Зенькович Н. А. ХХ век. Высший генералитет в годы потрясений icon

Зенькович Н. А. ХХ век. Высший генералитет в годы потрясений


Смотрите также:
Зенькович Н. А. ХХ век. Высший генералитет в годы потрясений...
Комплекс учебно-методических материалов рекомендовано Ученым советом Нижегородского...
 "Как  я могу   изменить окружающий мир к  лучшему?"...
С. И. Кормилов доктор филологических наук, профессор...
История русской литературы XX века (20-90-е годы)...
Неоднократно указывалось...
Лекция Философия Нового времени XVII век век великих философских систем...
6 дней и 5 ночей Тур маршруты: Бухара – Самарканд Ташкент...
Учебная программа по истории русской литературы ХХ века (1890-1980-е годы)...
А. Н. Киселев (Составитель) Полководцы и военачальники Великой Отечественной 1...
Курсовая работа...
Хх век – век торжества идей социализма...



Загрузка...
страницы:   1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   51




Николай ЗЕНЬКОВИЧ

ХХ ВЕК. ВЫСШИЙ ГЕНЕРАЛИТЕТ

В ГОДЫ ПОТРЯСЕНИЙ

Москва

«ОЛМА-ПРЕСС»

2004

Зенькович Н. А. ХХ век. Высший генералитет в годы потрясений. — М.: Олма-Пресс, 2004. илл.


Николай Зенькович, автор более 20 книг захватывающих исторических расследований, изданных в серии «Досье», создал уникальное произведение — драматическую хронику «ХХ век. Высший генералитет в годы потрясений».

Расколов в начале века русскую армию на две — Белую и Красную, генералы в итоге погубили русскую государственность и самих себя. В конце века армия, на этот раз Советская, снова раскололась, и снова печальным результатом стала потеря государства. В обоих случаях любимым оружием генералитета были доносы и предательство, лжесвидетельства и клевета.

г.


^ ОБ ЭТОЙ КНИГЕ


Безусловно, упрощением было бы привязывать повторяемость исторических циклов к смене таких магических хронологических дат, как столетия и тем более тысячелетия, но все же, но все же... Есть некая закольцованность в бесконечной череде событий, в кажущемся хаотичном и бессистемном течении времени.

Не случайно мыслящие люди, кому выпадает жить как раз на стыке исторических эпох, глубоко задумываются над этими процессами, пытаясь уловить какие-либо закономерности, обобщить их, сделать полезными для современников и потомков. Вот и сейчас, вступив в третье тысячелетие и в новое столетие, не помешает пристальнее всмотреться в ушедший, ХХ, век.

Для беспристрасного анализа его истории, полной неожиданных зигзагов и головокружительных кульбитов сегодня особенно благоприятная пора. Нет беспощадной цензуры, нет государственной и научной монополии на трактовку тех или иных событий.

В своей новой книжной серии я попытаюсь объективно, без идеологической зашоренности, пройтись по главным вехам ХХ века.

Первая книга из этой серии — перед вами, уважаемые читатели. Она посвящена судьбам высшего генералитета в годы потрясений.

Меня, автора исторического расследования «Маршалы и генсеки», других книг о военной элите, и во время работы над ними, и после их выхода, не давала покоя некая недосказанность. Что-то мешало взглянуть по-новому на генералов Белой армии, не изменивших присяге, и на красных генералов, ей изменивших и перешедших на сторону большевиков. Еще недавно, в начале века, они были товарищами по оружию, и служили в одной армии — русской.

В предлагаемом вашему вниманию труде я попытался преодолеть довлевшие надо мной стереотипы.

Революции всегда давали много блестящих военных карьер. И почти все они, за редким исключением, полны глубочайшего трагизма. Вспомним вознесение и падение знаменитых маршалов Наполеона: кто закончил смертью у стенки, кто нищенским прозябанием в безвестности.

Маршальские звания в СССР были учреждены в 1935 году. Маршальская звезда, видно, родилась в советской стране не в добрый час. Из первых пяти маршалов уцелели к началу Великой Отечественной войны всего двое. Из 41 маршала, удостоенного этого звания за годы существования советской власти, редко кто не испытал опалы, подозрительности.

Увы, маршалов сажали в тюрьму не только при Сталине. Горбачев, произведший в это звание лишь одного военного (Хрущев — девятерых, Брежнев — одиннадцать), через год посадил его в тюремную камеру. Полна драматизма судьба советского генералитета после развала СССР.

А может, они заслуживали этого? Может, высшие военачальники, обладая огромным влиянием в армии, тоже плели закулисные интриги против власти и друга против друга, предавали недавних боевых товарищей?

Пришло время ответить на поставленные выше вопросы правдиво и непредвзято.

Автор

Часть 1

^ ПУТЧ ГЕНЕРАЛА КОРНИЛОВА


На одной из разбросанных по брянским лесам захолустных станций, запруженных мешочниками, в теплушку поезда с большим трудом втиснулся еще один пассажир.

Был он маленького росточка, тщедушный и с невзрачным калмыцким лицом. Мешком сидела солдатская одежонка, по которой видно было, что она немало повидала на своем веку. Грязные, давно не стриженные волосы выдавали их лагерное происхождение.

— Откуда, землячок? — теснясь, полюбопытствовал кто-то.

— Из Румынии, — неохотно ответил солдатик.

— Домой?

— А то куда же? — удивился солдатик.

Больше вопросов ему не задавали. Он не присоединялся к общим разговорам и целыми днями молчал, уставившись в одну точку, думая о чем-то своем.

В кармане у несловоохотливого солдатика лежал документ на имя Лариона Иванова. Гогочущие, сквернословящие, лузгающие семечки фронтовики, оставившие самовольно боевые позиции и несшиеся навстречу неизвестности, представления не имели, что их новый попутчик не беженец из Румынии Ларион Иванов, а его превосходительство генерал от инфантерии Лавр Георгиевич Корнилов, Верховный главнокомандующий русской армией, бежавший из тюрьмы белорусского города Быхова, куда был помещен по распоряжению главы Временного правительства Керенского.


^ Одиозная фигура


Бежавший из тюрьмы с сообщниками в ночь на 19 ноября 1917 года генерал Корнилов, переодетый в форму простого солдата, вышел из вагона на ростовском вокзале 6 декабря. Из Ростова бывший главковерх быстро добрался до Новочеркасска, где его заключили в объятия генералы Деникин, Лукомский, Марков и Романовский. Тоже бежавшие из Быхова, они с немалыми приключениями преодолели громадное расстояние от белорусского Днепра до казачьего Дона. Всех приютил на Дону атаман Каледин. Поддерживая связь с именитыми узниками в Быхове через надежных людей, он сдержал свое слово, обеспечив всем необходимым прибывших.

Спустя некоторое время Корнилов стал главнокомандующим Добровольческой армией, сформированной из остатков русского офицерского корпуса, которым удалось пробраться на Дон. Ехали отовсюду — из Петрограда и Москвы, из Ставки в Могилеве, из деморализованных, отравленных большевистской пропагандой, бунтующих воинских частей. Область Всевеликого войска Донского превращалась в убежище для тех, кто не принял октябрьского переворота большевиков.

Генерал Корнилов становился знаменем сопротивления захватившей власть в обеих столицах горстке авантюристов, посягнувших на тысячелетнюю российскую государственность. Неспроста поэтому в трудах советских историков его имя было синонимом самых черных, самых контрреволюционных сил. До сих пор Корнилов преподносится как реакционный деятель, трухлявым бревном легший на пути всемирного прогресса, посетившего Россию в 1917 году.

Об личности этого русского генерала нет ни одной правдивой строки и в без того скудной библиографии. В энциклопедических справочниках сплошные обвинения и ярлыки: монархист, один из главарей контрреволюционных сил в России в 1917—1918 годах, пытался установить контрреволюционную диктатуру. Энциклопедические издания при тоталитарном режиме носили ярко выраженный директивный характер, представляя собой по сути установочные данные на все исторические фигуры для документалистов и беллетристов. Любой исследователь, упражнялся ли он в области исторической науки или исторического романа, не говоря уже о публицистике, должен был исходить из того, что «корниловщина» — это контрреволюционный мятеж 25 — 31 августа (7 — 13 сентября по новому стилю) 1917 года Верховного главнокомандующего Корнилова, который опирался на крупную буржуазию, контрреволюционную часть офицеров и поддерживался Антантой.

Исчезновение политического режима, с точки зрения которого Корнилов был, пожалуй, самым реакционным деятелем России в 1917 — 1918 годах, привело к естественному изменению утвердившегося за 73 года советской власти взгляда на этого генерала. С нарастающим сочувствием сейчас пишут о нем как о человеке, который в смутное время предпринял отчаянную, но, к сожалению, по ряду причин неудачную попытку стать на пути враждебных России сил.

Сведения о генерале Корнилове крайне скупы и фрагментарны. В советской литературе о нем лишь бранные эпитеты, исключая, правда, шолоховский «Тихий Дон». Но и в великом романе, где мятежный генерал изображен прямым и честным, болеющим за Россию, лишь отдельные эпизоды раскрывают его роль в зарождении белого движения. Полного жизнеописания этого незаурядного человека не существует по сегодняшний день. А между прочим, его биография насыщена многими удивительными событиями.

Начнем с того, что Лавр Георгиевич обладал прекрасным литературным слогом. Свои силы в изящной словесности пробовали многие русские генералы: Краснов, Деникин и другие товарищи Корнилова оставили после себя не только интересные мемуары, но и художественную прозу, в том числе и романы. Кто знает, не погибни Корнилов 13 апреля 1918 года в бою под Екатеринодаром, очутись в эмиграции, как Деникин и Краснов, возможно, он тоже попробовал бы свои силы в крупных жанрах. Писательским даром Лавр Георгиевич обладал, об этом свидетельствуют его рассказы и очерки, которые он публиковал в московских и петербургских журналах чаще всего под псевдонимами.

Главковерх даже баловался стихами, и, что совсем необычно, — на персидском языке. Лавр Георгиевич был разносторонне образованным человеком. В 1898 году в возрасте 28 лет закончил академию Генштаба. Служил военным атташе в Китае. Всерьез подумывал о научном поприще. Обратили на себя внимание его работы по Центральной Азии, по Кашгару. Говоря о колониальной политике Англии, он тонко подметил, что владычица морей не спешит поднять Индию до уровня метрополии. А вот Россия свои национальные окраины именно поднимает. В этом существенная разница между двумя империями. Российская не питается соками присоединенных земель, наоборот, не жалеет для окраин ни средств, ни ресурсов.

Что это именно так, а не иначе, Корнилов убедился, когда молоденьким офицером был направлен служить в Туркестан. Годы, проведенные там, наложили на Корнилова неизгладимый отпечаток. Он научился многим восточным премудростям: знать больше, чем говорить, наблюдательности, умению складывать маленькие разрозненные кусочки в единую мозаику. Качества, без которых профессиональному разведчику не обойтись.

Корнилов был не только разведчиком-аналитиком. В Михайловском военном училище он изучал артиллерийское дело, которое очень полюбил. Льстило, что артиллерийским офицером был Наполеон. Великим французом восхищался откровенно.

Войну 1914 года Корнилов начал командиром бригады на Юго-Западном фронте. Новичком в боевых действиях не был: участвовал в русско-японской войне 1904 — 1905 годов, за что удостоился ордена Святого Георгия четвертой степени. По отзывам командующего фронтом Брусилова, впоследствии перешедшего на сторону красных, Корнилов был очень смелым человеком. Наверное, он решил, как в свое время Наполеон, что другой возможности сделать себе имя не будет. Корнилов никогда не кланялся пулям, всегда был впереди и этим привлекал к себе сердца солдат.

Личную храбрость генерала подавали как стремление завоевать дешевую популярность любой ценой. Не один его сослуживец, переметнувшись к красным и выполняя их социальный заказ, отмечал в мемуарах, что бонапартистские замашки он обнаруживал уже в первую мировую войну.

Самонадеянный и тщеславный, маленький генерал абсолютно не считался ни с чьим мнением. Ему ничего не стоило проигнорировать прямой приказ самого командующего фронтом. Получив под свое начало пехотную дивизию, Корнилов в первом же бою увлекся наступлением и вырвался вперед так далеко, что возникла угроза ее полного окружения. Опьяненный успехом, он не придавал значения предостережениям, что продвижение соседей слева и справа замедлилось, а потом и вовсе остановилось. Маленький генерал с остро обозначенными калмыцкими скулами вел свою дивизию вперед и только вперед — к сверкавшим огням славы, к громким фанфарам победы.

Напрасно вдогонку оторвавшейся дивизии летели распоряжения о немедленном прекращении наступления, занятии обороны и установлении связи с правым и левым флангами. Маленький генерал лишь пренебрежительно фыркал, выслушивая очередного гонца. Не выполнил он и прямого приказа об отходе. Самонадеянность генерала обошлась дорого. Наутро неприятель перешел в контрнаступление. Разгром был полный. Корнилов потерял 28 орудий и много пулеметов. Остатки дивизии удалось спасти, бросив в бой кавалерийскую дивизию.

Взбешенный амбициозностью много мнившего о себе генерала, командующий фронтом Брусилов распорядился отдать Корнилова под суд за невыполнение приказа об отходе, что привело к большим потерям в живой силе и вооружении. Из Петрограда прибыла комиссия для расследования этого чрезвычайного происшествия. Но — о чудо! — Корнилова оправдали. «Высокие покровители защитили своего подопечного!» — в один голос заявляют мемуаристы. Иначе чем объяснить небывалый случай? Объяснение-то было, да уж больно невыгодно его излагать применительно к человеку, объявленному реакционером. Корнилову удалось убедить членов петроградской комиссии в том, что победа была близка, и если бы не медлительность соседей справа и слева, успех был бы достигнут.

Это не единственный случай, когда самолюбивый генерал полагался исключительно на свою интуицию, игнорировал рекомендации и даже прямые приказы командования. И каждый раз болезненная самонадеянность Корнилова приводила к печальным последствиям. В Карпатах, например, он снова слишком увлекся и, сознательно нарушив директиву командования об отходе, попал в окружение. С огромным трудом, оставив большое количество пленных, бросив артиллерию и обозы, ему удалось прорваться к своим.

И снова разбирательство, грозившее судом. И — оправдание, которое мемуаристы объясняют высоким заступничеством.

Третий случай вообще уникальный. Весной 1915 года — очередная конфронтация с командованием. Дивизия Корнилова снова вырывается далеко вперед, путая карты штабистам. Генералу дают приказ на отход, но как он будет смотреть в глаза солдатам, которые прошли столько километров под градом пуль и шрапнели, а теперь вот вынуждены сдавать врагу завоеванные позиции. Корнилов приказ не выполняет, и наутро оказывается в клещах. «Сдался со всей дивизией!» — злорадствуют мемуаристы, осуждая неуправляемого генерала.

В немецком плену Корнилов провел более года. Бежал с третьей попытки, убив конвоира. Перейдя линию фронта, а точнее, переплыв Дунай на бревне, благополучно добрался к своим. Из плена убегали многие, но генералы — никогда. Корнилов был первым. И это в 46 лет! Однако вместо радостных объятий свои встретили судебным разбирательством причин разгрома дивизии и ее пленения. Опальный генерал неожиданно появляется в Могилеве, где располагалась Ставка Верховного главнокомандования, попадает на прием к царю Николаю II, который лично прикрепляет к генеральскому мундиру недавнего пленника орден Святого Георгия третьей степени. Вместо грозившего ему суда со всеми вытекающими последствиями Корнилов получает от Верховного главнокомандующего — Николая II — назначение командиром 25-го стрелкового корпуса. На Юго-Западный фронт, командование которого намеревалось отдать строптивца под трибунал!

Знаки монаршего внимания были расценены как следствие высокого покровительства, которое Корнилов якобы имел при царском дворе. Намеки на могущественных заступников содержатся в ряде воспоминаний, написанных генералами, перешедшими на сторону советской власти. Они из кожи вон лезли, чтобы потрафить новым господам и представить человека, первым выступившего против их революции, в негативном свете. Мол, в военном отношении Корнилов ничем себя не проявил. Наоборот, своим маниакальным бонапартизмом приносил только ущерб, трижды подвергаясь сокрушительному разгрому. И всякий раз его спасали влиятельные лица.

Ну, конечно, генерал от инфантерии и все такое прочее. Аристократия, одним словом, высший свет. Все они одним миром мазаны... Мало кто знает, что никаких высоких покровителей у Корнилова не было, что родился он в семье степного крестьянина-казака, дослужившегося до младшего офицерского чина.


^ Столичные сюрпризы


После отречения царя Николая II генерал Корнилов был назначен главнокомандующим войсками Петроградского военного округа. Четвертого марта 1917 года Лавр Георгиевич сдал 25-й стрелковый корпус и на следующий день прибыл в Петроград.

Это было крупным повышением. Столичный округ — всегда на особом положении у власть имущих, и возглавлять его обычно доверяют надежным, проверенным людям.

Почему выбор Временного правительства, возглавляемого известным земским деятелем князем Львовым, остановился именно на Корнилове? Ведь он, по мнению мемуаристов, никудышный военачальник, не выигравший ни одного боя, а лишь приносивший командованию неприятности своей болезненной амбициозностью. Неужели в русской армии не имелось более заслуженных и опытных генералов, командовавших фронтами? Имелись, и тем не менее выдвинули его, командовавшего всего лишь стрелковым корпусом. Да и то корпус он получил по повелению царя, к тому времени уже свергнутого. Казалось бы, это обстоятельство как раз должно препятствовать возвышению строптивого генерала, которого царь спас от суда своим решительным вмешательством, а тут, наоборот, обласканного тираном генерала перемещают в самое сердце империи.

Нет, новая власть знала, что делала. Это уже потом переметнувшиеся к большевикам царские генералы обмазали черной краской недавнего сослуживца. А тогда, в шестнадцатом — начале семнадцатого года, газеты были переполнены восторженными рассказами о генерале Корнилове — немолодом и заслуженном, предпринявшем три попытки побега из лагеря военнопленных в Германии, последняя из которых оказалась удачной. Корреспонденты часто ездили в 25-й корпус, привозили оттуда восторженные отзывы солдат и офицеров о своем героическом командире. Корнилова в корпусе действительно любили. Он заботился о людях, много делал, чтобы они были вовремя накормлены, строго спрашивал с нерадивых интендантов. Солдаты души в нем не чаяли.

Черной краской был обмазан не только Корнилов. Все генералы, выступившие в той или иной форме против октябрьского переворота, в советское время подверглись историческому остракизму. Если их образы и фигурировали в кино или литературе, то непременно в негативном, карикатурно-уродливом плане, подчеркивавшем враждебность к народу. А между тем многие генералы царской армии были гораздо ближе к народу, чем иные комиссары, присвоившие себе монополию говорить и действовать от имени этого самого народа. Алексеев, Деникин, Краснов, Лукомский, Марков, Крымов были солдатскими сынами, выслужившими генеральские погоны честным ратным трудом. Русский армейский генералитет, неискушенный и простодушный в отличие от гвардейского, стал жертвой изощренных и природных интриганов-политиков, расколовших его надвое.

Корнилов, обладавший умом аналитика-разведчика, пожалуй, одним из первых среди генералов, вышедших из простолюдинов, понял, чем грозит России потеря ее многовекового самодержавия. Спустя год, уже в Новочеркасске, подавленный генерал Алексеев признался бежавшему из Быховской тюрьмы Корнилову, что решение об отречении Николая II, принятое военными, было гибельным. Старик каялся в том, что, будучи начальником штаба Ставки, направлял телеграммы командующим фронтами с предложением присоединиться к требованию об отречении царя от престола, что вместе с командующим Северным фронтом Рузским принимал в Пскове это отречение:

— Хотели всего лишь заменить государя, а вышло, что уронили и разбили древний русский трон. В одни сутки...

Наверное, это любимое занятие русских — наступать на грабли, выставленные на виду. И в 1991 году тоже хотели всего лишь избавиться от бесплодного, раздражавшего донельзя пустой говорильней генсека-президента. И тоже уронили и разбили великую державу, которую собирали по крохам столько лет.

Душевные терзания, вызванные участием в отречении царя от престола, усилились у старого генерала по мере дальнейшего развития событий. Угасали надежды на то, что область Всевеликого войска Донского станет оплотом сопротивления развалу России. Оказалось, что не только национальные окраины, но и казачество заражено сепаратизмом. Атаманы лелеяли мечту зажить отдельно от России, своей небольшой республикой. На собравшихся на Дону офицеров смотрели как на опасных квартирантов, из-за которых можно лишиться своего суверенитета. В конце концов Добровольческая армия вынуждена была покинуть Дон.

Все это произойдет зимой 1918 года, а в марте семнадцатого, возглавив Петроградский округ, Корнилов, привыкший к порядку и дисциплине в своем корпусе, понял, что, если дело будет продолжаться таким образом, Россия как великая страна исчезнет с карты мира.

Приняв столичный округ, он, к своему ужасу, увидел вместо полков и батальонов толпы неопрятно одетых людей с винтовками. Никакого боевого обучения они не проходят, целыми днями в шинелях нараспашку шастают по митингам, лузгают семечки и придираются к офицерам. В одном из учебных батальонов численность личного состава достигла 20 тысяч человек. Это же около двух стрелковых дивизий. Город наводнили тыловыми и запасными частями, потерявшими представление о воинской дисциплине. Забыто главное правило, известное каждому командиру: день должен быть расписан по часам, все должны быть заняты, чтобы ни скучать, ни тосковать было некогда. Нельзя держать огромные массы молодых, здоровых мужчин в постоянной праздности, каждый что-нибудь должен делать и получать необходимое утомление.

Прописные истины военной службы новой властью игнорировались. Более того, арестовав царских министров, Временное правительство издало приказ № 1 и приказ № 2. Страшнее удара по армии, как считал Корнилов, трудно было придумать. Отменялось титулование и отдавание чести, солдатам разрешалось не только отстранять от командования офицеров, но даже и физически устранять неугодных. Создавались солдатские комитеты, которые вмешивались в распоряжения военачальников. Приказы стали делиться на боевые и небоевые. Какой-нибудь мальчишка, окончивший четырехмесячные курсы прапорщиков, или просто рядовой солдат рассуждал, нужно или нет то или иное учение, и достаточно было, чтобы он на митинге заявил, что оно ведет к старому режиму, как часть на занятие не выходила, и тут же начинались эксцессы — от грубых оскорблений до убийства командиров. И все сходило с рук, никто не наказывался.

В день приезда Корнилова в Петроград пьяные кронштадтские матросы учинили дикую расправу над своими начальниками. Два адмирала были буквально растерзаны на палубе, а около двухсот офицеров сброшены в открытое море. Перед самосудом всем им привязали к шеям тяжеленные колосники.

Корнилов, отличавшийся жестким, волевым характером, издал несколько приказов, направленных на прекращение анархии и укрепление дисциплины. Каково же было его изумление, когда он узнал, что ни одно распоряжение командующего округом не принимается войсками к исполнению без санкции Совета рабочих и солдатских депутатов.

— А это что такое? — удивился Корнилов. — Что сие означает — Совет?

Оторванному от политических новаций в столице командующему, девять месяцев проведшему на фронте, популярно объяснили, что Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов — это восемьсот мастеровых самой низкой квалификации и две тысячи тыловых солдат, развращенных митингами и бездельем.

— И они решают, выполнять или не выполнять приказы командующего столичным гарнизоном? — возмутился всегда хладнокровный Корнилов.

За разъяснениями он поехал к военному министру. В автомобиле обдумывал план беседы. В кабинет Гучкова вошел собранным и внешне спокойным. Только узкие прорези глаз, ставшие еще уже, выдавали внутреннее волнение.

— Увы, в стране двоевластие, — вздохнул военный министр. Он внимательно выслушал Корнилова и, кажется, с сочувствием. — До февраля в перетягивании каната соревновались царское правительство и Государственная дума, сейчас — Временное правительство и Совет депутатов.

— Господин министр, не кажется ли вам странным, что русский солдат вдруг возненавидел не врага на фронте, а своего офицера, с которым три года сидел в окопах?

— А, вы об этом. — Гучков досадливо поморщился. — Все, кто приезжает с фронта, задают такой же вопрос. Потом привыкают. И вам тоже надо привыкнуть. Создается армия на новых началах, сознательная, демократическая армия. Без некоторых эксцессов такой поворот обойтись не может. Историческая неизбежность, так сказать. Вы должны во имя родины потерпеть.

— Господин министр, я готов потерпеть. Но ведь война не окончена. Боевые действия продолжаются. А кто их будет вести? Армия без приказа и исполнения не армия. Никакой выборный комиссар не заменит кадрового офицера. А против них науськивают солдат. Откровенно говоря, господин министр, я боюсь за Петроградский гарнизон. Еще какое-то время — и поставить солдат в строй, заставить слушать команды будет невозможно.

— Что вы предлагаете, генерал? — сухо осведомился военный министр, утомленный разговором. Новый командующий округом никак не походил на паркетных генералов, с которыми привык иметь дело Гучков.

— Я вижу только один путь, который может привести к наведению порядка в гарнизоне, — сказал Корнилов. — Надо незамедлительно преобразовать округ в Петроградский фронт.

— И что это даст? — уточнил Гучков.

— Многое. И самое главное — поможет очистить Петроград от разнузданных, обнаглевших тыловиков.

— Каким образом вы это сделаете?

— Получив права командующего фронтом, разверну все эти запасные и учебные батальоны, сутками не вылазящие с митингов, в полки и бригады.

— И на фронт? — догадался наконец военный министр.

— Они засиделись в тылу, ожирели. Грабят, мародерствуют. Пусть понюхают пороха. А на их место прибудут надежные части с театра боевых действий. Отдохнут, переформируются...

— План гениальный! — хлопнул в пухлые ладошки Гучков. — Однако боюсь, генерал, что осуществить его пока не удастся.

— Почему? — теперь уже удивился Корнилов.

— Вы думаете, Совет не раскусит ваш замысел? Совет не допустит отправки из Петрограда ни одного батальона. Он без этой толпы мужичья с винтовками — никто. Генерал, вы забыли, что у нас двоевластие.

Аудиенция у военного министра закончилась тем, что командующему округом было разрешено встретиться с сотрудниками Совета, авторами двух злополучных приказов, погубивших русскую армию. Корнилов прямо сказал Гучкову, что боится третьего приказа, в котором может быть неизвестно что. Нельзя огулом охаивать весь офицерский корпус, это приведет к катастрофе. Солдаты оставляют боевые позиции и разбегаются. В дезертирах числится половина шестисоттысячного Рижского фронта, самого близкого к Петрограду. Если так будет продолжаться, немцы перейдут в наступление, и защищать столицу будет некому.

— Господин министр, вы позволите мне поговорить в Совете если не об отправке запасных батальонов на фронт, то хотя бы о их разоружении? — уходя, попросил Корнилов. — А то пьяные солдаты по улицам с пулеметами разгуливают...

— Да, конечно, генерал, — рассеянно, думая о чем-то своем, отозвался Гучков.


^ Шесть недель в Петрограде


«Новая Россия воевать ни с кем не собирается... Об этом мы заявили всему миру... С прошлым режимом покончено... Назад дороги нет... С пути демократических преобразований не свернем никогда... Армия будет подлинно народной, ее не загнать под генеральское ярмо...»

Словесный водопад обрушился на Корнилова, едва он переступил порог просторного кабинета в Таврическом дворце, где разместился исполком Петроградского Совета, и уселся напротив бородатого черноволосого комиссара. Бородач являлся одним из авторов знаменитых приказов № 1 и 2, отменивших титулование в армии.

Тщетными были попытки командующего округом убедить своего собеседника, который, по всему видно, представления не имел о специфике военной службы, в том, что любая армия строится на дисциплине. Комиссар сводил все к генеральскому ярму. Разговор явно не получался.

Единственное, что все же удалось Корнилову, — это добиться принятия исполкомом Петроградского Совета постановления о недопустимости огульного подхода ко всему офицерскому корпусу демократической России. И то успех: теперь не каждого причисляли к «золотопогонникам». Многим постановление спасло жизнь, увело от расправ и унижений.

Но главное предложение Корнилова не прошло. Петроградский Совет в категорической форме отказал в отправке на фронт частей столичного гарнизона. Не получил командующий согласия Совета и на разоружение наиболее деморализованных и разнузданных батальонов, забывших, что такое дисциплина. Таврический дворец упорно стоял на своем: войска, принимавшие участие в революционном движении, разоружению и выводу из города не подлежат.

Корнилов тяжело переживал случившееся. Подумывал даже об отставке, хотя и понимал, что постановление Петросовета направлено не против него лично. Боевой генерал оказался между двумя дворцами, соперничающими за власть. В Зимнем заседало Временное правительство князя Львова, в Таврическом — Петроградский Совет. Обе стороны зорко следили за тем, чтобы ни у кого не было перевеса.

Корнилов как человек военный подчинялся правительству. Но оно не обладало полнотой власти. Совет набирал все большее влияние и, в основном, за счет лозунга прекращения войны. Части, расквартированные в Петрограде, идти на фронт не хотели и потому были на стороне Совета, который удерживал их в городе.

Наблюдая за перетягиванием каната, Корнилов решил занять нейтральную позицию. Пусть политики рвут чубы друг другу, сколько влезет! Его дело — обучение войск, поддержание в частях хоть какого порядка. Оказалось, что в условиях двоевластия это довольно трудная задача. Стоило иному командиру воззвать к забытому полковому самолюбию, напомнить о великом прошлом, как почти всегда находился бесшабашный голос:

— Товарищи, это что же, генерал-то нас к старому режиму гнет? Под офицерскую, значит, палку!..

Получая подобные сообщения из войск чуть ли не ежедневно, Корнилов скрещивал кисти своих маленьких коричневых рук с такой силой, что белели костяшки пальцев. Он молчал, подолгу думая о чем-то своем, потаенном.

В двадцатых числах марта в его кабинете в здании Главного штаба неожиданно появился Крымов. Командира Уссурийской дивизии вызвали с Румынского фронта в военное министерство, и он, выкроив свободную минутку, решил повидаться с давним другом.

Генерал Крымов имел запоминающуюся внешность. Огромного роста, тучный. Походка кавалерийская — враскачку. Голос громоподобный, речь — сочная, народная. Солдатам был люб тем, что ел с ними из одного котла, ночевал на земле, завернувшись в бурку.

Корнилов начинал с ним военную службу в Туркестане. Крымов помнился жизнерадостным, веселым. А тут словно подменили бравого служаку — мрачный, угрюмый. Возмущался тем, что увидел на петроградских улицах: митингующих солдат, курчавых комиссарчиков на заплеванных, усыпанных семечковой шелухой тротуарах, на которых валялись сброшенные с правительственных учреждений державные двуглавые орлы. По-солдатски грубо отзывался о членах Временного правительства.

Лавр Георгиевич слушал, не перебивая, срабатывали чутье разведчика и навыки, приобретенные при выполнении секретных миссий в Китае и на юге России. А старый сослуживец все откровенничал, не скрывая своего негативного отношения к новым властям, ввергшим Россию в хаос и неразбериху.

Было ясно, что Крымов прощупывал позицию Корнилова. Сам пожаловал или кто-нибудь надоумил? Сам — вряд ли, всего лишь командир дивизии, да и та на далеком от столицы Румынском фронте. К тому же в Петрограде не был с начала Февральской революции. Значит, кто-то прислал. Кто? Крымов ответил уклончиво: так, кое-какие люди, понявшие, что с царским отречением переборщили. Они правы, надо что-то предпринимать. Пока остановились на создании Союза офицеров. Армия — единственное, что может вывести Россию из кризиса, унижения и позора.

Из разговора с Крымовым Корнилов узнал, что в Петроград с фронта вызван генерал Деникин, с которым тоже ведутся консультации. О чем? Крымов многозначительно намекнул — о путях спасения России. Уходя, сослуживец дал понять, что на Корнилова тоже выйдут надежные люди, если, конечно, Лавру Георгиевичу небезразлична судьба его Отечества. На вопрос Корнилова, что это за люди, Крымов с не свойственной ему загадочностью сказал: те, у кого прошел угар от революционной эйфории. Им нужен человек с сильной волей и твердым характером. Безусловно, это должен быть военный. Но не из старых генералов типа Алексеева и Рузского, заманивших царя в ловушку, и не из числа командующих фронтами, тоже приложивших руку к падению царского трона. Поиски идут среди командующих армиями, командиров корпусов и даже дивизий. Этот человек не должен принадлежать к высшему генералитету, давшему согласие на отречение царя.

Проводив старого друга, командующий задумался о людях, которые искали кандидата в военные диктаторы. Кто-то из образумившихся членов Временного правительства? Или здесь задействованы совсем другие силы? Скажем, крупные русские промышленники, банкиры, увидевшие, в какие никчемные руки попала Россия после февраля семнадцатого?

Сведения, полученные от Крымова, полной неожиданностью для Корнилова не стали. По долгу службы ему было известно о том, что в некоторых столичных кругах возникло разочарование, вызванное Временным правительством. Начальник контрразведки штаба округа докладывал командующему о возникновении организаций, ставящих целью пресечь хаос, с которым не мог справиться Зимний дворец. В квартиру на Невском проспекте, где собирались члены одной из таких групп, зачастил крупный промышленник Путилов, владелец заводов в Петрограде и в других городах страны. По этому адресу начали замечать и другого финансового туза — Пуришкевича, причастного к убийству Григория Распутина. Хаживали и другие известнейшие личности, образовавшие Круг спасения России, включавшего, естественно, и военную организацию.

Много было споров о том, кому из генералов вручить скальпель для проведения хирургической операции по отсечению гнилой части государственного организма. Назывались разные имена. Одни отсеивались сразу, другие всесторонне взвешивались, прощупывались.

Этих людей под разными предлогами вызывали с фронта. «Просвечивали» Крымова, Врангеля, Колчака, Деникина, других боевых генералов. После тщательного обсуждения остановились на Корнилове. В пользу его кандидатуры было и то немаловажное обстоятельство, что Лавр Георгиевич находился в Петрограде и занимал ключевую должность командующего столичным гарнизоном. Перечисленные выше генералы тоже годились на отведенную им роль, были горячими русскими патриотами и глубоко переживали несчастье, свалившееся на родную землю, но в отличие от Корнилова находились далеко от столицы и командовали всего лишь дивизиями, что было явно недостаточно для приведения в исполнение задуманного плана. Другое дело — Корнилов. Возможностей у него куда больше.

Однако случилось непредвиденное. В услугах Корнилова как решительного военачальника ощутило острую нужду Временное правительство. В штаб округа, расположенный на Дворцовой площади, приехал на автомобиле военный министр Гучков:

— Генерал, срочно требуется ваша помощь. Солдаты взбунтовались, отказываются выполнять решение правительства... Надо применить силу...

Командующий округом знал о начавшихся беспорядках на петроградских улицах. Была известна ему и причина, побудившая солдатскую массу высыпать на площади и бульвары. В конце марта Временное правительство уступило настоятельным просьбам послов стран Антанты и объявило о решимости России вести войну до победного конца. Узнав о ноте министра иностранных дел Милюкова, заверившего Францию и Великобританию в верности союзническим обязательствам, возмущенные солдаты покинули казармы и устроили грандиозную акцию протеста.

Ноте Милюкова предшествовали бурные дебаты между Временным правительством и исполкомом Петросовета. Министры были за продолжение войны, Совет выступал за мир: «Какая нонче война? Нонче свобода!» Принимая непопулярное решение, одна часть министров поддалась настоятельным увещеваниям послов Антанты. Другая часть правительства, раздраженная перетягиванием каната с Петросоветом, проголосовала «за», чтобы поставить наконец точку в затянувшемся споре с Советом, кто представляет в стране реальную власть.

Совет отреагировал мгновенно: обратился к солдатам гарнизона с требованием не выполнять приказы командования без своей санкции. Солдаты восприняли это обращение с ликованием. Кому хотелось идти на фронт и погибать там, если нет ни царя, ни Отечества? Толпы людей запрудили Невский проспект, двигаясь в сторону Дворцовой площади. Усердно работали большевистские агитаторы, внушая солдатам, что их снова хотят загнать в сырые окопы воевать за интересы Англии и Франции.

Глядя на испуганное лицо военного министра, который ждал от него успокоительных слов, а еще больше решительных поступков, Корнилов приказал дежурному соединить его с начальником Михайловского училища. Кто знает, может, этот маленький скуластый генерал вспомнил такого же маленького генерала по имени Наполеон, когда тот во время таких же беспорядков во французской столице более ста лет назад бесстрашно выдвинул против бунтующей черни батарею орудий и несколькими залпами картечи прекратил безобразие. Эта решительность молодого Бонапарта открыла ему дорогу к европейской славе.

Наполеон был молод, но ему, Корнилову, сорок семь. Должен ли он поступать столь опрометчиво? Правда, Александр I здесь, на Дворцовой площади, пушечной картечью тоже разогнал мятежников-декабристов и уберег государство. И все же...

Пока дежурный просил барышню соединить с нужным абонентом, пока соединяли, у Корнилова созрело решение. Услышав в трубке знакомый голос начальника училища, которое сам когда-то заканчивал, командующий округом уже не колебался:

— Выдвиньте на Дворцовую, к Зимнему, две артиллерийские батареи. Сколько ящиков со снарядами? Как можно больше. Нет, стрелять не надо. Сам вид орудий должен вразумить толпу. Отхлынут, не сомневайтесь... Без моего приказа огонь не открывать.

Напрасно он несколько раз подходил к окну, нетерпеливо ожидая, когда в указанном им месте появятся пушки и снарядные ящики. Все сроки, предусмотренные для выдвижения орудий, проходили. Обеспокоенный генерал вызвал адъютанта и приказал выяснить, в чем дело.

Адъютант явился нескоро:

— Ваше превосходительство, — обратился он по-старому, хотя в новой, демократической армии титулование было отменено, — приказ о выдвижении двух батарей на Дворцовую площадь не выполнен в связи с невозможностью вывести орудия из артиллерийского парка.

— Почему? — нахмурился Корнилов.

— Артиллеристы получили распоряжение не открывать ворота артпарка.

— Не открывать? Чье распоряжение?

— Исполкома Петросовета, ваше превосходительство. Только что в штаб округа из Таврического дворца пришло уведомление о том, что любой приказ военных будет исполняться только с согласия Совета...

«Для чего тогда я?» — невесело подумал Корнилов. Человек чести, он тут же подал прошение об отставке.

Гучков, получив прошение Корнилова, облегченно вздохнул: несколькими часами раньше на имя военного министра поступило ультимативное требование Петросовета об отставке командующего округом, распорядившегося выдвинуть пушки против манифестантов. Гучков попал в щекотливое положение: с одной стороны, он сам как бы причастен к инциденту, поскольку ездил к Корнилову и настаивал на применении военной силы против толпы, с другой, — выполнить требование Петросовета значило бы признать его верховенство. Личное прошение Корнилова снимало возникшие проблемы.

На радостях Гучков пообещал Корнилову пост командующего Северным фронтом.

— Думаю, что генерал Алексеев согласится. Я лично переговорю с ним, — заверил военный министр.

Однако главковерх Алексеев, находившийся в Ставке в Могилеве, неожиданно заупрямился. Северным фронтом по-прежнему командовал генерал Рузский, и Алексееву не хотелось смещать своего протеже, с которым они так ловко заманили царя в ловушку и добились его отречения от трона. Истинную причину отказа предлагаемой военным министром замены не назвал, переведя стрелку на личность Корнилова: «Неприемлем». Гучков рассердился: «Кто в России военный министр?» Невозмутимый Алексеев передал, что если Рузский будет заменен Корниловым, то он, Алексеев, немедленно уходит в отставку. Гучков кандидатуру Корнилова снял. Корнилову была предложена должность командующего 8-й армией, дислоцированной на Юго-Западном фронте.

Корнилов согласился. Прибыв на место новой службы в город Каменец-Подольск, узнал, что он не единственная жертва апрельского правительственного кризиса. Со своих постов были сняты военный министр Гучков и глава внешнеполитического ведомства Милюков.

— Кто наш новый военный министр? ¾ спросил у начальника штаба своей армии Корнилов. Весть о переменах в правительстве обогнала его в пути. В Каменец-Подольске уже знали о потрясающей новости и эффектно преподнесли ее прибывшему командующему:

— Керенский!

— Адвокат? Министр юстиции?

— Он самый, — подтвердили ему.

Генералу оставалось только развести руками.


^ Маленькое победоносное наступление


Командующий Юго-Западным фронтом генерал Брусилов встретил Корнилова, прибывшего командовать 8-й армией, холодно и отчужденно.

Назначение Корнилова произошло вопреки воле Брусилова. Неприязнь у них началась еще до Февральской революции, с той поры, когда Корнилов командовал «Стальной дивизией», которая хотя и спасла 8-ю армию во главе с ее тогдашним командующим Брусиловым от клещей немецкого генерала Макензена, но почти вся полегла сама. Брусилов потребовал военного суда над строптивым генералом, и если бы не вмешательство командующего фронтом Иванова и великого князя Николая Николаевича, Корнилову бы несдобровать.

Недругами они оставались до конца жизни. Брусилов, как известно, перешел на сторону Красной Армии, преподавал в академиях, был обласкан большевистской властью. Происходил он из знатной семьи, обучался в привилегированном Пажеском корпусе, принадлежал к военной аристократии. Корнилов же был простолюдином, учился на медные пятаки, которые с огромным трудом добывал в поте лица отец. Вельможа стал прислуживать победившим слугам, а сын крестьянина отстаивал власть господ. Чудеса, да и только!

Несмотря на «голубую» кровь, Брусилов трясся перед любой властью. Беспрекословно выполнял все распоряжения Временного правительства, касающиеся нововведений в армии. Прибыв в Каменец-Подольск, Корнилов увидел, что никакой разницы между разложенным столичным гарнизоном и войсками Юго-Западного фронта нет. Все те же шумные митинги, переизбрания неугодных командиров, верховенство солдатских комитетов, полное бесправие офицеров. Пьяные драки. Пальба по своим, мародерство, произвол. Удручающее впечатление производили окопы: из индивидуальных боевых укреплений они превратились в земляные норы, где обитали опустившиеся, потерявшие человеческий облик личности. Взглянули бы на эту новую «демократическую» армию петроградские паркетные шаркуны!

Поступавшие на передовую новости из тыла наполняли душу тоской и печалью. Болело сердце за великую державу, которую разрывали на куски. Отчуждалась при молчаливом одобрении революционного Петрограда Украина. В Киеве вынашивал план отделения от России бывший кавалергард Павло Скоропадский, получивший щедрую военную помощь от немцев. «Самостийники», обряженные в синие жупаны, объединялись в сечевые полки и заявляли, что за Харьковом для москалей земли нет и что не австрийцы и не немцы враги украинцев, а русские.

В Варшаве орудовал Юзеф Пилсудский, маниакально ненавидевший все русское, православное. Выпущенный революцией на волю из сибирской ссылки, куда попал за участие в покушении вместе со старшим братом Ленина на царя Александра II, Пилсудский добивался союза против России на Западе.

Потребовала национальной самостоятельности Литва. Забурлило, всколыхнулось Закавказье. Родина Корнилова — Казахстан — взорвалась кровавым восстанием Амангельды Иманова. Степные жители начали истреблять русских поселенцев. Дробление государства приобретало и вовсе гротескные формы: о своем полном суверенитете заявили Кронштадт и Шлиссельбургский уезд.

На содрогавшееся в предсмертных конвульсиях огромное тело некогда могущественной империи с вожделением прожорливых хищников взирали западные державы. На Смоленск претендовали Польша, Германия и Литва, на Архангельск — Англия, на Петроград — Швеция.

Остановить этот беспредел могла только армия. Она была огромна и потому не сразу поддавалась разложению. Но и армия, лишившись государя, которому присягала, на глазах теряла свою былую силу и славу.

Верный своей привычке угождать, командующий Юго-Западным фронтом Брусилов первым взял под козырек, заявляя о готовности наступать. Несмотря на провал ноты Милюкова и последовавшую его с Гучковым отставку, Временное правительство под нажимом послов Антанты требовало продолжения боевых действий.

В июне Юго-Западный фронт перешел в наступление. Начало было успешным. 8-я армия Корнилова овладела двумя городами — Калишем и Галичем. Военный министр Керенский, находившийся на фронте, послал ликующую телеграмму председателю Временного правительства князю Львову. Это была первая победа армии демократической России, и военный министр ставил вопрос о награждении отличившихся. Поскольку царские ордена были отменены, решили награждать красными знаменами.

Пока столичные драпировщики изготовляли срочный заказ, наступление остановилось. Случилось то же, что и раньше: соседи снова затоптались на месте. Вместо того чтобы развить успех, достигнутый Корниловым, левый и правый фланги начали митинговать, выясняя, соответствует ли приказ об устремлении в прорыв революционному моменту? Угас наступательный порыв и в 8-й армии. Началось братание, солдаты толпами покидали позиции и уходили в тыл.

Не оправдались надежды генерала Брусилова, который считал, что, втянувшись в боевую работу, войска отвлекутся от политических увлечений. Впрочем, к тому времени, когда июньское наступление выдохлось, Брусилов был уже в Могилеве, в Ставке, получив пост Верховного главнокомандующего. Юго-Западный фронт возглавил Корнилов.

Шестого июля немцы нанесли страшный удар в стык митингующих русских армий. Юго-Западный фронт обратился в беспорядочное бегство. Корнилов послал отчаянные телеграммы Брусилову в Ставку и Керенскому в Петроград с требованием ввести смертную казнь за дезертирство и отказ выполнять приказы, немедленно восстановить единоначалие в армии. Иначе — катастрофа.

Первым откликнулся Брусилов. Лавр Георгиевич с изумлением вчитывался в телеграфную ленту, поступившую из Ставки. Главковерх вместо одобрения предлагаемых Корниловым жестких мер грозил нарушителям воинской дисциплины... лишением гражданских прав.

— Что сие означает? — едва сдерживая ярость, спросил командующий фронтом.

— Наверное, неучастие во всеобщих выборах, — высказал догадку начальник штаба генерал Лукомский.

Оскорбленный Корнилов продиктовал новую телеграмму военному министру Керенскому. В ней говорилось, что если правительство не утвердит предложенные им меры и тем самым лишит его единственного средства спасти армию, то он, генерал Корнилов, самовольно сложит с себя полномочия командующего фронтом. «Я никогда в жизни не соглашусь быть одним из орудий гибели Родины».

Но, очевидно, Керенскому было не до отчаянных телеграмм с Юго-Западного фронта. Развитие событий в Петрограде снова приобретало драматический поворот, и снова камнем преткновения стали части Петроградского гарнизона, которые, как и в апреле, попытались отправить на фронт.

Большинство этих полков полностью находилось под влиянием антивоенной пропаганды большевиков. Попытка правительства избавить столицу от вооруженных толп окончательно разложенных и развращенных людей в очередной раз вызвала кризис власти. Солдаты отказались идти в окопы. Большевики умело воспользовались их недовольством и, не решаясь пока призывать к открытому вооруженному восстанию против Временного правительства, выдвинули лозунг «мирной вооруженной демонстрации».

Ранним утром третьего июля сотни тысяч людей с красными знаменами вышли на улицы. К рабочим присоединились солдатские и матросские колонны. Многие лозунги содержали требование отставки Временного правительства. Его глава князь Львов растерялся.

Только к исходу дня правительство собралось с духом и решило применить силу. Против более чем двадцати тысяч матросов бросили казачьи части. Всадники с гиканьем налетели на чернобушлатников, засвистели нагайки. Матросы бросились врассыпную. Казаки преследовали их, сбивали с ног. За «братишек» вступилась одна из пулеметных команд, вышедшая на демонстрацию с «максимами». Казаки падали с коней, расстреливаемые в упор очередями.

Потери с обеих сторон составили 56 человек, несколько сот получили ранения. К вечеру хлынул сильный ливень, который разогнал манифестантов по домам и казармам. В те времена до водометов еще недодумались, и разыгравшаяся стихия природы одержала победу над стихией людей.

Шестого июля правительство князя Львова отдало приказ об аресте Ленина и Зиновьева, которые были объявлены главными зачинщиками беспорядков в столице. Однако обоим удалось скрыться и переждать опасное для них время в Разливе. Газеты писали о том, что выступление большевиков в Петрограде удивительным образом совпало с Тарнопольским прорывом немцев, в результате которого Юго-Западный фронт практически развалился. Некоторые издания прямо указывали, что оба события координировались из одного центра. Вновь запестрели публикации о запломбированном вагоне с Ульяновым-Лениным и его соратниками, подозрительно беспрепятственно пропущенном германской разведкой через свою страну, находящуюся в состоянии войны с Россией.

Во время третьеиюльских событий военный министр Керенский находился на фронте. Выступление большевиков было внезапным, он вернулся в Петроград к шапочному разбору. С фронта Керенский посылал князю Львову телеграммы с требованием самых решительных действий против бунтовщиков. Хватит миндальничать! Революция должна быть сильной и безжалостной по отношению к врагам.

Военного министра, наверное, укрепило в необходимости жестких мер пребывание в отступавших войсках Юго-Западного фронта. Картины бежавшего воинства вызывали стыд. Корнилов на свой страх и риск делал все, чтобы остановить грабежи и разбой. Он отважился даже на крайнюю меру устрашения и приказал беспощадно вешать каждого, кто будет пойман на мародерстве. Керенский своими глазами видел на придорожных столбах болтавшиеся в петлях тела солдат без сапог с дощечками на груди, объяснявшими, каким позорным занятием занимались повешенные.

О маленьком решительном генерале, не побоявшемся ввести у себя на фронте смертную казнь вопреки решению безвольного правительства, Керенский вспомнил восьмого июля, когда сменил князя Львова на посту министра-председателя. Наблюдательный военный министр обратил внимание, что Корнилов передвигался в окружении всадников в высоких белых папахах и малиновых халатах, и это придавало им экзотический вид. На боку у них болтались кривые сабли. Это был знаменитый корниловский конвой.


^ Восторженный прием


Четвертый эскадрон Текинского кавалерийского полка составил личный конвой генерала Корнилова в бытность его командующим 8-й армией.

Приехав в Каменец-Подольский, новый командующий поочередно устраивал смотр всем частям своей армии. Текинский полк был полностью укомплектован туркменскими всадниками. Корнилову они понравились, и он высказал пожелание, чтобы из их числа был сформирован конвой, полагавшийся ему по должности.

С тех пор они вместе. Текинцы полюбили Корнилова. Хотя и пехотный генерал, но степняк по всем повадкам. Прекрасно сидит в седле, разбирается в лошадях. А когда туркмены узнали, что генерал знает Коран и может говорить на их родном языке, поклялись быть преданными ему до конца.

Эскадрон конвоя представлял собой живописное зрелище. Белые косматые папахи и малиновые халаты всадников заметно выделялись своей пестротой на фоне серого пехотного обмундирования. Лица конвойных были неприветливыми, глаза узкими. Безжалостным текинцам, казалось, страх был неведом. Каждого, кто без вызова хотел попасть на прием к командующему фронтом, останавливал зычный окрик:

— Нылза! Рэзать будым!

Восемнадцатого июля диковиные всадники выгрузились из вагонов специального поезда, прибывшего в Могилев. Станционные служащие и немногочисленные прохожие с изумлением уставились на невиданных здесь конников.

У выхода из здания вокзала стоял автомобиль. В него в сопровождении спешенных текинцев уселся маленький генерал с раскосыми глазами. Всадники в громадных белых папахах и малиновых халатах взяли автомобиль в полукольцо. Кортеж двинулся в сторону Ставки. Генерал Корнилов прибыл к новому месту службы и вступил в должность Верховного главнокомандующего русской армией.

Почему был снят Брусилов, занимавший этот высокий пост? Сказались последствия третьеиюльского выступления большевиков и последовавшего затем правительственного кризиса. Обожавший себя Керенский еще в бытность князя Львова главой Временного правительства, задолго до третьеиюльских беспорядков, в середине июня вступил в конфиденциальные переговоры с тогдашним Верховным главнокомандующим Брусиловым. Разумеется, не напрямую, а через Савинкова, своего помощника по военному министерству, комиссара Временного правительства при Ставке Верховного главнокомандующего. Брусилову был задан вопрос: будет ли он поддерживать Керенского в случае, если тот посчитает необходимым возглавить революцию?

Главковерх дал отрицательный ответ, мотивируя тем, что идея диктаторства нереальна, поскольку она будет воспринята как контрреволюция, а это закончится солдатским бунтом и расправой над офицерами.

Тогда роль диктатора была предложена самому Брусилову. Савинков заливался соловьем: Брусилова знает всякий, его популярность в армии необычайно высока, он талантлив и опытен. Однако генерал и здесь ответил отказом, заявив, что попытка установить военную диктатуру в сложившихся обстоятельствах лишь даст решающие козыри большевикам.

Керенский, потерпев неудачу, от своей затеи не отступал. Третьеиюльские события укрепили его в замысле «возглавить революцию своей диктатурой». Брусилов оказался слишком осторожным, несговорчивым. Выбор пал на Корнилова. Подходящая кандидатура по всем статьям. В правительство не метит, не политик.

Куда ему, пехотному генералу, чей потолок — сугубо военная сфера. Вот здесь он на месте. Керенский вспомнил свое короткое пребывание на Юго-Западном фронте, трупы повешенных на придорожных столбах, солдатский страх при появлении маленького генерала с его ужасным азиатским конвоем, готовым выполнить любое приказание своего «уллы-бояра».

Став председателем правительства, Керенский хотел показать твердую руку. Все надежды были на армию. С этой целью он назначил на шестнадцатое июля совещание высших военачальников в Ставке в Могилеве. Хотел послушать, что скажут генералы.

Выступили все приглашенные. Главковерх Брусилов, его начальник штаба Лукомский, главнокомандующие Западным и Северным фронтами Деникин и Клембовский, военный советник Временного правительства Алексеев, Рузский, Савинков. Корнилов и главнокомандующий Румынским фронтом Щербачев в работе совещания не участвовали, так как их фронты вели активные боевые действия.

Генералы в один голос потребовали упразднить солдатские комитеты и прочие выборные органы, которые разлагали армию. Особенно резко выступил Деникин, назвав армию не инструментом ведения войны, как ей положено быть, а клубом для беспрерывного голосования.

В итоге совещание признало необходимым «изъятие политики из армии, восстановление дисциплины». В воинских частях упразднялись институты комиссаров и солдатских комитетов. Отменялась Декларация прав солдата. Вводились смертная казнь на фронте и военные суды в тылу.

Это были естественные меры по спасению разлагавшейся армии. Их, безусловно, приветствовала та часть русского общества, которая считала невозможным заключение сепаратного мира с Германией и ее союзниками. Сторонники прекращения войны восприняли решения Ставки как покушение на демократические завоевания. Большевики, разумеется, выступили против, что не помешало им по прошествии некоторого времени, когда они пришли к власти, осуществить эту программу в ходе строительства Красной Армии, за исключением разве что пункта о комиссарах.

Генералы понимали, что приняли непопулярные решения. Глядя на них, Керенский мучительно думал о том, кто же возьмется за исполнение этой программы. Тягостное впечатление на него произвели слова главковерха Брусилова, заявившего, что приказ о полевых судах и смертной казни он подписывает, но знает: приказ этот неисполним, так как вряд ли найдутся охотники выносить приговоры, а тем более приводить их в исполнение. Тогда и мелькнула у Керенского мысль заменить Брусилова Корниловым. Маленький генерал с калмыцким разрезом глаз излучал силу и волю. Керенского с его впечатлительной, женственной натурой непроизвольно тянуло к таким людям. Окончательное решение у министра-председателя созрело в поезде, несшемся из Могилева в Петроград.

Через несколько дней после вступления в должность к Корнилову пожаловали представители главного комитета Союза офицеров. Эта организация возникла в Могилеве при Ставке в мае, когда Корнилов командовал армией на Юго-Западном фронте. Лавр Георгиевич участвовал в ее учредительном съезде. Члены главного комитета Союза офицеров предложили Корнилову спасти армию и Россию. Сюда же, в Могилев, для переговоров с Верховным прибыл К. Николаевский, председатель Республиканского центра — политической организации крупных русских промышленников и банкиров. Николаевский откровенно сказал Корнилову:

— Временное правительство не способно удержать власть в своих руках и тем более руководить нарастающим движением... В вас, Лавр Георгиевич, мы видим спасение России.

Когда двенадцатого августа Корнилов приехал в Москву на государственное совещание, ночью, стараясь быть незамеченными, в его вагон пришли промышленник Путилов и банкир Вышнеградский. Оба были людьми больших денег и больших возможностей. Путилов был предельно краток:

— В затянувшейся междоусобице Временного правительства и исполкома Петросовета может победить третья сила. Лавр Георгиевич, речь идет о большевиках.

Уходя, поздние визитеры пообещали, что съезд представителей торговли и промышленности готов оказать любую помощь, необходимую для прекращения смуты на Русской земле.

Открытие государственного совещания в Москве в Большом театре было встречено мощной забастовкой, организованной большевиками. С Театральной площади не расходились толпы манифестантов. Большевики опасались, что представители правительства, Советов, генералитета, промышленники и общественные деятели и в самом деле могут прийти к соглашению, объединившись вокруг какой-либо сильной личности. Опасения были не напрасными, ибо уже на вокзале, встречая Корнилова, представитель кадетов от имени своей партии заявил:

— На вере в вас мы сходимся все, вся Москва. И верим, что клич — да здравствует генерал Корнилов! — теперь клич надежды и он сделается возгласом всенародного торжества!..

Издававшиеся крупными промышленниками газеты в те дни словно под диктовку писали о том, что сильная власть должна начинаться с армии и распространяться на всю страну. Большевики правильно разгадали: Корнилов — угроза революции. Ленин, укрывшись в Разливе, предупреждал о грядущем «русском Кавеньяке». Он был прав: программу действий Корнилова крупная буржуазия встретила с ликованием. В конфиденциальной беседе лидер кадетов Милюков пообещал Корнилову в нужный момент создать правительственный кризис, то есть в решительную минуту противостояния с Керенским кадеты поддержат Корнилова отставкой своих министров.

Открытый разрыв главковерха и премьера намечался на двадцать седьмое августа. Кадеты во главе с Милюковым были уверены, что Керенскому ничего не останется, кроме как пойти на сделку с Корниловым. «У Керенского нет выбора», — говорил Милюков на заседании ЦК партии кадетов двадцатого августа.

По замыслу кадетов, передача власти должна была состояться легально, без военного переворота, арестов и низложения министров. Предполагалось, что Временное правительство издаст формальное постановление о передаче Корнилову диктаторских полномочий.

И снова господин случай смешал карты, подобранные в одну колоду искусными игроками.


^ Великая провокация


В ночь на двадцать первое августа под ударами немецких войск пала Рига. Дорога на Петроград была открыта. Угроза взятия немцами северной столицы стала настолько реальной, что Временное правительство обсуждало вопрос о переезде в Москву.

В официальной советской историографии утверждалось: Корнилов сдал Ригу преднамеренно, без боя, с тем, чтобы обвинить в поражении большевиков и расправиться с ними, а заодно прихлопнуть и Петросовет, который, мол, Керенский не хотел распускать, чтобы не остаться один на один с военной Ставкой. Новейшими исследованиями установлено, что предательской сдачи города, в чем обвиняли Корнилова, не было.

Керенский, безусловно, понимал, какую угрозу правительственному Петрограду представляет Ставка в Могилеве. После возвращения с государственного совещания до Корнилова начали докатываться слухи о его замене. Поговаривали, что его место займет генерал Романовский, генерал-квартирмейстер штаба Ставки. По другим сведениям, Керенский сам намеревался стать Верховным главнокомандующим. Корнилова устная молва назначала командующим полевой армией.

Двадцать четвертого августа Корнилов отдал приказ о создании отдельной армии под командованием генерала Крымова, погрузке ее в эшелоны и отправке в Петроград. Советские историки называли эти действия началом контрреволюционного выступления Корнилова. Так ли это?

Правильный ответ можно дать, лишь уяснив, против кого посылались войска. Если с целью захвата власти и свержения Временного правительства — одно дело. Если для укрепления обороны Петрограда в связи с реальной угрозой захвата ее немцами — другое. Раньше главенствовала первая точка зрения. Сейчас появились утверждения, что Керенский как глава правительства ввиду немецкой угрозы погрузил в эшелоны 3-й Конный корпус и Кавказскую дивизию, которые под командованием Крымова двинулись по указанному маршруту. Впрочем, есть и такая версия: Корнилов направил войска в Петроград под предлогом защиты города от немецкого наступления. На самом же деле для подавления большевиков, которые назначили на двадцать девятое августа свое восстание. Некоторые историки объединяют два этих события в одно: большевики ждали немцев, чтобы с их помощью взять власть в свои руки.

Столь же противоречивы и утверждения об ультиматуме, который Корнилов предъявил Керенскому двадцать шестого августа. В трудах советских историков говорилось, что в этот день мятежный генерал предложил главе Временного правительства явиться в Ставку в Могилев и передать всю полноту государственной власти. То есть Корнилов возглавил военный заговор против демократической власти.

Сам текст этого ультиматума никогда и нигде не публиковался по той простой причине, что он не существует. Почему тогда на него ссылаются?

В этом запутанном вопросе не до конца прояснена роль бывшего обер-прокурора Священного синода, а в ту пору члена Государственной думы В. Н. Львова — однофамильца главы первого Временного правительства. Не занимая крупных постов в государстве, он тем не менее был допущен к решению многих важнейших дел.

Двадцать четвертого августа он приехал в Могилев к Корнилову и доложил, что его прислал сам Керенский. Курьер премьера сообщил: двадцать восьмого августа ожидается выступление большевиков. В этот же день они планируют открыть съезд Советов, который законодательно оформит их приход к власти. Если в Петрограде будет высажен немецкий десант, а его возможность не исключается, то встает вопрос о безопасности Временного правительства. На прямой вопрос Львова, может ли рассчитывать Керенский на укрытие в Ставке, Корнилов ответил утвердительно.

Вернувшись в Петроград, Львов подробно рассказал Керенскому о переговорах с Корниловым. Керенский попросил Львова изложить рассказанное на бумаге, в том числе и то, что Корнилов ждет его в Ставке. Этой фразы было достаточно, чтобы Керенский заявил на заседании правительства — Корнилов намеревается заманить их в Ставку, арестовать и установить в стране военную диктатуру.

Как было на самом деле, трудно сказать. Не исключено, что произошла путаница, нелепость. Возможно, это была тонко разыгранная провокация, цель которой — устранение Корнилова с поста Верховного главнокомандующего. О затеянной кадетами хитроумной комбинации Керенский, безусловно, знал, поскольку кадеты прямо говорили ему о необходимости объявить Корнилова военным диктатором легитимным, мирным путем. Однако честолюбивый премьер не намеревался отдавать власть кому бы то ни было. Об этом свидетельствует и разговор видного деятеля кадетской партии Маклакова по прямому проводу с Корниловым двадцать шестого августа. Маклаков сообщил: Керенский воспринял идею кадетов как насильственный переворот.

Скорее всего, генерал Корнилов стал жертвой политических интриг в Петрограде. Кадеты сделали ставку на него, а после того, как Керенский утром двадцать седьмого августа объявил об измене Корнилова и отстранении его от поста Верховного главнокомандующего, министры-кадеты подали в отставку. Они выполнили обещание, данное Корнилову.

Как и предполагалось, разразился правительственный кризис.

Однако использовать его для установления военной диктатуры не удалось. Керенский учредил и возглавил Директорию» из пяти оставшихся министров своего правительства. Против Корнилова единым фронтом выступили все, кто еще недавно враждовал между собой, — Петросовет, Временное правительство, меньшевики, эсеры, большевики.

Недоразумение, порожденное Львовым, до сих пор остается загадкой. Чье задание он выполнял? Как только Львов написал отчет о своем конфиденциальном разговоре с Корниловым, он был сразу же взят под охрану по распоряжению Керенского.

Отстранив Корнилова от поста главковерха, Керенский передал ему приказ сдать дела начальнику штаба генералу Лукомскому, а самому немедленно прибыть в Петроград!

Корнилов не подчинился. Он отверг обвинение в измене, предъявленное ему Керенским, и, в свою очередь, назвал того пособником немецких агентов-большевиков. «Я глубоко убежден, — передал он в Петроград, — что совершенно неожиданное для меня решение правительства произошло под давлением Совета рабочих и солдатских депутатов, в составе которого много людей, запятнавших себя изменой и предательством. Уходить под давлением этих людей со своего поста я считаю равносильным уходу в угоду врагу, уходу с поля битвы. Поэтому в полном сознании своей ответственности перед страной, перед историей и перед своей совестью я твердо заявляю, что в грозный час, переживаемый нашей Родиной, я со своего поста не уйду!»

В ответ Керенский объявил Корнилова вне закона. Главковерхом назначался начальник штаба Ставки генерал Лукомский. Ему предписывалось арестовать Корнилова.

Лукомский телеграфировал в Петроград: правительству надо идти с генералом Корниловым, а не смещать его. Смещение приведет к гражданской войне. Возглавить Ставку Лукомский отказался.

Керенский предложил этот пост главнокомандующему Северным фронтом генералу Клембовскому. Тот не принял предложение, мотивируя тем, что в случае смещения Корнилова армия расколется надвое.

Мудры были русские генералы!

Опасаясь корниловских мятежников, Керенский, провозгласивший себя Верховным главнокомандующим, объявил в Петрограде осадное положение. Из армейских арсеналов стали выдавать оружие рабочим отрядам. Парадоксов было много: Керенского охраняли матросы с крейсера «Аврора», власти сами создавали вооруженную Красную гвардию, выдав с гарнизонных складов семь тысяч винтовок, пулеметы, орудия, броневики.

Назвав телеграмму Керенского, обвинявшую его в измене, клеветнической, а приезд Львова в Ставку великой провокацией, Корнилов обратился к народу с призывом спасать умирающую Россию. Он объяснил свою цель — довести страну до Учредительного собрания, на котором народ сам решит свою судьбу и выберет уклад новой государственной жизни. Временное правительство, по мнению Корнилова, оказавшись под влиянием большевистских Советов, действовало в полном согласии с планами Генерального штаба, убивало армию и потрясало страну изнутри.


^ Под стражей


О причинах неудачи, постигшей выступление Корнилова, сказано далеко не все.

Советские историки объясняли крах авантюры генерала единением всех демократических сил столицы. Они сплотились перед угрозой военной диктатуры, позабыв прежние распри. Навстречу медленно продвигавшимся эшелонам с войсками двинулись агитаторы-большевики. Они, мол, и распропагандировали корниловские части. Большую деморализующую роль сыграло и то, что застрелился генерал Крымов, командовавший походом на Петроград.

Роль большевистских пропагандистов, конечно, умалять не следует. Среди них было немало искусных мастеров устной агитации. Достаточно сказать, что работали они адресно. В Кавказскую дивизию, например, направлялись исключительно мусульмане, в ударные батальоны — георгиевские кавалеры. Но мало кто знал, что количество войск, двигавшихся к Петрограду, было очень и очень незначительным.

Кавказская, или Дикая, дивизия, которой стращали жителей Петрограда, насчитывала всего 1350 шашек. Дивизия была кавалерийской, и эффективное ее использование на улицах представлялось проблематичным.

То же самое относилось и к 3-му Конному корпусу, которым командовал генерал Крымов. Обстоятельства его самоубийства весьма туманны.

В последнее время высказывается предположение, что Крымов не сам застрелился, как написано во всех учебниках, а был застрелен.

Появились публикации, в которых рассказывается, как это происходило. В романе Н. Кузьмина «Сумерки», например, говорится, что выстрел прозвучал в кабинете Керенского, куда Крымов был вызван из Гатчины. Действительно, вряд ли бы генерала пропустили к премьеру с оружием, тем более что его считали соучастником Корнилова. Керенский выбежал из своего кабинета в приемную и завопил, что Крымов от позора и стыда пустил себе пулю в висок.

Смерть наступила не сразу. Генерала отвезли в госпиталь, но вернуть к жизни не смогли. Врачи обратили внимание, что края огнестрельной раны не обожжены. Стреляли с расстояния не менее двух метров.

Обезглавленный корпус под влиянием большевистской пропаганды разлагался с катастрофической быстротой. Изъятие из гущи войск одного из самых опасных для Петрограда генералов оказалось решающим в подавлении мятежа.

Тридцатого августа Керенский пригласил к себе Алексеева, который четвертый день ходил в заместителях генерал-губернатора Петрограда, и предложил ему должность начальника штаба при Верховном главнокомандующем, то есть при себе. Алексеев согласился и тут же получил приказ Керенского отбыть в Могилев и арестовать всех зачинщиков корниловского мятежа.

Тяжело вздохнув, Алексеев засобирался в дорогу. Приехав в Ставку, узнал от Корнилова, что военным комендантом Могилева назначен генерал Бонч-Бруевич, который, еще не прибыв в Могилев, уже отдал распоряжение убрать из охраны Ставки всех текинцев. Это не сулило ничего хорошего для Корнилова. Он знал, что Керенский создал следственную комиссию по его делу, и она, возглавляемая военным прокурором Шабловским, уже в пути.

Алексеев сделал вид, что ничего не знает о приказе Бонч-Бруевича насчет текинцев. Договорились, что Корнилов, Лукомский и Романовский будут помещены в могилевскую гостиницу. Охрану арестованных будут нести текинцы. Хотя Алексеев не потребовал даже, чтобы генералы сдали личное оружие. Верные азиаты были поражены: такого человека — и под стражу!

Из могилевской гостиницы арестованных вскоре переместили в небольшой городок Быхов. Местом содержания выбрали здание бывшей женской гимназии. Сюда же привезли и взятых под стражу генералов и старших офицеров из Каменец-Подольского и Бердичева. Среди них были Деникин, Марков и другие сослуживцы по Юго-Западному фронту.

Ждали суда.


^ Волчья полночь


В начале и в середине августа демократическая печать с ликованием называла генерала Корнилова героем и спасителем России. В конце августа и весь сентябрь — узурпатором, предателем революции. Естественно, требовали суда и казни.

«Корнилов должен быть казнен, — витийствовал Керенский. — Да, казнен со всей революционной решительностью и беспощадностью. Но! Я, именно я, ваш испытанный вождь и вдохновитель, я первым из первых приду на его могилу и принесу цветы, и я не только положу цветы на эту святую могилу, но и преклоню свои колена...»

Генеральскую тюрьму в Быхове охранял снаружи батальон георгиевских кавалеров. Внутри несли службу верные текинцы. Их стало больше. К эскадрону личного конвоя Корнилова присоединились еще два эскадрона Текинского полка, не пожелавшие расставаться с «уллы-бояром».

Но главным успокаивающим фактором, безусловно, был польский корпус генерала Довбор-Мусницкого. Симпатии недавнего кавалергарда были на стороне Корнилова и его генералов, и это не могло не остужать слишком горячие головы в могилевском и быховском Советах, требовавших расправы над именитыми узниками.

Здание, в котором размещались генералы, привлекало внимание различных «летучих» отрядов, которые не раз пытались учинить самосуд над арестованными. Вместе с Лавром Георгиевичем была его жена Таисия Владимировна и сын Юрий. Корнилов, опасаясь за семью, решил отправить ее на Дон, в Новочеркасск, где их обещал приютить Каледин. Им были подготовлены документы на чужие имена, и вскоре начальник конвоя доложил «уллы -бояру»: жена и сын посажены в поезд.

Корнилов из Быхова поддерживал связь с Петроградом. Промышленник Путилов помогал деньгами, поскольку жалованье генералам после ареста выплачивать прекратили. Суммы из столицы поступали довольно значительные, их вполне хватало на то, чтобы время от времени организовывать побеги.

К тому времени, когда в Петрограде большевики совершили переворот, в Быховской тюрьме осталось всего пять генералов. Остальные арестованные бежали. Исчезали по одному и группами. Рассчитывавший на открытый суд, Корнилов, все больше узнавая о нравах новой власти, понял, что ничего хорошего ему от нее ждать не приходится.

Решение о побеге укреплялось с каждым новым днем после октябрьского переворота. Ставка в Могилеве была объявлена большевиками гнездом контрреволюции, последним оплотом буржуазии. Когда большевистский Петроград снял генерала Духонина с поста Верховного главнокомандующего и на его место назначил прапорщика Крыленко, который сразу же объявил поход на Могилев и Быхов, Корнилов решил: пора. К тому же с Дона передали: в Новочеркасск прибыл генерал Алексеев, который формирует там новую русскую армию из добровольцев. И текинцы начали готовить походные вьюки, ковать коней.

За четыре часа до прибытия в Могилев матросского эшелона во главе с Крыленко к зданию Быховской гимназии, превращенной в тюрьму для генералов, прискакал взмыленный всадник. Это был начальник оперативного отдела Ставки полковник Кусонский. Его прислал Верховный главнокомандующий генерал Духонин.

«Лавр Георгиевич, ваше превосходительство, — волнуясь, заговорил он, — время пошло на минуты... Ставка приняла решение не оказывать сопротивления Крыленко. Надо уходить...»

Через час генералов было не узнать. Лукомский переоделся в штатское, которое сделало генерала похожим на немца-колониста. Деникин выглядел настоящим польским помещиком. Моложавому Романовскому шли прапорщицкие погоны. На Корнилове мешковато сидела солдатская форма.

В полночь ворота тюрьмы раскрылись. Всадники шли по трое в ряд. В центре длинной колонны рядом с командиром Текинского полка качался в седле Корнилов.

Когда передние шеренги миновали ворота, колонна вскачь понеслась по ночному Быхову, вспарывая тишину провинциального белорусского городка цокотом подкованных конских копыт. Мост через Днепр преодолели шагом, и снова — резвая рысь.

Растворившись в ночном пространстве, они не знали, что генерал Духонин через какой-то час будет прямо на перроне вскинут на штыки пьяной матросней, прибывшей из Петрограда во главе с Крыленко. Духонин спас генералов, но не уберегся сам.

Текинский полк передвигался исключительно по ночам глухими дорогами. Телеграф уже разнес приказ нового главковерха: задержать, разоружить беглецов, при необходимости применить силу.

За неделю прошли более трехсот километров. Лесные дороги калечили лошадей, выматывали всадников. Ударили морозы.

Заблудившись, напоролись на бронепоезд. Орудийные стволы полыхнули шрапнелью, затарахтели пулеметы. Расстреливаемые в упор, текинцы разворачивали коней в сторону спасительного леса. Доскакали немногие.

Посовещавшись, решили пробираться поодиночке. Корнилов пошел пешком. Конвойные не захотели расставаться с лошадьми. В Новочеркасск, назначенный местом сбора, пришли единицы.


* * *


Каледин, атаман Всевеликого войска Донского, гостеприимно встречая русских офицеров, бежавших от большевиков, через некоторое время под нажимом, с одной стороны, казачьих старшин, и с другой — новой российской власти, начал прозрачно намекать командованию формировавшейся Добровольческой армии, что русскому офицерству безопаснее было бы уйти с Дона на Ставрополье, на Кубань.

Сепаратизм, намерение отделиться от России захватили умы казачьей верхушки. Корнилов, прибывший в Новочеркасск после побега из Быховской тюрьмы, в мыслях видел Дон оплотом сопротивления развалу России. Триста лет назад Русь спасло нижегородское народное ополчение Минина и Пожарского. Теперь ополчение должно прийти с Дона.

Увы, этим мечтам не суждено было сбыться. Обстоятельства оказались сильнее.

Девятого февраля 1918 года Корнилов бросил свою Добровольческую армию в голую снежную степь. Удержать Ростов не было сил, оставалось одно — идти на Екатеринодар. Это был знаменитый Ледяной поход двухтысячной армии, состоявшей из офицеров, где взводами командовали полковники, ротами — генералы, а сам командующий шел в колоннах, как обычный офицер.

Пока они пробивались к столице Кубани, она была сдана красным. Положение отчаянное. Но Корнилов не падает духом и принимает решение брать Екатеринодар штурмом.

Тринадцатого апреля 1918 года он был убит одним-единственным выпущенным за весь день снарядом, прошившим домик и разорвавшимся как раз в той комнате, где над картой склонился командующий.

Так закончился первый ГКЧП ХХ века.

Точную оценку Корнилову дал царский адмирал Бубнов: «Помимо своих выдающихся воинских качеств, генерал Корнилов не обладал ни дальновидностью, ни «эластичностью» мысли искусного политика...». В этом, кажется, на него походил и другой выдающийся русский полководец ушедшего века ¾ Георгий Константинович Жуков.


П р и л о ж е н и е № 1. Из открытых источников

^ Манифест об отречении Николая II


Ставка

Начальнику Штаба

В дни великой борьбы с внешним врагом, стремящимся почти три года поработить нашу Родину, Господу Богу угодно было ниспослать России новое тяжкое испытание. Начавшиеся внутренние народные волнения грозят бедственно отразиться на дальнейшем ведении упорной войны. Судьба России, честь геройской нашей армии, благо народа, все будущее дорогого нашего Отечества требуют доведения войны до победного конца. Жестокий враг напрягает последние силы и уже близок час, когда доблестная армия наша совместно со славными нашими союзниками сможет окончательно сломить врага.

В эти решительные для жизни России дни, почли мы долгом совести облегчить народу нашему тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы и, в согласии с Государственною думою, признали мы за благо отречься от Престола Государства Российского и сложить с себя верховную власть.

Не желая расстаться с любимым сыном нашим, мы передаем наследие наше брату нашему Великому князю Михаилу Александровичу и благословляем его на вступление на Престол Государства Российского. Заповедуем брату нашему править делами государственными в полном и ненарушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях, на тех началах, кои будут ими установлены, принеся в том ненарушимую присягу.

Во имя горячо любимой Родины призываем всех верных сынов Отечества к исполнению своего святого долга перед ним, повиновением царю в тяжелую минуту всенародных испытаний и помочь ему, вместе с представителями народа, вывести Государство Российское на путь победы, благоденствия и славы.

Да поможет Господь Бог России.

Николай.

Г. Псков

2 марта 15 час. мин. 1917 г.

Министр Императорского Двора

Генерал-адъютант граф Фредерикс.


П р и л о ж е н и е № 2. Из закрытых источников

«Отрекся от престола, не упраздняя его»

(Из книги В. Кобылина «Государь Император Николай II

и генерал-адъютант М. В. Алексеев». Нью-Йорк, 1970, с. 394, 396.)


«События 2 марта 1917 года стали возможными не по стечению роковых обстоятельств, но в результате четко спланированного заговора политиков и военных, в который были вовлечены думские деятели ¾ Родзянко, Гучков, Шульгин, Маклаков, Керенский, князь Львов, военачальники, не хранившие верность царской присяге, приносимой на Кресте и Евангелии, Великий князь Николай Николаевич, Великий князь Кирилл Владимирович (этот не только открыто перешел на сторону восставших вместе со своей воинской частью еще 1 марта, но и призвал следовать его примеру других командиров), генералы Алексеев, Рузский, Данилов, Лукомский, Брусилов, военный министр Поливанов, протопресвитер армии и флота о. Г. Шавельский и другие.

Начиная с 23 февраля государь Николай II пребывал в состоянии информационной блокады и злонамеренной дезинформации со стороны предателей-военных.

1 — 2 марта он был обманным путем заманен в ставку Северо-Западного фронта, которым командовал генерал Рузский, и никак не смог быть в Петрограде или Царском Селе, где находилась тогда царская семья. Из высших командиров только лютеранин генерал Келлер и магометанин генерал Хан-Нахичеванский изъявили готовность быть верными до конца.

Так, последний телеграфировал в царскую ставку генералу Алексееву: «Прошу вас не отказать повергнуть к стопам Его Величества безграничную преданность гвардейской кавалерии и готовность умереть за своего обожаемого монарха. Генерал-адъютант Хан-Нахичеванский». Но эти искренние слова поддержки так и не дошли до императора усилиями генерала-предателя Алексеева…

…Государь император Николай II отрекся от прародительского престола, не упраздняя его, но в пользу своего брата Великого князя Михаила, по своим человеческим силам разумея, что тот примет сей крест и взойдет на престол. Уже находясь в заточении, император Николай II весьма сожалел о поступке брата, говоря, что никогда не написал бы и не подписал бы отречения, предвидя такое развитие событий: примеру Великого князя Михаила последовали все члены императорской фамилии, — под угрозой революционеров выдавшие Временному правительству расписки в том, что они не претендуют на занятие российского престола до созыва совершенно нелегитимного, по российским гражданским и по церковным законам, а также и по державным обычаям, Учредительного собрания.

Отречение императора Николая II, таким образом, не обрело силу российского законодательного акта, поскольку манифест обретает силу закона лишь в случае опубликования, которое может совершить только царствующий император (то есть появление текста отречения в прессе не есть автоматическое узаконивание его), а Великий князь Михаил Александрович таковым никогда не был ¾ ни одной минуты. Таким образом, отказ императора Николая II от царского служения не является отказом от своей паствы, он не покинул ее и до смерти своей пребывал в месте своего служения ¾ в России, а потому нельзя ставить ему в вину оставление паствы. За период с 23 февраля по 2 марта Государь Император Николай II со своей стороны предпринял все возможные попытки для восстановления законности и порядка в стране. То, что они не возымели действия, вина не его, но подданных».






Скачать 13.02 Mb.
оставить комментарий
страница1/51
Дата02.12.2011
Размер13.02 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы:   1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   51
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх