О. Л. Лейбович, доктор исторических наук, профессор icon

О. Л. Лейбович, доктор исторических наук, профессор


2 чел. помогло.
Смотрите также:
«Пушка»
Программа дисциплины этнология Цикл гсэ специальность: 02. 07. 00. История...
И. Р. Чикалова (главный редактор); доктор исторических наук, профессор...
«Слово о полку игореве» в свете подлинного историзма...
C тановление и развитие аптечной службы в россии в ХVI начале ХХ вв...
C тановление и развитие российской фармации в ХVI начале ХХ вв...
Методические рекомендации по курсу историография истории россии для студентов...
Н. И. Платунов доктор исторических наук, профессор, г. Брянск > Н. И...
Академик раен, доктор исторических наук, профессор...
Учебное пособие Ижевск 2007 удк 21(07) ббк 86. 212. 01 Я7...
Региональная общественная организация ученых...
Региональная общественная организация ученых...



Загрузка...
страницы: 1   ...   84   85   86   87   88   89   90   91   ...   95
вернуться в начало
скачать

^ Остаточная кровь2


Утром по всему лагерю пронесся необычный слух, что нагрянула некая немецкая врачебная комиссия и что готовится какой-то повальный медицинский осмотр.

– К чему бы это? – недоумеваем и настораживаемся мы. […]

Все началось с того, что, когда уже выстроенные на плацу мы ожидали распределения по работам, перед нами неожиданно выступил лагерный переводчик:

– По распоряжению коменданта лагеря, – оповестил он, – выход на работу сегодня временно откладывается в связи с тем, что у всех вас будут брать на анализ кровь. Проводиться это будет в нашем ревире специально прибывшим в лагерь немецким медицинским персоналом в порядке очередности. Сейчас вы можете разойтись, но каждая выкликнутая палатка обязана немедленно и в полном составе явиться к ревиру, иначе она понесет суровое наказание. Всем ясно? Тогда – разойди-и-и-ись!

Сгорая от любопытства, мы тут же кинулись к ревиру и, вызвав пользующегося всеобщим уважением фельдшера Савельича, буквально засыпали его вопросами.

– Вы что, с ума, что ли, все посходили? – осадил он нас. – Хотите, чтоб я головы лишился? Так ведь она у меня одна и может мне, да и вам тоже, еще понадобиться. Нельзя же так, мужики! Обложили весь ревир. А что немцы да полицаи подумают? Давайте-ка договоримся так: сейчас вы все разойдетесь, а я, погодя, загляну к «больному» в пятую палатку и там, все как есть, вам и растолкую. Только, чур, всем лагерем к палатке не собираться и меня не подводить.

Он тут же сменил голос на начальственный и свирепо заорал на столпившихся:

– А ну, чего собрались? Сказано: по палаткам и в порядке очередности. Разойди-и-ись! Марш все по своим местам!

Мы хорошо знали нашего Савельича и потому, не прекословя ему, подчинились. Чтобы не вызывать подозрения и не подводить Савельича, решено было послать в пятую, как самую надежную, выборных от других палаток, которым поручалось довести до остальных все сообщенное стареньким фельдшером. Появился он в пятой неприметно и притом крайне возбужденным. […]

– Кровь это они вашу собираются для своих раненых брать. Поначалу пробу возьмут, чтоб группу определить, а после уже и высасывать ее почнут.

– Как брать кровь? Какую это еще такую кровь? Где это у нас эта самая кровь-то? Они ведь, почитай, и так уже всю ее из нас повысосали! – буквально взорвались собравшиеся. […]

– Война-то к концу подходит, не сегодня-завтра вот-вот закончится, и потери у них – дай бог! Своей-то «арийской» крови им уже явно не хватает, вот они не брезгуют теперь и нашей славянской, а что она у вас и без того остаточная, так им на это – трижды наплевать. Не знаете вы их, что ли? – старательно растолковывал нам Савельич. […]

– А как же быть-то, Савельич? Неужто так вот примириться с этим, отдать им, почитай, свою последнюю кровь и помочь тем самым своему же злейшему врагу? Ведь это же черт знает что получается!

– А ничего не попишешь, кровь вам свою так и так отдавать придется. Против силы не попрешь. Я бы вот посоветовал вам кое-что, чтоб врагу своей кровью не помогать, да опасаюсь, что проболтаетесь и меня, да и самих себя тоже, в могилу загоните. Этим-то ведь не шутят! […]

– Да не тяни резину, Савельич, говори, что делать-то! Немцы-то вот-вот примутся за дело, а тогда уже поздно будет!

– Тогда слушайте. Прежде чем брать у вас кровь, немцы станут поначалу вызывать вас поодиночке на анализ для определения ее группы и давать каждому соответствующий жетон. Покончив с анализами, почнут вызывать каждого по второму разу и уже брать кровь в ампулы и помечать их соответственно вашему жетону. Так вот вы возьмите-ка да неприметно и поменяйтесь все своими-то жетонами. Кровь-то у всех разная, и окажется она в ампулах не однозначной предъявленным вами жетонам. Одним словом, на ампулах будет значиться одна группа крови, а внутри окажется совсем другая. Ну и не пойдет она им впрок, гадам!

– Не совсем понятно, Савельич. Почему же это она не пойдет им впрок-то? Не все ль равно, какую кровь вливать? Кровь-то – она кровью и останется. Не доходит до нас что-тось!

– Совсем темные, как погляжу. Да чего ж тут непонятного-то? Раненому вместо второй группы возьмут да вольют кровь третей группы или вместо третьей, наоборот, вторую. Он же после этого может даже и самою душу богу отдать, а не то, что поправиться. Вот вам и «не все ль равно, какую кровь»! Встанет она у них, ваша-то остаточная кровь, костью в горле, и не излечатся, а подавятся они ею.

– Ага, вот оно значит как!.. Ну, спасибо тебе, Савельич, что вразумил. Можешь не сомневаться – сделаем все, как велишь. […]

Операция по забору крови затянулась до глубокой ночи и продолжалась при свете карбидных светильников. Один за другим входили мы в ревирную палатку и подвергались буквально настоящим пыткам. Наша остаточная кровь упорно не желала покидать наши бренные, высохшие, подобно египетским мумиям, тела и служить ненавистным немцам. Не обнаруживая ее, они, раздосадованные, раздраженно и безжалостно искалывали нас в поисках крови, а затем принимались грубо и бесчеловечно массировать избранный участок, выгоняя затаившуюся вялую кровь из тайников и принуждая ее поступать более интенсивно. С великим трудом медикам удалось заполнить ампулы нашей кровью и отобрать ее у каждого всего-то, кажется, по сто кубиков, хотя и это было для нас почти невосполнимой потерей. Выполнив поставленную перед ним задачу, наезжий медперсонал покидал ревир, несомненно, с чувством честно выполненного долга. С не меньшим удовлетворением укладывались на запоздалый ночлег мы, осознав, что действовали в этой непредвиденной ситуации продуманно и организованно, что не уронили своего патриотического достоинства и по сути сорвали гнусный замысел врага использовать нашу кровь – кровь военнопленных против их же Родины.

Наступившее утро вернуло нас в обычную колею с ее побудками, построениями, выстойками и отконвоированиями на трассу. Все пошло своим чередом: нас донимал тот же голод, изводили изнурительные каторжные работы и убийственные побои. В этих условиях мы начали было забывать об истории с кровью, как вдруг до нас дошел просочившийся в лагерь сенсационный слух о поголовном аресте всех медиков, участвовавших в заборе нашей злосчастной крови. Им вменялись в вину халатность и явная безответственность при проведении этого особо ответственного мероприятия. Слух этот не оставлял ни малейшего сомнения в том, что наш тайный замысел несомненно удался и успешно сработал. Выходит, мы спутали карты фашистов, не отдали свою кровь ненавистным врагам, не продлили ею им жизнь, не вернули их снова на передовую. Теперь мы твердо знали, что наша кровь не пошла им впрок, она только усугубила их положение, а кое-кого, вероятно, отправила на тот свет. Это была наша месть за наши муки, за наш народ. По случаю такого успеха во всем лагере ощущались небывалые приподнятость и оживление. Мы радовались, словно дети.

Вскоре, однако, наше радостное настроение неожиданно омрачилось. Причиной этому стало неприметное и бесследное исчезновение в один из дней Савельича, что не могло не насторожить и не растревожить практически всех пленных в лагере. Мы, естественно, обеспокоились тем, что фельдшер не выдержит пыток и допросов и с головой выдаст и нашу лагерную тайну, и всех нас. Охваченные немалой тревогой, мы притихли и затаились в ожидании кары, которая должна была обрушиться на нас. Но шли дни за днями, а в нашем положении так ничего и не менялось, и мы мало-помалу стали приходить в себя и успокаиваться. История с кровью явно обходила нас стороной. Похоже, что во всем этом и на самом деле усматривалась не более, как вопиющая халатность исполнителей, за которую, по-видимому, они жестоко поплатились.

По всему выходило, что наш Савельич, кажущийся столь робким и не в меру пугливым, все-таки ни единым словом не обмолвился о нашем беспрецедентном поступке. Старый лекарь, видимо, стойко и мужественно перенес все пытки и истязания и погиб, так и не раскрыв нашей тайны, унеся ее с собой в могилу. Даже не верилось, что на такое оказался способен донельзя запуганный человек. Плохо же, выходит, мы знали нашего старенького Савельича!

1993 г.


^ Л.Ф. Мельчаков1


Мои воспоминания2


В январе 1941 года я окончил географический факультет, получил диплом с «отличием». На факультете я вел ассистентскую работу, проводил практические занятия по физической географии материков. Этот курс читал профессор А.Н. Григорьев.

Началась война. Я жил в то время по ул. 8 Марта, 159, занимал комнату. Выступление Молотова всех потрясло. Причину вероломного нападения на нас фашистов народ не мог объяснить. Все были в волнении, ужасе. Первые месяцы войны я имел бронь, работал по 12 часов на военных объектах. Так, строили инструментальный завод по ул. Фрунзе. Помню, как носили камни и землю с проректором института Сырневым. В сентябре отправили нас на уборочную в Слободо-Туринский район. Я возглавлял большую группу студентов нашего факультета. И теперь осталась в памяти деревня Соколовка. Работали с достоинством. Получили от председателя колхоза благодарность. В начале ноября были в Свердловске. Трудна и тяжела была жизнь в городе. Был у меня дружок Ваня Лазарев, студент нашего факультета. У нас с ним была кооперация: днем занимал и стоял очередь я в общедоступной столовой при ресторане «Большой Урал», где кормили обедом (суп и каша, кусок хлеба), после обеда Ваня занимал очередь на ужин. И к 8-9 часам подходила наша очередь, мы съедали перловую кашу, кусок хлеба и выпивали стакан чаю. В выходные дни готовили обед в моей комнате. У меня были некоторые запасы продуктов, привезенные из колхоза.

В ноябре-декабре мы строили при 30-40-градусном морозе танковый завод. На этом месте ныне большой исторический сквер.

2 января 1942 г. я получил повестку из военкомата. Началась служба в армии.

Годы войны


2 января я возвратился с работы на квартиру в 11 часов ночи. Соседка подает мне повестку. Нужно было спешно собрать свои пожитки. Чемодан с одеждой я отнес к Зенурову. Правда, с трудом достучался до него. Рассказал о призыве в армию и попросил Шуру (жену Зенурова) сохранить мой чемодан. Домой приехал в первом часу. Быстро собрал свое оставшееся барахло и в мешке отнес к Важенину (столяру пединститута), жившему недалеко от меня. В 8 часов утра 3 января я был на призывном пункте военкомата (клуб им. Андреева). Много было провожающих. С трудом добрался до регистратуры, сдал повестку. Из здания клуба нас уже не выпускали. Ночевали в большом зале. Утром стали вызывать, около 10 часов и меня вызвали. Расспросили родословную и определили на курсы «Выстрел»1. В прошлом это было солидное учреждение по переподготовке и совершенствованию среднего командного состава. Начальник курсов распределил нас по отделениям. Из меня решили сделать строевого командира, зачислили в соответствующую роту. Политрук роты поставил основные задачи. Один из младших командиров повел нас в баню (это за ж.-д. вокзалом). Там нас обмундировали. Стояли уральские морозы. Я получил шинель до колена, ботинки с обмотками, б/у шапку-ушанку. Наше обмундирование никак не соответствовало нашим суровым уральским морозам. Мне удалось сохранить свитер, который еще как-то спасал меня от холодов.

На курсах много времени уделялось строевой подготовке. Готовили нас к беспрекословному подчинению. Настроение было подавлено, кормили плохо, мы не имели уже своего «я». Офицерский состав к нам обращался с жестокостью, наряды давали не только за нарушение воинской дисциплины, но и за неумение. С фронтов шли тяжелые вести. В марте на курсах были созданы особые группы по подготовке штабных работников. В одну из этих групп зачислили и меня. Много внимания уделялось топографии. В этом отношении я отличался от других, ведь я окончил географический факультет. Прикрепили ко мне 5 курсантов, с которыми занимался топографической картой. Это мне нравилось. В апреле нас выпустили, присвоив звание лейтенанта, и направили в Москву в распоряжение НКО.

До Москвы мы ехали 18 суток. Видимо, пока были не нужны. В Москве нас разместили в Чернышевских казармах (недалеко от Серпуховки). Стали ждать вызов. Меня назначили в распоряжение 140-й СД, дислоцированной в г. Владимире, из дивизии направили в 767-й полк, 3-й батальон в качестве адъютанта старшего. Наш батальон размещался в деревнях около ж.-д. станции Колокша. Началась служба. Командиром батальона был некто Сулейманов, совершенно безграмотный, сумасбродный человек, с психически-расстроенным характером. Тяжело мне было с ним. Перед первым мая немцы нас бомбили. Нужно было много сделать, чтобы меньше было потерь. В полку шли упорные тактические учения. В мае по боевой тревоге нашу дивизию перебросили на юг, в район Харькова. Из сводок мы узнали, что Харьков занят немцами. Сначала мы стояли в районе станции Изварино, затем перебросили нас в район Старого Оскола. Копали окопы, устанавливали дзоты, копали противотанковые рвы.

Батальон готовили для наступления, укрепили его дивизионом артиллерии и учебным батальоном при дивизии. Начались атаки немцев. Помню мощь минометов, которые мы называли «Ванюшами». Расположение нашего батальона находилось под постоянным артиллерийским и минометным огнем. Несли большие потери, постоянно над нами висела «рама». Для отражения скопившихся фашистских частей на наш участок приезжали «Катюши». Мощное это и страшное оружие, при стрельбе дрожала земля, грохот был неимоверный. Немцы, убедившись в прочной обороне на нашем участке, наступательные действия перенесли севернее нас. Наша дивизия входила в состав 9 армии.

Вскоре немцы прорвали оборону как на севере, так и на юге. Мы оказались в окружении. По приказу с боями отходили на восток, но, к сожалению, в наших тылах уже были немцы. У нас иссякли боеприпасы, на вооружении были только винтовки и не было даже патронов. Беспрерывно бомбила немецкая авиация, танковые клинья разрывали нас. Был приказ: отступать на восток. Недалеко от села Алексеевки нас окончательно разгромили. Остались отдельные группы, управление войсками прекратилось. Предлагалось отдельными группами просачиваться через немецкое окружение. В одном из боев меня контузило: сначала я ничего не видел и не слышал. Спасибо сержанту Егорову, он вел меня в восточном направлении. Через 2 дня я стал видеть, но слух не восстанавливался.

Проблем при выходе из окружения много. Главное – нет боеприпасов, нет питания. По отдельным хуторам мы еще находили питание: подсолнечное семя, макуху, пшеницу. В укромных местах, особенно по оврагам, варили кашу из пшеницы. Трудно было найти воду, поэтому приходилось с риском заходить в отдельные хутора. Немцы устраивали засады, вооружали против нас полицаев, которые за нами охотились. В одном из хуторов нас с Егоровым подстерегли немцы. Мы подошли к хате, хотели попросить воды, вдруг несколько автоматных очередей пригнули нас к земле. В это время из ограды выскочили немцы и приставили свои автоматы к нашим спинам. Мы были пленены. Для начала избили, а затем вывели на площадь, где стояло более десятка наших солдат. Так начался плен, позорное и унизительное состояние. Это было 17 июля 1942 г.

Этот тяжелый, унизительный период моей жизни опишу подробнее. Первый большой лагерь был в г. Старобельске. Раньше в этом городе был лагерь для заключенных, он обнесен колючей проволокой с наблюдательными вышками. Впустили нас в ворота. Народу как сельдей в бочке, вся эта масса двигалась. Мне вспомнился муравейник, разворошенный чьей-то недоброй рукой. Пока не было никакой организации, люди собирались кучками. Первое, что я хотел установить: есть ли люди из нашего батальона. Нашел солдат и младших командиров из 8-й роты, примкнул к ним. Первые дни нас не кормили. Приходили гестаповцы и строили людей, искали евреев и комиссаров. Нашли до десятка человек и тут же перед нами расстреляли. Нужно бежать. Но как? К проволоке не допускали, с вышек стреляли очередями вдоль проволоки. Около ворот скопилось местное население: искали своих, выкрикивали имена. На третий день жизни в лагере мне удалось через полицая продать часы за котелок пшенной каши. Я был рад и правильно сделал, откуда-то появились румынские солдаты, которые ходили по лагерю и все отбирали. У меня была плащ-палатка. Я боялся, что ее отберут. Среди солдат из 8-й роты был портной. Он скроил из плащ-палатки вроде пиджака, а вот шить надо было самому. Долго искал иголку и нитки. Нашел и стал пришивать рукава. Здорово этот пиджачок меня выручал в прохладные ночи и дождливую погоду. На четвертый день нас накормили баландой. Спали мы под открытым небом, прижавшись друг к другу. К счастью, стояла теплая августовская погода.

В начале августа нас погрузили в товарные вагоны, и, как скот, повезли неизвестно куда. В одну из ночей выгрузили в гор. Николаеве. В прошлом здесь стояла воинская часть. Загнали на площадку, под открытым небом мы ночевали. Днем на солнцепеке я обратил внимание на песок, по которому ползали вши. Пришлось сгрудить песок в кучки и на освобожденные места садиться. Лагерь был большой, в нем были тысячи и тысячи военнопленных. Кормили один раз в сутки баландой из агара. Вскоре отобрали офицеров, их разместили в бараках. Спали на полу, прижавшись друг к другу. В лагере свирепствовала дизентерия, от которой умирало ежедневно по 100-150 человек. В середине лагеря был построен смертник, обтянутый колючей проволокой. Помню, в нем сидел молодой парень. Мы пытались узнать, за что он посажен. Оказалось, во время разлива баланды одному военнопленному он налил в котелок две порции. Это заметил немец, и парня закрыли в смертник. На следующий день расстреляли. Таковы были порядки в лагере. Жуть берет меня, когда я вспоминаю ночи в этом лагере. Спали вповалку. С ожесточением нас грызли блохи, их было великое множество. Я очень чувствителен, и для меня наступление ночи было наказанием. Что делать с блохами? Нашел выход. Особенно они сильно нападали в то время, когда мы ложились спать. Тогда я выбрал такую тактику. Все лягут и ловят блох, а я прогуливался в коридоре, где обычно люди курили. В это время блохи нападали на лежащих. Я ложился позднее, мне уже не доставалось их укусов, и я засыпал.

В лагере появились агитаторы, восхваляющие фашистскую Германию, агитировали идти в полицаи и прислуживать немцам. Между прочим, особенно активно откликались на эту пропаганду украинцы, которых вскоре переводили в отдельные бараки, улучшив питание. Но основной костяк был верен Родине.

В сентябре повезли нас на запад. Помню польские города. В вагоне было душно: слишком много было нас. Мне удалось немного расширить щель в полу вагона. Через нее поступал свежий воздух, мы с товарищами прикладывались к этой щели, что было большим облегчением. Бежать было невозможно, охрана была постоянная. Хотя о побеге говорили все больше и больше. Правда, с большой осторожностью, боясь, что кто-то может выдать. Появились вывески немецких городов, а нас все везут и везут, правда, не торопятся. В начале октября высадились в г. Нюрнберге. В пяти километрах от города был международный лагерь военнопленных, построенный еще в первую мировую войну. Посредине лагеря широкая трасса, от которой справа и слева отходили улицы. На улицах, обнесенных колючей проволокой, построены отдельные отсеки. В начале каждой улицы наблюдательные будки, с которых видно всякое передвижение в отсеке. Рядом с нами (через улицу) жили французы, англичане и другие народы, завоеванные немцами. Эти пленные содержались совершенно в других условиях: у них было лучше питание, имели они переписку, пользовались библиотекой, получали посылки через «Красный Крест», офицеры не работали, в бараках стояли кровати, была чистота.

Несколько раз в наш отсек тайно пробирался серб Жора (так мы его звали). Он успокаивал нас, вселял надежду на победу над фашистами, приносил новости. Справа за нашим отсеком стоял барак, в котором жили старшие командиры нашей армии, генералы. Одно время ходил слух, что в этом бараке живет и Карбышев. Высший командный состав не привлекался к работе. Когда мы работали в городе, нам иногда удавалось принести картофель, которым мы делились с генералами. Наш барак под номером «9» был заселен младшим командным составом. В бараке сплошные двухэтажные нары. Я спал во втором отсеке, наверху. Рядом со мной был Быков Паша, бывший наш командир хозяйственного взвода. Очень порядочный человек. Мы друг друга спинами грели в холодные ночи.

Помню, как наши полицаи под руководством немца построили нас и стали вызывать по фамилиям с приказом отойти в другую сторону. Набрали полторы сотни человек и решили их направить на работу в город Регенсбург на сахарный завод. Я оказался в этой группе. Мы были рады, успокаивали себя, что хуже не будет. В Регенсбург прибыли ночью, нас построили и повели по городу. Мы маршировали в деревянных колодках и наделали такой шум, что жители просыпались и со страхом выходили на улицы, так как шум стоял неимоверный. Нас разместили в бараках. Нары были разделены на кровати, на них соломенные матрацы и подушки. Началась работа на сахарном заводе. Меня определили работать на известковых печах, где обжигались известняки для производства гашеной извести. Гашеная известь шла для очистки сахарных растворов. Тяжелая и каторжная работа, при выгрузке температура достигала 80-100 градусов. Мастер был пожилой немец, относился к нам хорошо. Подкармливал нас, иногда приносил картофель, куски хлеба, создавал условия для похода за сахаром. Правда, сахар мы приносили и ему. Полицаев прислали к нам с авиационного завода. Помню коренастого малыша Анатолия, как потом выяснилось, земляка из г. Свердловска. Помню и то, как при построении он ударил резиновой дубинкой по моей спине. Били нас, и самое обидное, свои же русские. Запомнил я этого Толю. Оказывается, он работал в редакции одной из заводских газет по ул. Чапаева. Интересно, при возвращении из плена я в городе встретил его сестру. Она работала в трампарке, водила трамваи. Как-то раз я не выдержал, спросил ее: «Вернулся ли Толя?» Она покраснела и сказала, что нет. И еще один примечательный случай. Старшим полицаем был Осипов из г. Уфы (он так говорил). Это был настоящий садист, постоянно избивал военнопленных, выслуживался перед немцами. А интересно то, что его сестра живет в том поселке, что и я. Моя жена хорошо знала ее. При разговорах часто она обращалась ко мне, что не встречал ли случайно ее брата. По сходству на лицо с ней, по ее о нем рассказам я убедился, что ее брат Осипов был именно тот полицай, который был приставлен к нам на сахарном заводе.

На нарах барака мы встречали 25-ю годовщину Октября. Удалось раздобыть картофель, который пекли на железной печке. Произносили речи, выражали надежды на нашу победу. Об этом узнал Осипов, был страшно разгневан и после работы 8 ноября отправил нас разгружать вагоны с углем.

В декабре мы больше были не нужны заводу и нас отправили обратно в лагерь г. Нюрнберга. Началось тяжелое время для нас. Коротко: англичане и американцы бомбили город, а мы убирали за ними. Кстати, бомбили американцы по кварталам, разрушая дома и заводы, а вот военные заводы, где изготовлялись немецкие «тигры» и «мессершмитты», оставались нетронутыми. Забавно. Не раз бомбили и наш лагерь. Причина, как мы понимали, заключалась в том, что вокруг лагеря были расставлены зенитки, входящие в состав противовоздушной обороны. Обычно днем перед бомбежкой на большой высоте летали разведчики. Ночью, около часу, прилетали самолеты, сбрасывающие осветительные ракеты, было так светло, как днем. Вторая волна самолетов была направлена на поражение средств воздушной обороны. Вот в этот период бомбы падали и на наш лагерь, на наши бараки. Третий вал состоял из бомбардировщиков, которые сбрасывали сотни зажигательных бомб и фугасов. Жуть! Все горело, рушились дома. Тушить пожары было нечем. Водоснабжение было выведено из строя, разрушено. Под обломками зданий были сотни людей. Вот нас и выгоняли сначала делать проходы по улицам, а затем разгребать подвалы, где должны были быть люди. После этого мы грузили обломки на автомашины, которые вывозились за город, расчищали город. Готовились к новым бомбежкам. Помню, как недели две мы работали на одном объекте – школе. Потолок покрывали бетоном, чтобы его не пробивали зажигательные бомбы, ремонтировали классные комнаты. Вот здесь-то у нас с Алексеем (из Донецка) возникла идея: бежать. Стали готовиться. В школе раздобыли карты, постепенно припасали продукты. Во время раскопок нашли рабочие ботинки, обзавелись табаком. Но у нас ничего не вышло, нас перебросили работать на другой объект, и условия изменились.

Режим в лагере был жестокий. Вставали в 4-5 часов утра. Долго нас строили, проверяли, распределяли, а затем шли к трамвайной остановке, это примерно 5 км. На трамвайной площадке нас по группам распределяли по объектам. Иногда грузовой трамвай нас отвозил в город, но чаще шли пешком. На работе кормили обычно баландой, сваренной из брюквы или турнепса. После работы отвозили обратно в лагерь. Вечером был чай с куском эрзацного хлеба. Держались мы тем, что иногда нам удавалось найти в городе кое-какие продукты. В выходной день ходили в баню. На мытье отводили время 1-2 минуты, а затем холодной струей воды выгоняли нас.

Усиленно агитировали нас в РОА. Но среди офицеров единицы уходили от нас. В лагере был подпольный центр, который предупреждал уход в РОА. Здесь родилась подпольная антифашистская организация «Семья».

В сентябре решили нас, офицеров (1000 человек), перебросить в рассылочный лагерь северной Германии. Затем погрузили в огромное судно «Донау» (Дунай) и перевезли в Норвегию. На пути английские самолеты нас бомбили, одна из бомб попала в корму «Донау». Много погибло военнопленных. Ночью выгрузили нас в порту [г.] Ларвик. Разместили в бывших казармах норвежской армии. Охраняли лагерь эсэсовские части и наемные поляки. Подкормили, мы стали поправляться. Вновь возникла идея: бежать. Темной сентябрьской ночью, преодолев заграждения из колючей проволоки, 12 смельчаков бежало. Ночью же барак был окружен эсэсовскими головорезами. На утро трупы всех бежавших привезли к воротам лагеря и уложили в штабель. На устрашение. Вскоре разделили нас на две группы: одну направили на западное побережье Норвежского моря, вторую – на север. Я оказался в южной группе.

Известный норвежский город Берген встретил нас дождливой погодой. На пути от железнодорожного вокзала до порта мы вымокли до нитки. Загрузили нас в баржу, в которой раньше перевозили дрова, и доставили на остров Филь. К нашему приезду в горной котловине был построен лагерь из 5 бараков. Правда, отдельные бараки достраивались при нас. Внизу, на дне долины, стоял нам барак с трехэтажными кроватями. Мне досталось место на третьем этаже. Здесь было жарко и душно. Посредине барака стояла железная печь. Меня определили в дорожную группу. Немцам нужны были хорошие дороги. Началась каторжная работа. Почти ежедневно шли дожди, иногда с грозами (это зимой). Спасали нас цементные мешки. Попробуйте представить поход чучелов в деревянных колодках и бумажных мешках. Кормили нас лучше, чем в Нюрнберге, но, конечно, недостаточно, чтобы выдержать ту каторжную работу, которую мы выполняли. В бане я умудрился прижечь ягодицу у трубы. Получил ожог, пришел в санпункт на перевязку и там встретил нашего командира полка Нечаева Михаила Ивановича. У него была выразительная улыбка. Увидев ее, я решил подойти к нему и назвал его Михаилом Ивановичем. Он встрепенулся и спросил меня, кто я. Рассказал о себе. Искренне был рад встрече. Затем до конца плена мы общались с ним. Много было разговоров о том, как мы попали в окружение, о тех тяжестях, которые были связаны с этим. Неделю я не ходил на работу, стоя, работал на кухне, чистил картофель и брюкву.

Весной 1944 года нас перебросили на юг Норвегии на остров Ларвик1 (к югу от г. Осло). Здесь был большой лагерь русских военнопленных – офицеров. Начала работу подпольная организация «Семья», руководил ею полковник Василий Андреевич Новобранец, бывший начальник разведки 18 армии. Одаренный, решительный, смелый человек. В каждом бараке были созданы боевые группы «Семья». Большую работу мы проводили среди военнопленных и, прежде всего, предупреждали уход офицеров в РОА. Обычно перед приездом вербовщиков ухудшали питание. Среди нас много было дистрофиков, больных, были и смертные случаи. Вербовщики выстраивали нас на площадке лагеря. Переводчик, которого мы называли «лошадиной головой», уговаривал нас соблюдать порядок. Часовые с вышек направляли в нашу сторону пулеметы. На радиоузле работал один из наших. В то время, когда нас строили, он заводил пластинку с записями известного русского певца: «Понапрасну, Ванька, ходишь, понапрасну ножки мнешь, ничего ты не получишь, дураком домой пойдешь». («Лошадиную голову» звали Иваном, он был русский немец). Все мы улыбались. Офицеры РОА начинают свои речи, мы стоим как вкопанные. Обещали хорошее питание, сохранение жизни и победу немцев, но желающих было немного. Кстати, опишу любопытный случай. Один из офицеров РОА, одетый в немецкую форму, настойчиво призывал к поступлению в РОА. Фамилия его была Краснов. Он рассказал свою биографию и о том, как ему хорошо живется, как хорошо к нему относятся немцы. Нас он вызывал по одиночке, многих избивал. Был и я у него. Притворился дурачком из далекой деревни Сенюшовой. Посмотрел на меня и выгнал прочь. А описываю я это вот к чему. В 1948 году я учился в университете марксизма-ленинизма. Занятия проходили в политехническом институте. Как-то раз после занятий на трамвайной остановке я встретил Краснова в чине полковника. Я даже испугался, как он мог очутиться в Свердловске. Потом я узнал, что он был нашим советским разведчиком в армии РОА. Примечательная встреча. Жив он теперь, не знаю.

Новый 1945 год я встречал с нашим командиром полка М.И. Нечаевым. Он работал в порту и им удавалось кое-что принести в лагерь из продуктов. Да, этот период был исключительно тяжелым. Немцы озверели. Конвоировали нас эсэсовцы, набранные из подонков общества. Кормили одной брюквой, паек хлеба был ничтожен. Правда, человек ко всему приспособляется и выживает. У нас с Чепруновым И.И. был кооператив: мы делали шкатулки, облепливая их соломой различных рисунков. Я мастерил шкатулки, а Чепрунов их оклеивал. По договоренности с норвежцами, мы шкатулки оставляли на потайных местах, с этих же мест брали по куску хлеба или картофелины. Это нам помогало выжить. Многие делали орлов, обжигали их. Так, на одном хуторе после освобождения мы увидели целую поленницу этих орлов.

Комендантом лагеря был Слобода, чешский немец. После освобождения нас он рассказал, что был приказ командующего норвежскими оккупационными войсками (фамилию забыл) отравить нас. По его словам, приезжала особая комиссия, которая составила план отравления. Однако, события на фронте для немцев были трагические, и наш комендант не выполнил приказ, поэтому мы и остались живы.

Опишу долгожданную победу нашего народа. 1 мая, как обычно, выстроились для работы. Смотрим, конвоиров нет. Немецкие бараки пусты, ворота в лагерь открыты. Удивление. Затем с радиоузла сообщают, что война для нас закончена, немцы разгромлены, мы свободны. Восторг и радость охватили нас. Ликование беспредельное. Мы свободны! Обнимаем друг друга, целуемся. Митинг. С речью выступил полковник Новобранец. Поздравил нас с освобождением и призвал к порядку. Появились среди нас командиры. К полудню прибыли представители Народного Фронта Норвегии. Вновь поздравление. Норвежцы передали большое спасибо за помощь при освобождении от оккупации. Началась свободная лагерная жизнь. Питание превосходное: ведь немецкие склады были полны запасами продовольствия. Мы могли свободно гулять в окрестностях лагеря, уезжать в близлежащий город Ларвик, ходить на рыбалку. По вечерам собиралось большое количество норвежцев, они веселились вместе с нами. Вот здесь я увидел, как любят норвежцы танцевать и вообще веселиться. Бабушка танцует с внуком, дедушка с внучкой (бывает ли подобное у нас?). Много приходило в лагерь детей, они просили научить их русскому языку. Помню забавный случай. Меня попросили прочитать лекцию по географии, нужна была географическая карта. С товарищем пошел в близлежащую школу. Приветливо нас встретил директор школы, мы на немецком языке с трудом выразили нашу просьбу. Он задает нам вопрос: «На каком языке мы будем изъясняться: английском, немецком, норвежском?» Мы, смеясь, отвечаем: «На русском». Мы тогда поняли, каков уровень подготовки норвежского учителя.

В начале июля нас переселили в г. Осло. Разместили нас в центре, в одной из школ. Наладили приличное питание. Однако нам не выдали ни одной кроны. Из-за отсутствия денег по магазинам мы не ходили и не могли приобрести даже малейший сувенир. Зато пускали бесплатно в музеи, в дневное время – кинотеатры. В глубокой памяти осталась у меня экскурсия в историко-народный музей, расположенный на противоположном берегу Осло-фьорда. Там познакомили нас с глубокой древностью норвежского народа, увидели экспонаты развития культуры этого трудолюбивого народа. Особенно поразил меня раздел «Мореплавание», открытия норвежцев. Я побывал на легендарном судне «Фрам», на котором великие мореходы совершили свои походы – Нансен1 в Арктику, а Амундсен2 в Антарктику. Судно бережно сохранено, ничего на нем не изменено. Директор музея, узнав, что я географ, подарил мне книгу о Нансене. После экскурсии мы окончательно убедились, почему «Фрам» не был раздавлен льдами. Замечательная экскурсия.

К нам в школу, где мы размещались, приходили русские поселенцы, они хотели видеть русских, больше узнать о советской России. Был даже министр внутренних дел Архангельского правительства, которое существовало при оккупации англичан в 1918 г. Все русские хотели бы быть на Родине.

Срок наш сокращался. В один из дней к школе подошли автомашины «студебеккеры» и перевезли нас на вокзал. Нас посадили в железнодорожные вагоны, мы поехали на восток через Швецию, Финляндию на Родину.

Внешне нас покорила нетронутая войной Швеция, ее приветливый и дружелюбный народ. Всюду нас приветствовали, на всех остановках угощали, особенно не жалели шоколада. Мы же про себя думали, что лучше бы нам дали что-нибудь солидное из продуктов питания. Мы знали о трудностях на Родине. Приехали мы на берег Ботнического залива. А через день погрузили на судно, которое доставило нас в Финляндию. Вот уж здесь другой народ: финны старались избегать нас, не скрывали вражду и ненависть к русским. Так, во время пути финны, работающие в поле, поворачивались от нас, не смотрели в нашу сторону. Никаких приветствий, полное отчуждение. Вскоре наша граница. На пограничной станции появились солдаты внутренних войск. В каждый вагон посадили по конвоиру. Выход из вагонов запретили. К тому же кормить нас забыли. На некоторых станциях слышали голоса: «Едут изменники». Настроение упало. Сидим по вагонам, доедаем наши гостинцы. Правда, более смелые из нас, подговорив конвоиров, продавали, меняли свои вещи на самогон. Напившись, забывались и пели советские песни. Едем через Москву на восток в сторону Казани. Не доезжая Казани, повернули на север, в сторону Марийской республики, Суслонгер – конечная станция. Приехали ночью, состав отвели на запасной путь. Вагоны закрыты, конвоиры не спят, нас охраняют.


У себя на Родине


Открыли вагоны в десятом часу. Захватив свои мешки, мы вышли из вагонов. Команда: «Строиться». Поднявшееся солнце над деревьями нас приветствовало своими лучами. Однако, присмотревшись, мы увидели, что наши вагоны оцеплены автоматчиками. Появились новые конвоиры с собаками. Померкло для нас и солнце. Понуро стояли в строю, боялись произнести слово. Мы не могли понять, чем вызвана такая встреча. В головах вопросы, вопросы. Куда мы приехали? В чем наша вина? Вскоре появился оркестр, за ним и начальник, который поздравил нас с прибытием. Трубы оркестра сыграли марш. Команда: «Налево, шагом марш». По бокам конвоиры, некоторые с собаками. Куда нас ведут? Никто не знает. Перешли полотно железной дороги. Впереди проселочная дорога, идущая в лес. Конвоиры учащают скорость. Собаки, взвизгивая, тянут поводки вперед. Солнце все выше, наступил жаркий июльский день. Вот прошли уже не меньше 5 км. Многие просят конвоиров сделать привал, но команда глуха, им не положено слушать заключенных. Вперед, скорость увеличивается. Все чаще слышатся окрики конвоиров. Отстающих подталкивают, иногда пинают под зад, кричат: «Не отставать». Люди выбились из сил. Надо бы кое-кому понять, что двое суток нас не кормили, а в последний день не было и воды. Мы не могли восстановить сил для таких походов-бросков. Рядом со мной шел капитан Якоренко, он нес большой рюкзак. Лицо его посинело, покрылось крупными пятнами, с трудом держится на ногах. Вдруг снимает с себя рюкзак и бросает на обочину дороги. Многие последовали его примеру. Я держался, понимая, что шинель, теплое белье, ботинки пригодятся мне осенью. Креплюсь, весь в поту. Моя крестьянская выносливость помогла и в этом походе, она помогала и в плену.

К полудню без отдыха мы прошли более 20 километров. Впереди, среди леса большой лагерь, обнесенный колючей проволокой. Это Суслонгер. Открыли ворота, нас впустили. Продолжали путь в лагере. Вновь ворота. Заходим на площадку, обнесенную трехметровым забором. Повзводно разместили вдоль забора. Вновь команда: «Рассредоточиться по одному, снять рюкзаки, разложить содержимое, раздеться наголо». Выполняем команду. В голове: «Зачем это нужно делать?». Некоторые от усталости валятся на землю, на них кричат: «Стоять». Раздетые наголо стоим около своих пожитков. Приходят военные, начинается осмотр. Брезгливо трясут и отбрасывают одежду. Внимательно осматривают пожитки. У меня увидели книгу о Нансене, подаренную мне в музее, подобрали ее, нашли географические карты Норвегии, открытки. Все взяли. Я пытался протестовать, объяснял. Мне лейтенант ответил, что «тебе это не пригодится». Перешли к следующему. Долго длился осмотр. Закончился. Команда: «Одеться и собрать свои вещи». Мы надеялись на то, что сейчас нас покормят, ведь мы не ели уже вторые сутки. Повзводно провели в бараки-землянки, предупредив, что выход из лагеря запрещается. Тяжелое было настроение у всех. Не услышали мы теплых, человеческих слов. В бараках были трехэтажные сплошные нары, покрытые слоем соломы. Вечер. Все измотаны, в нервном возбуждении. Каждый задает вопрос: «В чем наша вина?» Воевали в самое тяжелое время, проливали кровь, многие попали в плен ранеными или контуженными, не предавали Родину, честно и добросовестно вели себя в плену, были участниками подпольных антифашистских организаций, вели борьбу с фашистами и в плену. Ненавидели фашистов как и весь советский народ. Надо сказать, что участники антифашистских организаций в плену подвергались расстрелу. После всего этого нам учинили такой прием.

Утром началась регистрация, распределение по взводам, ротам, стали выделять командиров. Начался период расследования. И днем, и ночью работали бригады чекистов. Готовили документы для вызова, выясняли поведение каждого как в довоенное, так и в военное время, старались уяснить поведение в фашистских лагерях. Несколько изменило поведение следователей начало русско-японской войны1. Большинство офицеров-военнопленных подало заявления о добровольной службе в армии, просили послать их для борьбы с японскими самураями. Видимо, наши проверяющие не ожидали такой массовости подачи заявлений. Вскоре десятки майоров и полковников ушли на фронт. Ушел добровольно и наш командир полка М.И. Нечаев. С нами, лейтенантами, не спешили, однако вызовы на допросы продолжались. После проверки послали нас на уборочную. Я оказался в Моркинском районе Марийской республики. Правда, свобода была относительной, нас сопровождал ст. сержант, который никакого участия в работе не принимал. Вскоре запил и валялся в канавах села. Мы к сельхозработам отнеслись с большой ответственностью. Многие из нас получили благодарности от председателя колхоза. Он заботился о нас: расселил по домам колхозников, направил питание. Закончив уборку, нас отозвали в Суслонгер, в лагерь.

Вспоминаю один эпизод. Людей, прошедших проверку, послали в Казань на выгрузку барж. Работу мы скоро закончили, у нас осталось свободное время. Мы с товарищем решили посмотреть базар. Идем, как сказочный Балда, не зная куда. Купить-то мы ничего не могли, у нас и копейки не было в кармане. И вдруг меня окликает мой вузовский товарищ Н. Шабруков. Обнимаем друг друга, расспрашиваем. Около нас образовалась небольшая группа народа. Им, прежде всего, было удивительно: офицер в одежде НКВД обнимает со слезами военнопленного в английской шинели (шинели нам выдали в Норвегии). Расспросив друг друга, Николай дает мне денег. Тронут был вниманием и заботой своего товарища по учебе. Есть же добрые люди.

Начались сильные морозы. В нашей землянке-бараке было холодно. Крыша промерзала, нередко наши волосы примерзали к подушке. Правда, несколько улучшилось питание. Нашли для нас и работу: на себе носили бревна для строительства жилья для офицеров. В конце декабря нас демобилизовали.


1996 г.


^ Г.В. Сажин1


«За то, что русский…»2


В июне 1941 г. еще до войны я был вызван в военкомат. В военкомате ничего не объяснили, а выдали воинские документы, железнодорожный билет и отправили в Ворошиловские казармы г. Молотова, в отдельный батальон связи. Оттуда через сутки ночью отправили в Белоруссию, батальон там расформировали. На границе было огромное количество народа и все безоружные. Мне был выдан только пистолет. Здесь меня и застало объявление о войне. Начались страшные бои. Основная масса наших людей была сразу же уничтожена. Некоторое время мы скрывались в Пинских болотах, но истощавшие, безоружные попадали в руки немцев, хорошо вооруженных, сопровождаемых собаками. Поодиночке нас выловили, отобрали документы. Так нас привезли в Литву в г. Каунас, лагерь «Форт 6», где и мы и пробыли 4 дня.

Затем перевезли в рабочий лагерь «Ф». Когда стали наши наступать, нас переправили в лагерь «Дозель» в 4 км от г. Варбурга.

В лагере я подвергался унижениям и оскорблениям как коммунист, подвергался избиениям как все русские.

Так как я был военный фельдшер, меня заставили лечить военнопленных.

Опишу несколько случаев, когда я особенно подвергался избиениям. За то, что мы, врач и я, попросили особенно слабым дополнительный паек, меня дико избили, выбив почти все зубы.

Когда мы освобождали от тяжелых работ больных и слабых, нас тоже зверски били. Один раз меня избили до полусмерти, сломали ключицу и повредили плечо. С тех пор у меня одно плечо выше другого. Немцы считали, что мы как коммунисты помогаем своим освободиться от работы другим военнопленным.

Издевались и избивали и за другие дела.

Однажды в лагерь приехало высокое начальство в сопровождении свиты. С ними была маленькая беленькая ухоженная собачонка. А так как военнопленные съели в лагере всех крыс, эта собачонка оказалась большим лакомством. Пока свита с начальником ходила по лагерю, собачонку схватили, разорвали и тут же съели. Начался повальный обыск. Перерыли весь лагерь, но даже клочка шерсти не нашли. Мы все до одного были избиты так, что несколько дней не могли подняться. Меня поднимали битьем приклада и приказывали поднимать других. Я не мог стоять на ногах, но меня снова били и снова поднимали, пока я не потерял сознание. Когда я очнулся, врач сказал мне, что я несколько дней был в бредовом состоянии.

Нас избивали тогда, когда немцы были в плохом настроении, избивали тогда, когда были в хорошем настроении и им хотелось просто поразвлечься. Можно привести массу примеров, когда немцы начинали издевательски оскорблять за то, что ты коммунист, за то, что ты русский.

Освободили нас американцы 1 апреля 1945 г. Через месяц они передали нас нашим и нас перевезли в г. Тетеров. Затем нас перевезли во Франкфурт. Мы все еще сидели в лагере и подвергались унизительным допросам уже со стороны наших. Затем наш лагерь перевезли в Вышний Волочек. Здесь мы особенно тщательно допрашивались. Прошли через унизительные и оскорбительные допросы.

Я был отпущен на свободу и приехал домой 2 января 1946 г. По приезде домой все документы сдал в Октябрьский райвоенкомат. До последних дней меня не считали участником войны. Только 26 декабря 1991 г. мне было выдано удостоверение участника войны.


17 марта 1995 г.


Ф. 704/7. Оп. 1. Д. 11. Л. 1 – 3 об. Подлинник. Рукопись.


А.Е. Черная


Лейтенант медицинской службы1


Я, Черная Анна Егоровна, родилась 30 ноября 1922 года в дер. Мингалево, Купросский с/совет, Пермская область.

В 30-х годах раскулачили моего отца – Бабина Егора Николаевича, он прожил 83 года, умер в 1970 г. Мать – Наталья (?), умерла в 83-летнем возрасте в 1972 г.

Когда отца осудили, маму и нас, пятерых детей, выгнали на улицу.

Старшему брату было 15 лет, а самой младшей сестре – 3 года. У нас отобрали все: дом, скот, хлеб (зерно и муку), одежду, даже грязное белье, всю посуду, в том числе ложки и вилки.

Но мы выжили благодаря соседям, хорошим людям.

Я окончила школу, поступила учиться в Кудымкарскую фельдшерско-акушескую школу, так в то время называлось медицинское училище. Учиться было трудно, денег у родителей не было, жила на маленькую стипендию. Но отец каждый месяц привозил продукты питания. Я училась на фельдшерском отделении. После 2,5 лет учебы нас, лучших студентов, 20 человек направили на учебу в г. Пермь, планировали выпустить нас специалистами по педиатрии. Сюда же приехали еще 20 студентов из Березников, и пермских было 20 человек.

Окончили мы учебу успешней по сравнению с другими выпусками, и нам всем присвоили специальность – фельдшер, то было в 1940 году. На этом студенческие годы окончились. Нам, пятерым, дали направление в наш родной Юсьвинский район. Райздравотдел направил меня на работу заведующей фельдшерским пунктом в село Архангельское. После месячного отдыха началась моя трудовая деятельность, а было мне всего 17 лет.

Медицину я любила с детства. Народ меня уважал, был добр ко мне, несмотря на то, что я была молода.

Проработала всего один год и один месяц. Началась война. 2 августа 1941 года была призвана в армию. Провожали меня всем селом, но только не было моих родных, что было очень больно и обидно. На второй день,
3 августа, меня и еще одну девушку, тоже фельдшера – Крохалеву Марию Семеновну – отправлял уже военком, он вручил нам пакет с направлением в г. Свердловск. Так наши родители и не смогли нас проводить, несмотря на то, что я отправила им две телеграммы, поэтому ехала с грустью на душе.

Началась армейская жизнь.

В Свердловске четыре месяца формировался наш госпиталь. Я была назначена старшей медицинской сестрой. В ноябре 1941 г. госпиталь направили на Калининский фронт. Здесь шли ожесточенные бои, советские войска гнали немцев с нашей территории.

Мы начали работать в городе Торжке, который только что освободили от немцев. Госпиталь занял территорию больничного городка. Здания, конечно, были покалечены. Их надо было восстанавливать, по возможности – ремонтировать. Начальник госпиталя, старенький, седой уже, по специальности хирург, добрый, приятный человек, дал нам приказ – убрать внутри помещения, привести их в надлежащий санитарный вид, и чтоб к вечеру хотя бы одна палата была готова к приему раненых. Мы работали, не покладая рук, задание выполнили, но работы оставалось еще много. Зав. отделением была хорошая, спокойная, еврейка Грозмот Роза Авельновна.

Нам было очень трудно, но мы не сдавались, как могли, старались выполнять свой долг. Наша квартира от госпиталя находилась на расстоянии трех километров, немецкие самолеты часто летали очень низко, и в пути проходило много времени – три часа, да на обратный путь столько же. Дежурство заканчивали в 12 часов дня, а в 6 часов вечера снова на дежурство, и так каждый день. Отдохнуть и поспать – не было времени, однажды с одной медсестрой мы не спали 5 суток. Узнав об этом, начальник госпиталя вызвал нас к себе и приказал принести в кабинет его постельную принадлежность и нам ложиться спать. В это время началась сильная бомбежка, нас пытались разбудить и не могли, все ушли в укрытие, но мы остались живы, на наше счастье, никто из нас не пострадал.

Примерно спустя полмесяца, начальник госпиталя получил приказ переехать на другое место, в 50 км от Торжка, там остались раненые от бывшего госпиталя. В деревне Комсомольск было 50 домов, и все они были заняты ранеными. Начальник госпиталя поручил мне и еще одной медсестре сделать обход, выявить, сколько раненых, и какая им нужна помощь. Домами распоряжалось руководство госпиталя, а хозяева имели возможность занимать только свою кухню. Отправка и прибытие раненых в основном проводилась ночью, и нам приходилось работать день и ночь без отдыха и сна. Раненые, прибывшие с поля боя, были нервные, голодные, замерзшие, к ним нужно было относиться с особой теплотой, вниманием, распределять по квартирам, накормить и оказать соответствующую медицинскую помощь. Чтобы ускорить отправку, нам, медсестрам, приходилось раненых перетаскивать на себе.

Так как наш госпиталь находился в первом эшелоне фронта, то его перебрасывали с одного места на другое по ходу боев. В июне 1942 года наша 39-я армия попала в окружение немцев, но были слухи, якобы еще две наши армии оказались в окружении. Насколько это было правдой, не знаю. Наш госпиталь тогда находился в деревне Дунаево, от фронта (от передовой) на расстоянии 5 километров.

Начальник госпиталя получил приказ эвакуироваться. Погрузили больных и часть госпитального имущества, взяли часть сотрудников и начальников. Шестерых, в том числе и меня, и еще заведующего складом оставили. Наши войска с передовой линии, отступая, приходили в деревню Дунаево. Через сутки нашего пребывания в этой деревне прибыл связной из госпиталя, который остановился в лесу, так как дальше двигаться не было возможности, и мы пошли к своим, а зав. складом Миша Максин остался ждать машину. Мы очень переживали за него, что он может попасть в плен немцам. Шли всю ночь, навстречу попадались наши солдаты, которые говорили нам, что куда мы идем, там немцы, а мы им отвечали то же самое. Но нам нужно было добраться до своего госпиталя, который стоял в лесу. Наконец-то дошли до своих, а немцы находились от нас в двух километрах. Была дана команда – все имущество, привезенное ранее и теперь зав. складом Мишей, закопать в землю. Раненые группами в сопровождении медсестры уходили в лес, остальные сотрудники и начальство уходили кто куда, а машины и другое имущество оставили в лесу.

Мы с Шурой, девушкой из Свердловска, оказались в группе с нашими мужчинами: нач. фином, зав. складом Мишей, двенадцатилетним воспитанником госпиталя, писарем и начальником продовольственного отдела. Бродили по смоленским лесам в течение двух недель, пытались выйти к своим войскам или к партизанам. Первые 3-4 дня у нас еще было немного продуктов, они кончились – пришлось идти без еды и воды, иногда встречалась лошадь, пропавшая или убитая – вырезали мясо и варили, но оно получалось, как резина, и невозможно было есть. Если встречалась ямка – копытце лошади – пили из нее.

Скоро наши силы иссякли, мы с трудом передвигались, но надо было идти. Так прошло довольно длительное время. Мы вышли на опушку леса, отсюда виднелись две деревушки. Мальчика Витю послали в разведку, узнать – нет ли в деревнях немцев. Вернувшись, Витя сказал, что в одной деревне расположены немцы, а во второй – нет. Пошли мы по домам, просить милостинку, но деревня была маленькая, домов мало. Нам, девушкам, давали побольше, мы полученные продукты разделили между всеми, отдохнули немного и ночью пошли уже по дороге.

Дошли до следующего города Великие Луки, нам хотелось поспать. Постучались в один из домов. На стук из дома выскочили в нательном белье немцы, мы поняли, что надо уходить. Куда? Поблизости леса не было, только кустарник, в нем немного поспали, утром пошли дальше. По пути встретили ягоды и увлеклись ими. Так были голодны, что на окружающее никакого внимания не обращали и попали в лапы немцев.

Это было в конце июня 1942 г. Немцы нас окружили, они были на велосипедах, сняли с нас сапоги и босыми повели в деревню, поместили в пустой дом. Как позже выяснилось, прошедшей ночью было нападение на деревню партизан, которые убили десятерых немцев и одного человека гражданского. К вечеру в деревню привели из лесу еще наших – человек 70.

Ночью нас всех этапом повели, неизвестно куда. Я была очень слабая и больная, не могла идти, упала. Когда пленный падал, его тут же расстреливал немец, и я хотела смерти. Шура плакала, умоляла, поднимала меня, но сама тоже была слаба. Подошел немец, сказал, что до лагеря осталось недалеко, мол, вставайте, и тогда меня под руки повели свои, кто оказался рядом. Дошли до лагеря, за проволочным ограждением стояли советские пленные солдаты, очень много их было, под открытым небом, и нас туда же, параши рядом, и так, стоя, промучились до утра, а сесть было невозможно, не было свободного места. Утром всем раздавали вонючую баланду, воду и хлеб с опилками грамм по 50.

Собрали партию пленных и повели нас на станцию, погрузили в телячьи вагоны и повезли, нам было неизвестно, куда.

И вот оказались в лагере г. Ржева, где я встретила всех наших госпитальных сотрудников и начальников. Мне было очень плохо, не могла ходить, от баланды тошнило, рвало, голова кружилась, я падала. По нужде меня девушки водили под руки. Однажды ночью наши войска начали наступление, бомбили. Тогда нас немцы поместили в телячьи вагоны, и наш состав простоял всю ночь под бомбежкой, но лагерь наши самолеты не бомбили. Утром нас повезли не известно куда, вагоны закрыли и не открывали, еду и даже воду не давали, а параши были здесь же рядом. Везли много дней. Довезли нас до города Уперталь, разделили на партии, разместили в бараки, и каждый день начали гонять на разгрузку вагонов. Надо было выгружать камни, они были огромные, – нам не под силу, нас били, подгоняли, заставляли их тащить.

Потом гоняли нас рыть окопы, не давали отлучаться даже по надобности иногда, следили за каждым человеком. Был такой случай: одна девушка, Валентина, отлучилась постирать, немец догадался и ушел за ней, и привел ее обратно, в чем мать родила, совершенно голую. Кормили отвратительно.

Прошло несколько недель, нас снова погрузили в телячьи вагоны и повезли дальше в Германию, провезли через Берлин, сколько везли, не помню, но вагоны все время были открытыми. Привезли нас в германский город Дуйсбург, поместили в лагерь, находившийся на территории завода, окруженной проволочной сеткой с человеческий рост. Здесь были люди разной нации: украинцы, белорусы, русские, была одна еврейка-врач, по прибытии ее сразу от нас увезли, и мы ее больше не видели, конечно, расстреляли.

У нас не было ни фамилии, ни имени – только номера. У меня был номер 002 (нуль, нуль, цвай), мы терпели всякие унижения, оскорбления, чаще всего нас называли «русские свиньи». Дали нам захудалые комбинезоны, деревянные колодки взамен обуви. Нас, военнопленных девушек, поместили в отдельный барак, но на той же территории были помещены гражданские пленные юноши и девушки. Кормили отвратительно два раза в день вонючей баландой, гнилой капустой, редко давали картошку, иногда суп, чай с незначительным количеством сахара, хлеб на день 200-300 г с опилками.

Надо было как-то выживать. Приходилось в ночное время выходить из лагеря и воровать фрукты у немцев из сада. Конечно, это было очень рискованно, но некоторые полицаи-немцы, ночью ходившие нас проверять, старались не замечать наше отсутствие. Нас, девушек, водили на завод заниматься уборкой внутри заводских помещений, а мужчин заставляли работать у горячих печей, а кто отказывался, избивали, наказывали. В таких условиях нам пришлось пробыть два с лишним года.

Освободили нас наши союзники-американцы. Перед освобождением немцы нас погнали в город Гамбург, где сжигали военнопленных. Мы старались как-нибудь выйти из колонны и спрятаться, и нам, шестерым, это удалось. Мы скрылись в подвале разбитого здания. Пробыв здесь до вечера, ушли скрываться в другое место, около своего бывшего лагеря, где была закопана на хранение картошка. Там мы и дождались освобождения американцами в апреле 1945 г. При них мы ходили свободно, они кормили нас хорошо и относились к нам неплохо, мы радовались, что пока остались живы, а потом война кончилась. Мы выдержали карантин, и американцы повезли нас передавать советским войскам на реку Эльбу. Тут уж радость нашу было не описать, ликование было до слез.

Когда оказались у своих, окончательно поверили, что мы живы, и что вернемся на родину, где нас ждут, а может, и похоронили. Нас, конечно, допрашивали в МВД, каким образом попали в плен к немцам и т.д. Выдержали нас на карантине, а затем я начала работать в военном госпитале. Работала месяца полтора, и начали нас отправлять на Родину. Дорога была очень трудная: много было пересадок, и даже пришлось от Пензы ехать на крыше вагона – не было мест, и не было в продаже билетов, да и денег не было. Страх охватил сильный, а двигаться надо, еды тоже не было, но мир не без добрых людей. Когда стала возможность написать письмо родным, я написала два письма, последнее перед отправкой на Родину. Рано утром родные получили это последнее письмо, а вечером явилась я сама. Какая радость была для меня и моих родителей – не описать! Плакали, обнимались, целовались долго. Я долго не могла прийти в нормальное чувство, что я дома. Вернулась я домой в сентябре 1945 года.

Приглашали меня в Юсьвинский МВД, снова расспрашивали, при каких обстоятельствах попала в плен. После расспроса меня направили в военкомат, стать на военный учет, что я и сделала.

Из нашей семьи были на войне трое, кроме меня еще два брата. Младший брат Андрей был призван в армию с 3-го курса лесотехникума 21 ноября 1940 года, а старший брат Павел, 1914 года рождения, ушел на фронт в самом начале войны, оба не вернулись, погибли. Отец был тоже в плену у немцев в Первую мировую войну, пробыл там 4 года. Вот такая горькая участь выпала нашей семье.

После одного месяца отдыха по возвращении домой я пошла работать. Райздрав назначил меня помощником гос. инспектора при Купросском кусте, обслуживала пять сельсоветов: проверяла ЛПХ, общежития, хлебопекарни, столовые и т.д. В 1950 году вышла замуж за хорошего, приятного, умного, трудолюбивого человека украинской национальности. Переехала жить по месту жительства мужа в Тукачевский ЛПХ в этом же районе. Замуж вышла по любви, я очень любила мужа, он тоже испытал «жизнь» плена, его угнали в Германию, когда немцы заняли Украину, и было ему всего 17 лет.

Меня назначили заведующей больницей, она была небольшая, на 15 коек. Я проработала здесь 13 лет, муж работал начальником техснаба. В 1963 году мужа перевели начальником ОРСа в поселок Серебрянка Гайнского района. В поселке было жить тяжело. Во-первых, далеко от районного центра, весной мы вообще были отрезаны от него, дорог не было (полное бездорожье), почту привозили только на вертолете. Во-вторых, среди населения было много тунеядцев, высланных из разных городов, осужденных после отбытия срока, они проигрывали на картах людей, кто им не нравился. Жить было опасно, но в этих условиях мы с мужем проработали 15 лет. Я заведовала участковой больницей на 25 коек и не жаловалась, пользовалась уважением со стороны населения и администрации, неоднократно избиралась депутатом сельсовета. Когда в 1977 году ОРС в Серебрянке закрыли, мужа перевели в Юрлинский ОРС, и мы уехали туда. В это время сын ушел в армию, а дочь училась в Пермском институте культуры. Я уже тогда оформилась на пенсию, но в Юрле стала работать фельдшером в кабинете инфекционных заболеваний и проработала еще 12 лет, ушла на отдых, когда мне было уже 67 лет. Общий стаж работы у меня – 50 лет.

Где бы я ни работала, всегда была в первых рядах, лидером, награждена Почетными грамотами, ценными подарками, гражданскими наградами: есть значок «Отличник здравоохранения», медаль к 100-летию со дня рождения Ленина, медаль «За долголетний труд». Есть и военные награды. Военное звание – лейтенант медицинской службы.


20 февраля 2003 г.

Приложение 2


^ ЗАКОНОДАТЕЛЬНЫЕ АКТЫ




Скачать 11,72 Mb.
оставить комментарий
страница88/95
Дата02.12.2011
Размер11,72 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   ...   84   85   86   87   88   89   90   91   ...   95
отлично
  7
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

наверх