; собака ли, с лаем бро­сившаяся, страшилище в телевизоре или тот большой, белый, схвативший огромными лапищами и полезший зачем-то в рот: «А ну-ка, покажи горлышко!..»

Вы пугали меня им, когда я делал «нельзя», и я стал его ждать, стал бояться. Когда вы уходили, Дом становился чужим: кто-то шевелился за шкафом, ши­пел в уборной...

Прибавилось спокойствия, когда выяснилось, что Дом, мир мой и ваш, может перемещаться, как бы пе­реливаться в Чужое, оставаясь целым и невредимым,— когда, например, мы вместе гуляли или куда-нибудь ехали. С вами возможно все! Чужое уже не страшно, уже полусвое. И когда вы начали оставлять меня в

18

Чужом одного («Ты теперь будешь ходить в детский сад, там такие же мальчики и девочки, как и ты, и никто не плачет»), я плакал, но ждал вас и верил.

Как же долго я думал, что мой Дом — это мир единственный, главный и лучший — Большой Мир! А все Чужое — пускай себе, приложение, постольку по­скольку... Как долго считал вас самыми главными и большими людьми на свете!

Но вы так упорно толкали меня в Чужое, отдавали ему — и Чужого становилось все больше, а вас все меньше.

Когда осваиваешься — ничего страшного, даже без вас. Есть и опасности, зато интересно. Здесь встреча­ли меня большие, как вы, и маленькие, как я, и раз­ные прочие.

Говорили и делали так, как вы, и не так...

Школа моя — тоже Дом: строгий, шумный, серди­тый, веселый, скучный, загадочный, всякий — да, це­лый мир, полусвой, получужой. Среди моих сверстни­ков есть чужие, есть никакие и есть свои. Я с ними как-то пьянею и забываю о вас...

Почему мой Дом с каждым годом становится все теснее, все неудобнее, неуютнее?

Почему вы год от году скучнеете?

Да вот же в чем дело: наш Дом — это вовсе не Большой Мир, это маленький! Только один из мно­жества и не самый лучший...

Вы вовсе ие самые большие, не самые главные. Вы не можете победить то, что больше вас, вам не увидеть невидимого. Вы не можете оградить меня от Чужого ни в школе, ни во дворе, ни даже здесь, дома, вон его сколько лезет, чужого — из окон, из стен, из меня са­мого!.. А у вас все по-прежнему — все то же «нельзя» и «давай-давай»...

Не самые большие — уже перегнал вас, не самые сильные, не самые умные. Это все еще ничего, с этим можно... Но знали бы вы, как больно и страшно мне было в первый раз заподозрить, что вы и не самые лучшие. Конец мира, конец всему... Если мне только так кажется, думал я, то я изверг и недостоин жизни. Если не вы, давшие мне жизнь, лучше всех, то кто же? Если не верить вам, то кому же?..

Значит, полусвой и вы?.. Где же мой мир, мой настоящий Дом?

Где-то там, в Большом Мире?..

19

Но как без вас?

Я еще ничего не знаю и ничего не умею, а Боль­шой Мир требователен и неприступен; все заняты и все занято — в Большой Мир надо еще пробиться, в Большом Мире страшно...

У меня есть друзья, но они будут со мной лишь до той поры, пока не найдут своего Дома, мы в этом не признаемся, но знаем: мы тоже полусвои.

...А вы стали совсем маленькими — невидимыми: потерялись.

Я ищу вас, родные, слышите?.. Ищу вас и себя..,

Чертополох и три кустика за пустырем...





оставить комментарий
страница1/8
Дата02.12.2011
Размер1,51 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы:   1   2   3   4   5   6   7   8
отлично
  1
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх