Виктор Демин. Не для печати/Ред сост. Т. Е. Запасник. М.: Лексика, 1996. 431 с icon

Виктор Демин. Не для печати/Ред сост. Т. Е. Запасник. М.: Лексика, 1996. 431 с


Смотрите также:
Дёмин А. А. Учебные задания к семинарским занятиям по курсу «Административное право» / Сост. А...
Квирикадзе И. Финский министр Виктор Петрович Демин // Искусство кино. 2005...
Виктор Демин. Живой прут...
На страницах периодической печати...
5 Общие вопросы культуры...
В. П. Демин Достоинство стремительного жанра...
С председателем В/О «Совэкспортфильм» Олегом рудневым беседует кандидат искусствоведения Виктор...
Демин В. П. Как делаются фильмы//Вайсфельд И. В., Демин В. П., Михалкович В. М...
В. П. Демин фильм о разведчике: семантика пространства...
Литература источники...
Демин, В. Загадки русских летописей...
А. А. Локтева Ответственный редактор к м. н. Д. В. Кошечкин Ботт, Виктор...



Загрузка...
страницы:   1   2
скачать



ДЕМИН В.П.


ПИСЬМА РАЗНЫХ ЛЕТ


В этом разделе помещены:


1) письма В.П.Демина,

написанные в разные годы и впервые опубликованные в издании:

Виктор Демин. Не для печати/Ред.-сост. Т.Е.Запасник. М.: Лексика, 1996. 431 с.

Нумерация страниц сохранена по вышеказанному изданию 1996 года.

2) письма В.П.Демина из личного архива А.В.Федорова.







[Письмо читателю]

Таллинн, 200006, ул.Вилья, д.8, кв.157 тов.Н.Н.Сенько

Уважаемый товарищ Сенько!

Вы удивлены, что в моем списке десяти лучших со­ветских фильмов фигурируют 'Великий гражданин" и "Падение Берлина". Вы называете их "политическими поделками" . Главный Ваш упрек — что эти фильмы исторически фальшивы. До 1961 года, до XXII съезда, мы не знали, что они исторически фальшивы, а с 1961 года узнали. И фильмы мгновенно пере­стали для нас существовать как явление искусства.

Простите меня, но так нельзя рассуждать об искус­стве. Вы путаете драму, роман, живописное полотно с учеб­ником истории. Сейчас доказано (по крайней мере, для меня), что Годунов не подсылал убийц к царевичу Димитрию — всему виной припадок падучей и последующий самосуд осатаневшей толпы. Что же нам в таком случае делать с драмой Пушкина? Ведь там все мучения Годунова — от того, что он несомнен­ный убийца? Запретить к постановке "фальшивую" пьесу? Наполеон, выдающаяся личность, осмеян в "Войне и мире" как жирный, несимпатичный, глупый, фанфаронистый человек. За­претим и Толстого, чтобы не мешал своей "фальшью"?

Романы, фильмы, пьесы, многоуважаемый Н.Н.Сенько, живут совсем по другим законам. "Искусство не требует признания себя за действительность", - сказал Гегель. Ле­нин выписал эти слова в свой конспект. Будь они неверны, как бы вообще могли существовать произведения фантасти­ческого или хотя бы "Научно-фантастического жанра? Когда нос у Гоголя разгуливает по Невскому проспекту, это не "фальшь"? Это "было"?

Да, главная мысль "Великого гражданина" сводится к идее, что по мере продвижения к коммунизму классовая борьба будет разгораться и надо быть нечеловечески бди­тельным к возможным врагам: присмотритесь, твой сын, брат, твой муж или твоя жена вполне спокойно могут оказаться

иностранным буржуазным агентом с приличным стажем. Идея в корне лживая, сочиненная Сталиным, чтобы оправдать его Большой Террор. Идея эта пронизывает всю картину. Вынуть ее из сюжета, из характеров — нельзя. Но разве весь фильм, взятый целиком, не есть фантастическое отражение того вре­мени, с его мнительностью, с его ужасом, с его атмосферой всеобщей запуганности. И, кстати, есть ли у нас еще одно произведение на тему закулисной механики внутрипартийной борьбы? Не надо считать этот фильм протокольно верным отражением времени (да ни одно произведение искусства на это и не претендует, у него всегда другие задачи). Попро­буйте увидеть в нем продукт эпохи. Вы испытаете грандиозное эстетическое наслаждение — потому что это ни­как не "политическая поделка", это выдающееся духовное свершение нескольких талантливых, умных, искренних, пусть и заблуждающихся людей.

"Падение Берлина" — несколько иной случай. Но опять-таки никак не "политическая поделка". Это вдохновенная поэма весьма одаренного человека, Михаила Чиаурели, во славу Сталина и сталинизма. Да, Сталин не спускался с неба в белом кителе прямо в освобожденный Берлин, рядом с недорастрелянным нацистским концлагерем. Но выражая эту пре­тензию, Вы ставите себя в смешное положение — как если б человек, рассматривающий икону, огорчался, что она запе­чатлела некое чудо. Она -икона. Так к ней и относи­тесь. И если не забыли со времени просмотра, то должны бы, наверное, отметить, что все кремлевские эпизоды даны на. фоне неба, чуть снизу, с зеленью, с ветвями, с огромным количеством фруктов в вазах на террасе, где обедают члены Политбюро (без официантов). А гитлеровские эпизоды разво­рачиваются в грязно-желтой, полукоричневой гамме, почти без света, в бункере, поданные чуть сверху - это преиспод­няя. И сам Алеша Иванов, которым его мама выстрелила 25 октября 1917 года, видимо, вслед за залпом "Авроры", — как мало значит и он, и его любовь, и его судьба в свете провидческих предначертаний Живого Бога, без ведома кото­рого и волосинка не упадет с тебя.

Нет, другой такой картины не было и не будет. Причудливый, наивный до пародийности, опять-таки очень искренний, очень вдохновенный гимн своему времени, соот­ветствующий духовной установке. Не надо бы выправлять нашу историю, в том числе и историю искусства. В поголовном, всенародном восхищении этим фильмом т о г д а и в катего-


149

148

рическом уничтожении его сегодня, уверен, содержится слишком много общего. Так что я, признающий значение кар­тины, оказываюсь меньшим сталинистом, чем Вы, записавший ее в 'поделки*.

Но признаюсь Вам в одном лукавстве. Я не сторонник путать искусство со спортом. Все эти игры — пять лучших режис­серов , десять лучших фильмов всех времен и народов - не по мне. И я долго отказывался, прятался от звонков из "Недели". Когда же отказываться стало невозможно, я попытался взорвать этот список изнутри, показав всю его относительность, примитив­ность. Сегодня, когда все интеллигенты молятся на "Покаяние" (и я тоже!), хорошо бы напомнить, что когда-то мы с еще большим успехом молились на фильмы, о которых сегодня даже упоминать в приличной компании зазорно.

Вот мой ответ на Ваши недоумения.

С уважением В.Демин



150

151

Прости, Хлопляша

[Неопубликованный некролог]

В очень далеком, 1955 году, поступая на сценарно-редакторский факультет ВГИКа, я заметил среди писавших сочинение (что-то о Павле Власове или, может быть, о Павле Корчагине) некую весьма симпатичную девушку, очень юную мамину дочку, абсолютную цирлих-манирлих.

172

Потом, когда мы уже учились, сожитель по комнате 411 в нашем общежитии на Яузе, Костя Бушкин, фронтовик, любивший фантастику, пригласил ее к нам. Он за ней ухажи­вал. Ему было 30 лет. Нам, бывшим школьникам, он казался абсолютным стариком, было даже странно, зачем в такие годы люди пытаются еще чему-то научиться. Он, и в правду, скоро отошел от кинематографа, но опубликовал в журнале замеча­тельные записки о военных годах...

Незнакомку, как оказалось, звали Таней.

Я уже успел услышать краем уха, что в своей группе сценаристов она весьма ценится за ум, наблюдательный глаз и открытую душевность.

А на лекционных скамьях сидели рядом с ней люди, впоследствии знаменитые. Не только Дмитрий Иванов и Влади­мир Трифонов, написавшие потом десятки пьес и сценариев, одно время царившие на телевидении с оптимистической вос­кресной утренней программой. Но и Владимир Валуцкий, се­годня — устойчивая величина в практической кинодраматур­гии, а в ту пору — непроницаемый, неразговорчивый, за что и слыл философом. Время от времени, слушая монологи Евге­ния Габриловича, очень оживленного в ту предоттепельную эпоху, он кое-что мрачно заносил в тетрадь. Сосед мне сказал, что как-то подсмотрел краем глаза. В тетради было написано: 'На горе Арарат растет кукуруза". Бог знает, что это значило и к чему!

Была еще и Дая Смирнова, взлетевшая в те годы юная кинозвезда, зачем-то решившая попутно подучиться сценар­ному мастерству. Сейчас она работает как вдумчивый и очень решительный рецензент.

Был еще Миша Цыба, часто повторявший, что он бри­гадир тракторной (или полеводческой?!) бригады. Миша пи­сал по сценарию в месяц. Правда, это были варианты одного и того же сюжета. Некто крепкий, сильный, самоуверенный устраивается на завод, или появляется в артели, или приез­жает в родимый колхоз, встречает некую молодую красотку, причем почему-то (по разным соображениям) обязательно в не очень одетом виде, чувствует к ней исступленную страсть и дальше уже вкалывает за десятерых...

Он уехал в Одессу, наш милый Миша, болнее чем двадцать лет правил диалоги в чужих сценариях, выпустил три повести и, вступив в Союз писателей, отметил это как главное событие своей жизни - трехдневным беспробудным застольем.


173

Танечка имела свой голос даже среди этих бесспор­ных солистов.

Голос, поначалу, робкий. Потому что она была очень внимательна к собеседнику. Она заранее была согласна учесть чужое мнение, как очень важное и резонное, возможно — более основательное, чем у нее самой.

Но было в ней упрямство, была искренность и была прекрасная человеческая прямота. Это и определило жизнен­ный путь.

Она написала пьесу, несколько сценариев. Были по­ставлены по ее текстам чрезвычайно интересные картины. Но в чем она поистине не знала равных - в журнальной работе с рецензентами. Я тоже был ее человеком, когда печатался в "Советском экране". Потом мне отказали от этого органа, -но не она тому виной. Потом я сам упал сверху в кресло главного редактора и поторопился 'Советский экран* тут же превратить в "Экран*, о чем искренне жалею, - но кто ду­мал, что Советский Союз через полтора года распадется? А так приятно было бы остаться раритетом, как "Московский комсомолец" или "Ленком".

Так вот, со всем моим опытом могу вас уверить: лучшего руководителя отдела критики, чем Таня Хлоплянки-на, не было. И я не знаю таковых в других изданиях.

Во-первых, она смотрела все фильмы — тогда это было еще возможно физически, хотя, как вы понимаете, не совсем легко.

Во-вторых, она загадочным образом ощущала потреб­ность страны и потребность искусства в фильмах именно таких-то, а совсем не таких.

В-третьих, она очень уважала мнение читателей, цитировала письма без всякого подтрунивания, с полным до­верием к чужому чувству. И, наконец, в ней оставалось все то же, видимо, прирожденное внимание к собеседнику: если она убирала слово или фразу из твоего текста, то делала это для тебя, а не для себя. И умела, между прочим, спо­рить с начальством, в ту пору - безограниченным и непод­контрольным.

Я тогда ничего еще на просмотрах не записывал, обходился надежной памятью, а по дороге на просмотр филь­ма в журнальном зале мог прихватить с собой две или три бутылочки пива.

Однажды, когда некая картина возмутила меня до глубины души своей неуклюжей наимодной продажностью, я


174

швырнул пустой бутылкой в экран. Она, хохоча, удерживала меня и очень долго потом вспоминала... О фильме я не написал ни строчки. Да он и не стоил - даже пустой бутыл­ки, которую тогда можно было сдать за 10 копеек.

Что я знал о ней в ту пору? Самое важное: что утром, в десять и даже в одиннадцать ей лучше не звонить. Потому ли, что она писала по ночам, или по какой другой причине, но в это время она еще спала. Благо, в редакцию обычно приходят к полудню.

Было еще такое: нам поручили написать доклад для секретаря Союза кинематографистов. Сейчас все готовы за­быть, что были когда-то бессменные секретари, которые си­дели на своих почти что родовых креслах по двадцать, по двадцать пять лет просто потому, что их когда-то "сочли" и могли сменить только с появлением какого-нибудь необычай­ного компромата.

Нас было четверо, белых негров, отобранных для секретарского доклада, мы получили бесплатные путевки в болшевский Дом творчества, сам секретарь жил при нас, развлекая нас, как мог: например, учтя мой вкус, ящиками привозил чешское пиво, прямо из посольства. А мы писали. Каждый - свой раздел. Но все заранее оговаривали. И тут выяснилось, что Хлопляша, как самая настоящая блаженная, пишет то, что могло бы выйти только из ее уст. Она согласна была отдать другому свою тонкость, логику аргументации, пристрастия — пусть пользуется, если сам сочинить не мо­жет. Но пригнуться до него и сочинить что-нибудь в обычном духе их брежневско-ильичевСкого воляпюка не могла и не желала. Помню, когда я попробовал что-то смягчить, зарету­шировать, расставить привычные партийно-идеологические акценты, хотя бы в виде фразеологии, ее передернуло от подобного цинизма.

Ну, я вас поздравляю! Сам секретарь, человек до­вольно добродушный, не видевший ни одного из фильмов, отобранных ему в доклад, легко и с благодарностью принял наш общий текст. Все казалось ему довольно убедительным и весьма легким для произношения. Но назавтра после нашего разъезда другой секретарь, которого называли "комисса­ром" , только что вернувшийся из Парижа или Рима в опален-ности баррикадных дискуссий, прочел, крякнул и все наше переписал, от первой до последней фразы.

Когда мы слушали доклад в зале, нам оставалось только в недоумении переглядываться.


175

Весьма огорченная, она и тут ни в чем себя не упрекала.

Такая уж она была, тихая, милая, упрямая, гордая, честная Хлопляша.

Не знаю, кто ее так прозвал. Но имя легло по человеку. Здесь была и ласка, и неофициальность. Не помню, чтобы когда-нибудь она возражала.

Я был уже знаком с ее мужем. Он казался мне верхом основательности и спокойствия за семью. Я знал, что у них подрастает красавица-дочка. И невольно удивлялся: откуда просочилась суматошная тревога в фильм "Кто стучится в дверь ко мне?", поставленном по ее сценарию? Мы как-то приучены к мысли, что там, где благополучие, произрастают совсем другие замыслы...

И вдруг она с сердцем выкрикнула мне:

- Да что ты про меня знаешь? Ты знаешь, что я
несколько лет провела как в аду, на качелях? Что я хотела
уйти из семьи и только откладывала сроки?

Нет, ничего такого я не знал, хотя в нашей жур­нальной семье сплетен и слухов весьма хватает.

Те, кто встречался с ней повседневно, говорят, что она панически, до истерики боялась, например, промочить ноги, полагая, что после этого простуда неминуема. Погубил ее грипп. Он дал, представьте себе, какое-то осложнение на мозг. Она вдруг, посреди комнаты, потеряла сознание и умер­ла через 20 часов, в больнице, в реанимационной палате.

Каждый из нас, приятелей и знакомых, услышав скорб­ную весть, разводил руками: *•

- Бред. Ну просто бред!

На похоронах ее, обнявшись, плакали люди, которые давно, наезженно не испытывали симпатии друг к другу.

В гробу лежала совсем не она - какая-то хрупкая старушка с посеревшим кукольным лицом.

Да, плакали, говорили прекрасные речи, а я, оглу­шенный, боролся с безумным подозрением, что все это какой-то нелепый розыгрыш. Что завтра, спросонья, я, пожалуй, способен набрать ее телефон и сказать:

- Послушай, Хлопляша...

О чем речь, если и сейчас меня не оставляет мысль, что она прочтет эти строки! Прощай, Танечка. До скорой встречи.

28 апреля 1993



176



[Леониду Абрамовичу Гуревичу, с любовью]


Дорогой Леня,

Мне, конечно, проще с глазу на глаз, а тем бо­лее — на бумаге.

Мне кажется, из всех твоих картин эта ближе всего к гениальности, к тому, чтобы стать прижизненной классикой. Таков жизненный материал. Таков визуальный материал. Такова операторская работа. Таковы просыпаю­щиеся обобщения.

И, вместе с тем, извини, ни в одной другой тво­ей картине -не было столько спекулятивного, — от стрем­ления вполне простодушного подороже продать матери-


ал, что, в результате, неминуемо приводит к банализации и упрощению (я пока еще не сказал: опошлению).

Прежде всего это касается музыки. Тренькает-бренькает рояль, как в салуне у бравых техасских ковбо­ев. При чем тут рояль? При чем тут вообще — мелодия, навыки, культура игры, музыкальные интервалы? То, что на экране, — изначально и библейски просто. Имеется нефть, сок земли, имеется огонь, главная первостихия, имеется ветер, небо, пустыня, жара, и имеется человек, невольно мифологизированный, навязывающий этому первобытному хаосу свою волю. Где здесь место для школьных упражнений в арпеджио?

Удивительная глухота всей съемочной группы! Музыкальная часть должна быть ДРЕМУЧЕЙ и неумелой, аскетичной и РВУЩЕЙ УХО. Тут даже Шнитке был бы слишком цивилизованным. Соня Губайдулина — вот кто вам был нужен. Она пишет ПРА-Музыку. Артемов вам ну­жен был (не Артемьев), который заставляет играть на дет­ских музыкальных инструментах, купленных в универма­ге. Что-то дикарское, знойное, из глубины веков... А может быть, и Карл Орф с его дикими оркестровками древнегре­ческих сюжетов? Может быть, тот паренек, что работал с Климовым на "Иди и смотри". Помнишь этот орган, не привычно для нас черный и бархатный, а белый, светлый, почти как писк?.. Кстати, когда в середине твоей картины пошли террасы органного строения, это мгновенно ото­звалось ощущением полного слияния с экраном!

Второе: дикторский текст. Как же его много! Вы вроде бы застраховались от повседневной пошлости, от­дав его непривычному выразительному голосу (кажется, Валентина Никулина). И что же — подобным голосом можно бормотать любую лирическую накипь без всякой оглядки на экран?<...>

Песня, которую он пропел, ужасная. Она плоха по мелодии, убога по словам, но убога, извини меня, и по мысли. Огромная, оказывается, заслуга — "выйти из строя". Солженицын не вышел, Вампилов не вышел, Армстронг (который на Луне) тоже был в строю с себе подобными, а эти туповатые, не шибко разговорчивые ребята — герои­чески вышли из какого-то строя. Какого? Каким идет весь социалистический, извини за цинизм, ЛАГЕРЬ?

Иными словами, песня хвалит ваших героев за то, что они сделали какой-то небывалый выбор, приняли


239


238

на себя некую святую и великую миссию.<...> Между тем сам фильм говорит об этих людях другое. НЕ БЫЛО вы­бора, НЕ БЫЛО отчетливого принятия отчетливого ре­шения. Им даже НЕ ОЧЕНЬ ПОНЯТНО, почему они этим занимаются. Это — правда, и это замечательно. <...>

А потом идут синхроны у фонтана, который слишком назойливо льется в уши. <...> Есть ощущение мирной чайханы, оазиса, — это хорошо. И есть ощуще­ние скованных, вынутых из привычной среды людей, — не знаю, хорошо ли это. Пять-шесть блистательных реп­лик, — про шестнадцать секунд тишины, например. Она бьет наповал, и тут бы вернуться в огонь. Но вы, спеку­лянты, эти шестнадцать секунд продаете трижды: титром, упоминанием диктора, в синхроне. И самый сильный удар становится ослабленным...<...>

Такой же избыток гарнира увидел и услышал я в кадрах с птицами и в упоминании о птицах, и в надрыв­ной эмоциональности финального кусочка с косяком... Много, много внимания, на околичность. Тем более, что околичность — знакомая, по всем лирическим стандартам. И, наконец, структура. Она не только найдена (видимо, тобою, чувствую сильную и шкодливую руку мастера), но и подчеркнута. Подчеркнута кокетливо:"Сце-на №...", "Антракт...", "Интермедия...", "Соло для...".

Скажу тебе, как Чехов Горькому: "Бойтесь кра­сивых иностранных слов..."

Попробуй взглянуть на себя со стороны. Пред­ставь, как прозвучало бы "соло" и "интермедия", скажем, у Лунькова в "Калачах", у Пелешяна в "Мы"... А у тебя ведь материал еще более дикий, первостихийный, стоеросо­вый. Не нужны ему ни "сцены", ни "антракты". Он, как вся­кий миф, должен отличаться БИБЛЕЙСКОЙ АСКЕТИЧ-НОСТЬЮ и соответствующей, предельной НЕЗАМЫСЛО­ВАТОСТЬЮ. Ты к застывшей лаве, к валуну привязываешь бантик, чтоб стало "еще красивее".

А вот что, действительно, нужно — повышение плотности материала. Ну, это мой бзик <...>

Мне показалось, что ПОЧТИ ВСЕ кадры карти­ны, самые изумительные, опаляющие, завораживающие, длятся ЧУТЬ дольше, чем по делу. Иногда в полтора или даже в два раза длиннее. Нам показали, что надо, а потом дают довесок — полюбоваться.

Я понимаю, насколько непрост затронутый во-

прос. бо-первых, ты и режиссер можете не согласиться со мной и имеете полное к тому право и основание. Вы опытнее, вы квалифицированнее меня, вы корпели над материалом, а у меня всего только резон взгляда со сто­роны, — резон, впрочем, не такой уж маленький. Отмах­нитесь — и все! Куда труднее становится "во-вторых", если вы со мной хоть в какой-то части согласитесь. Тогда, хо­чешь — не хочешь, все приобретает следующий вид: до­вести до двух частей, получить призы по всем странам и континентам, стать лауреатами Госпремии, если не Ле­нинской... Но пожертвовать неведомо кому тыщу двести на уничтоженной части.

Но это уже совсем не моя сфера. Слава Богу, что я пока не должен делать выбор в такой ситуации.

Привет Симочке, и, если можешь, не больно сердись на мою пусть тупую, но искренность.

ВД."


240

241

1


248




[Из писем к матери]

17.09.80

Дорогая мама,

попробую рассказать тебе, как теперь строится моя неделя.

В понедельник, если мне не надо никуда ехать, я весь день сижу за машинкой. Во вторник нас с моим соавто­ром по сценарию Борисом Галантером пускают в библиотеку при музее Толстого. Там лучшее собрание книг по Толстому. Лучше, чем в Ленинской библиотеке. Пятеро ученых мужей, профессоров и докторов, посоветовали с разных сторон нам штук двадцать совершенно необходимых книг, сборников ста­тей, дневников, извлечений. Вот и сидим. Не столько чита­ем, сколько выписываем, с запасом. У меня уже скопились две толстых папки поразительного материала. Надеюсь, что хватит не только на сценарий, - думаю о книжке потом. Но пока главное - он.

Сидим до двух, до трех. Потом дома надо привести все в порядок, кое-что дополнительно выписать на машинку, скле­ить, прикинуть, как это у нас пойдет. Есть еще книги и для домашней работы, как очевидно. Так что хватает занятий...

30.08.82

...Нас запустили в производство. С 20 августа фильм числится в подготовительном периоде. То есть пока


249


что пишется режиссерский сценарий. Мы должны его с Галан-тером сдать 1 октября. 10-го сентября мы с ним, а также художник группы, а также оператор и директор (со сметой расходов) отбываем в Ялту. Всего на пять дней. Чтобы уви­деть, что там уцелело чеховского, толстовского, горьков-ского — какие дома, какие переулки, какие фонды у музея. Уже звонили с Центрального телевидения председателю ял­тинского горисполкома. Те удивились, что будет такой фильм, и обещали помочь. Главная помощь нужна в добывании гости­ницы. Сейчас ведь бархатный сезон. Отдыхающих полно. А нам никак нельзя откладывать. Смешно писать режиссерский сце­нарий, не зная, что можно будет снять, а что придется достраивать или перестраивать.

Потом, если б у нас был нормальный план, надо было бы шить костюмы и проводить пробы актеров. Но у нас все не как у людей. С Бориса взяли слово, что он отвлечется на три месяца и сделает веселенький бенефис с актрисой Макса­ковой. Я отказался это делать, текст ему пишет молодой специалист по юмору, и что они там слепят, меня, признать­ся, не больно волнует. Волнует меня только одно: чтобы это время не пропало даром для нас. Я снова засел за все источники. Делаю выписки, компоную их, собираю толстые папки. Многое проясняется иначе, чем казалось раньше. Ду­маю, что, в конце концов, я напишу об этом книгу — полуис­торическую-полуискусствоведческую. Может быть, успею еще до выхода фильма.

Да, не сказал тебе самого главного: нам позволили пока делать только фильм о Чехове. Со вторым героем и, особенно с третьим, погодить. То есть не с самими героя­ми - они будут у нас даже теперь эпизодическими персонажа­ми, но с толстовской серией и с горьковской. Мы согласны и на это. Настолько уверены, что материал будет интерес­ным, - аппетит придет во время еды. Зато появился другой плюс. Серия была бы не больше 7-8 частей ( час десять, час двадцать экранного времени). А фильм нам уже запланирова­ли в 10 частей (час сорок). И очень-очень не исключено, что Борька снимет 13-14 частей. Это наша самая хрупкая мечта. Сделать три фильма, каждый по две серии — до про­граммы * Время' и после.

Поглядим, что получится. Пока что Бог нас любит. А что медленно все решается, так в этом тоже есть польза — мы вырастаем из собственных замыслов, и нам все время хочется что-то поправить, переделать...


250

15.03.83

. . .Мы с Борисом Галантером снова переписали нашу вторую часть — "ТОЛСТОЙ". Сами удивились, как получилось изящно и кстати. Так отнеслись и на телевидении. Даже Хесин, наш исконный недруг, сказал, что у него замечаний немного и они не важные. Но категорически добавил: "Сни­мать надо без костюмов и без бород". Мы же на это никогда не согласимся. Вот сиди и жди, кто кого перетерпит.<...>

Самое главное для меня, что в журнале "Телевиде­ние и радио", НАЧИНАЯ С ТРЕТЬЕГО, МАРТОВСКОГО НОМЕРА, будет печататься наш сценарий, обе части, про Чехова и про Толстого... Я буду высылать тебе по каждому выходящему номеру. <...>

С напечатанным текстом, как бы получившим офици­альное одобрение, мы можем уйти, например, на "Мосфильм", если Хесин не прекратит здесь свои глупые домогательства. У меня уже предлагали взять первую часть, "Чехова", на Одесскую студию. Боря испугался. Прижмут покрепче - будет посмелее ...

Апрель-май 1983

Дорогая мама,

высылаю тебе, как обещал, наш сценарий с Борисом Галантером. Думаю, это лучшее, что я сделал в своей жизни, или, во всяком случае, то, что доставляло мне наибольшее удовольствие во время работы.

Буду высылать и остальные номера. Всего их будет или 4 или 5 — только для первой — чеховской серии. Потом, возможно, журнал сделает перерыв. А может быть, и нет - у них не бог весть как богато с хорошей драматургией, извини меня за хвастовство. Потом, в 5 или в 6 номерах, пойдет "Толстой". Третью часть, "Горького", мы, как ты знаешь, еще не написали, хотя собрали необходимый материал и раз­ложили по эпизодам. Она числится в планах Центрального телевидения, но план до сих пор не утвержден... Представ­ляешь? План, который уже должен был быть готовым к январю! Ждут пленума в июне, по слухам, руководство и телевидения, и кино будет сменено, все испуганы, никто ничего толком не знает... А мы вынуждены ждать. Чуть только утвердят нас в плане, с нами будет заключен договор на третью часть, и мы, я полагаю, в месяц-полтора накатаем. Правда, "Чехов" печатается в четвертом варианте. "Толстой" пойдет в тре­тьем. Переделки всегда способствуют, разумеется, качест-


251

ву. Но, может быть, и мы уже не те, какими были четыре года назад, начиная всю работу? Что-то же мы уже нашли, от чего-то сможем отказаться сразу, некоторые приемы — общие для всех Трех фильмов...

Насчет того, когда нас запустят в производство, полный туман.


[Письмо IH. Э. Каллошу]

Шандор Эрнестович,

наш разговор о Дон-Кихоте не выходит у меня из головы. С одной стороны. Вы были чрезмерно загадочны и скорее провоцировали меня, нежели очерчивали вполне кон­кретное творческое задание. С другой стороны, - как мне пришло в голову,- Вы, возможно, боялись слишком опреде­ленно запрограммировать меня, рассчитывая на некоторую неожиданность, непредсказуемость, даже, может быть, бре-дятину — в самом лучшем смысле...

Если так, то выход у меня один. Я просто обрисую Вам в этом письме все, что мне пригрезилось, а уж Вы решайте, есть ли в моих словах хоть какой-то смысл и перекликаются ли они с Вашими ожиданиями.

Балет, на мой взгляд, меньше всего должен переда­вать хронологию, реальное пространство места действия, реальную протяженность событий. Это скорее формула чего-то, музыкальная и хореографическая. Вот почему блиста­тельная Ваша мысль - рядом с Героем показать его Автора, логично, пожалуй, распадается на три их встречи, три ста­дии их отношений, каждая из которых в меру соответствует реальности и в меру несет духовный, идеальный характер.

Встречи Дон-Кихота и Автора перемежаются сценами общехороводными, массовыми, и это — не просто какая-то интермедия, это определенная модель мира, состояние ре-

253

альности, как и картинки средневековых нравов, впрочем, вполне обобщенных.

Таким образом, интимные сцены — творчество, вза­имоотношение создателя с персонажем, массовые — проверка созданного, его проекция на мир.

Начать можно бы битвой. Была в старину такая ме­тафора: "битва жизни". Но помимо метафорического отголос­ка это еще и реальная битва — с сарацинами, в отчаянной ситуации - на чужбине, почти наемником, перед превосходя­щим и диким врагом, иноверцем, иноязычником. Сервантес здесь должен быть молод, моложе реального возраста, но уже опытен — как солдат (тут возможен мотив полного отчаяния, как в Иностранный легион Франции шли люди всех наций, уже отпетые, доигравшиеся до ручки). Бой должен быть жестко­ват, с саблями, стрелами, пиками, пушками... Все меняет­ся, когда лихой Сервантес ранен. Рука была деталью ловкого рубаки, почти что сверхчеловека, теперь весь он — прида­ток к этой кровоточащей, жгущей руке... Два врага, вырос­шие по бокам, доставляют его в темницу, в плен (намеком, а не реально). И вот он остается один, в темноте, в одиноче­стве, при минимальной бутафории — чашка, миска, кувшин, свеча... И книжка, какой-то смехотворный рыцарский роман. Книжку оставили конвоиры, перерывшие и унесшие котомку Сервантеса.

Мне кажется, от укачивания руки, укладывания ее так, чтобы меньше болела, естественен переход к колыбель­ной, к детским воспоминаниям, к родному селу, к юной де­вушке-соседке, в которую был влюблен. И вот она появляет­ся - Дульсинея-первая. Дульсинея-прототип. Девушка-меч­та, — то, что классификаторы фольклорных персонажей обо­значили как Анима (женщина-душа). Воспоминания разворачи­ваются дальше - появляется Санчо, тоже пока еще прототип. Скажем, сверстник, простоватый, но нежный, сентименталь­ный увалень, привязчивый и верный. Но в отчаянии одиноче­ства бедному раненому этого мало. И тогда, чтобы отыскать поддержку в мечтах, в игре воображения, он этим, вызванным из прошлого персонажам предлагает полюбоваться на персо­наж, никогда не существовавший, вымышленный, прямо со­зданный по законам фантазии и с тем, чтобы потешиться. Предлагая Санчо и Дульсинее посмеяться, Сервантес склады­вает своего героя из подручного материала - берет миску, она будет рыцарским шлемом, из кувшина делает шутовскую булаву, что-то еще в этом же духе. Но фигура, материализо-


254

вавшаяся из этих подробностей, изумляет своей грозной се­рьезностью. У Горького есть в воспоминаниях, как поразил его один миг пронзительного взгляда больного манией вели­чия, — он ночь не мог спать, он посвятил ему стихи, неделю думал только об этом. Смешок, уже готовый у каждого, за­стрял в горле. Что-то демоническое, космическое, что-то от мировых стихий проснулось в данном создании художника... Пусть будет отблеск "Ученика чародея", — с самостоятель­ной жизнью вызванного из небытия создания. Пока что боль­шего и не надо.

Как это воплощается? Наверное, и Сервантес, и Дуль­синея, и в особенности простодушный Санчо поочередно и вместе учат Дон-Кихота положенным, по их мнению, манерам. Он пока только недоумевает. Чему-то поддается, что-то от­вергает как предельное унижение. Стихийная сила его вол­шебного существования еще не очеловечена... Последний до­вод: Сервантес тычет в книжку — вот какими должны быть рыцари, делай, как они, ты всего лишь пародия на них, тень, жалкое подражание... Дон-Кихот отвергает эти домо­гательства, внушительно, определенно. Он застывает соля­ным столбом, памятником себе, в суровом, неземном величии. Растеряны Дульсинея и Санчо, озираются на Сервантеса. А он что-то понял. Сначала хотел порвать никому не нужную кни­гу , - переплет не поддался. Тогда он берет перо... Оно, допустим, застряло в волосах у Дульсинеи. Или Санчо по­явился, неся за шею украденную и придушенную утку. Чернил в камере не может быть. Отсюда возможен рискованный, но метафорически оправданный и даже очевидный ход - первые строки будущего великого сочинения Сервантес пишет кро­вью, капающей с раненой руки. Пишет на полях и между строк чужого рыцарского романа. Так они и застывают — четырьмя изваяниями. Перед каждым отныне - свой собственный путь.

Будет ли балет большим, многоактным? Мне кажется, все-таки одноактным.

Ну, значит, теперь следующая картина. Феодальный замок и аристократическое празднество. Прошло, стало быть, много лет. Роман дописан, издан, правда, только в первой части, — все ждут второго тома, судачат, потешаются. Серван­тес в моде, перед ним заискивают, им хвастаются, как украше­нием пира. Он почетный гость на празднестве, и ко всему прочему его ждет сюрприз, приятно всеми предвкушаемый...

Но по порядку. Снова - толпа, только теперь не битва, а если хотите, "битва полов" (была и такая метафо-

255

pa) . Куртуазное аристократическое празднество, с мене­стрелями и менуэтами, галантное ухаживание, культ Дамы Сердца, смешное соперничество этих Дам, еще более смеш­ное , чем соперничество паркетных рыцарей... Короче - все то, чему пропел отходную Сервантес в своем романе.

Он на этот раз - в расцвете лет. Обобщенный образ Художника в зените творчества. Умница. Иронист. Мудрец. Много знающий, все подмечающий, очень мало говорящий. Скром­ный перед Феодалом, владельцем замка, но с большим досто­инством. Сочувственный перед его Женой. Недоступный же­манному кокетству Фаворитки, но с жалостью к ней, а не с презрением.

И притом - все-таки мужиковатый, малоотесанный, по-солдатски собранный, по-своему даже ловкий, уклюжий. Но, конечно, когда Жена и Фаворитка вовлекают его в со­вместный танец, какое там может быть у него придворное лихачество?

Посмеиваясь за его спиной, ему прощают эту неоте­санность. Он видит смешки, но относится к ним добродушно, как истый философ. "Хоровод жизни*, так сказать.

А вот и сюрприз! Специально для почетного гостя подготовлено костюмированное празднество - на темы рома­на, "по мотивам", как сказал бы сегодняшний экранизатор. Дульсинею (это уже Дульсинея-вторая) может изобразить та же Фаворитка. Санчо - очередной неотесанный мужлан, како­вых везде много. И только он, сам Дон-Кихот, будет в силу волшебства романного замысла - тот самый, какой виделся в камере...

Но задумана все-таки потеха. Его понукают выехать на деревянной лошадке. На него выпускают овец, которых он должен переколошматить, считая их великанами. Надвигают на него ветряную мельницу на колесах. И хохочут, хохочут от каждого его жеста...

Замысел автора - и то, в каком изуродованном, извращенном виде он доходит до публики. Кривляка вместо Дульсинеи. Шут вместо жизнелюбивого и рассудительного Санчо. И великая душа, воплощение благородства и человеческой отзывчивости, выставленная на осмеяние...

А вот и она, Дульсинея-первая, не героиня, а про­тотип. Но годы и для нее не прошли даром. Она шла пешком из родной деревни, много миль, чтобы увидеться с тем, кого помнила с юности, - теперь он знаменитость. В ней нет прежней роскоши, она — типичная крестьянка, нарожавшая

мужу много детей, но что-то еще мелькает в ее движениях — прежнее, от давних лет... Или это Сервантес смотрит на нее прежними глазами.

Финал. Дон-Кихот затравлен. Озираясь на рыгочу-щих, отбиваясь смешной саблей, он споткнулся, упал... Все отхлынули. Сервантес приблизился к нему. Подал руку. При­жал к груди. Поцеловал. Для всех остальных - немая сцена.

И третий блок. Площадь селения, народный карна­вал, праздник по случаю окончания уборки урожая. Средневе­ковый карнавал, то есть переворот всей жизненной иерар­хии — восстановлены не государственные, не сословные цен­ности, а их изнанка - отношения с себе подобным как с человеком, вне категорий регламентированной цивилизации.

Сервантес забредает сюда, чтобы отвести душу. Он очень стар. Типичный портрет художника в старости. Слава его - позади. Будем помнить про себя, что он сдержал обе­щание, данное на страницах "Дон-Кихота из Ламанчи", напи­сал "настоящий рыцарский роман", но книжка эта провалилась с треском... Горечь творческих неудач, забвение, равноду­шие публики — это тоже входит в набор ситуаций, посылаемых судьбой Художнику. Здесь, на площади, его не знают по фамилии, да, наверное, и грамотных здесь немного. Его уважительно — за седые волосы, за лета — зазывают в общий карнавальный хоровод, юные красотки, жеманясь, осыпают его ласками, поцелуями... В какой-то мере это Силен с более поздних картин, только Силен - без силы.

Но что это? Перед ним вышла Дульсинея-первая. Она, озоруя, приглашает его в танец - во всей красе юности. Дочь? Внучка? Случайное сходство? Не все ли равно! Только все его умиление Анимой, женщиной-душой, в его нежных, мягких движениях.

Надо, кстати, подумать - нужна ли предыдущая, по­старевшая Дульсинея? Там слишком много всего, а эта встре­ча — ход в сторону...

Продолжим. Карнавал взволновался. На площадь вы­бирается Дон-Кихот. Тот самый. Он вообще единственный. Другим он быть не может. Нисколько не меняясь, он, как вышел из головы создателя, так и ходит по свету. Для педанта дадим другую разгадку: это ОЧЕРЕДНОЙ Дон-Кихот. У того, книжного, было много подражателей в реальности, Но нам важно не это, не мотив подражания, а противоположный мотив - это НАСТОЯЩИЙ Дон-Кихот, настоящий в главном.

Его здесь знают, возможно — слышали о нем. Ему


256

257

подносят плоды земли — в благодарность за какую-то услугу (за то, что он есть на земле). Ему жалуются на что-то — и он хватается за копье, готов тут же биться и умереть за справедливость.

Он один, но вдруг в танцующей девушке, замеченной Сервантесом, он тоже с восторгом открывает Дульсинею. Она понимает, что он принял ее за кого-то другого, но ей лест­но, -* и, кстати, она догадывается, что какой-то частью сво­его существа она — самая настоящая Дульсинея. И новый Санчо выходит из толпы — он просится в оруженосцы. Он согласен сопровождать Дон-Кихота, как сопровождали другие. Дон-Кихот покладисто разыгрывает ритуал посвящения в оруженосцы.

Все это видит старый Сервантес, готовый распла­каться. И что же? Роли переменились по сравнению с предыдущей картиной-блоком. Герой приходит к нему на помощь. "Кто обидел старика? Кто мог поднять руку на немощного? Где прячется злодей? Я выступаю в его лице за всю несправедли­вость земли!"Его поведение перерастает в общий танец. Та­нец-утопию о мире без зла, о всеобщем союзе людей доброй воли... Танец переходит в марш. Тройка героев уходит. Их провожая, уходит хоровод. Сервантес остается один.

Выделим его лучом света. Один в окружении тьмы, как в самой первой сцене, он поглаживает искалеченную, все время ноющую руку, убаюкивает ее, напевает ей колыбель­ную. . . Все упрощается мелодия. Она окончится одной нотой, длящейся долго-долго, но, наконец, затихающей. И кончи­лись движения писателя. Теперь он застыл. Стал изваянием. Герой живет, а автору придется умереть, как всем.

Занавес.

Достоевский назвал когда-то образ Дон-Кихота един­ственным за всю мировую литературу образом положительно прекрасного человека. Христа он не мог считать таковым, так как верил в него - как человека и воплощение Бога.

Мне кажется, что мысль показать Дон-Кихота как создание и вывести с ним рядом, соответственно, создате­ля, — замечательная ваша находка. Она оставляет Дон-Кихота ОБРАЗОМ, а не живым человеком, с документальной фамилией.

Годится ли все остальное, что мне привиделось, в развитие этой мысли, - не мне, конечно, судить.

С искренним уважением и любовью

В.Д.

Перечел наутро. Специально не думал об этом, но вышло движение: с востока и Африки в Европу, от дикости к

культуре, от разгула стихии к человеческой собранности для подвига, от физической рьяности к душевному интиму... Ду­маю, это правильно, ибо за этим — общее движение: от "идеа­лов" ДИКОСТИ и идеалов РЫЦАРСТВА к идеалу беззащитной, но непобедимой ЧЕЛОВЕЧНОСТИ.

Опять же и тут - что-то Вы скажете?

P.S. Вы, кстати, не думали о балете "ВЛАДИМИР МАЯКОВСКИЙ"? Как замечательно он мог бы танцевать, глыбис­тый, тяжеловесный и необыкновенно артистичный, артисти­ческий? Кстати, в основу либретто могла бы лечь его юно­шеская одноименная трагедия. Там - живой сюрреализм, там есть ЖЕНЩИНА СО СЛЕЗОЙ, например. Это - золотоносная жила!

А еще не думаете ли Вы о балете под названием "Олег Блохин"? Он сам, футболист, прекрасен, а супруга у него - гимнастка Дерюгина. Тут две легенды - и необходи­мость уходить из-под софитов славы в жизнь...

А "КЛОУН", оживляющий судьбу убиенного мима Лео­нида Енгибарова?

Вы не боитесь близости пошлой жизни к балетной сцене, вас должна заинтересовать СОВРЕМЕННАЯ мифология.


258

259


[Письмо Б.А. Бабочкину]

Уважаемый Борис Андреевич!

Вчера я видел Вашего "Достигаева' и сегодня не смог удержаться, чтобы не написать нескольких слов своего крайнего восхищения. При всей любви к Горькому-драматургу эта пьеса казалась мне клочковатой, нестройной и неэнер­гичной. В Вашем спектакле она вдруг обрела тревожный, пульсирующий ритм, жесткую, неотвратимую поступь какого-то особого, вне слоа разворачивающегося действия, атмо­сферу апокалипсического ожидания, и на этом фоне махровым цветом расцвела главная фигура, разом и симпатичная до улыбки и омерзительная до гадливости. Весь третий акт — просто фантастика. Этот 'штопорный* жест Достигаева, всег­дашний рефрен при упоминании о Дарвине и приспособляемос­ти, эта бутылка, мирно зажатая в руке, когда Вы выходите на авансцену и говорите о дедах-рабочих, эта ребячливая конфузливость в беседе с женой, в поучениях, как надо лгать для общей пользы, блистательная смесь игры и насто­ящего страдания по выходе из комнаты мертвой Антонины, совершенно непостижимые, беззащитные нотки в разговоре с солдатом (жест с платочком при словах о "современной моло­дежи") и последующий резкий, кощунственно-дерзкий оты­грыш, когда страдание, в которое мы поверили, оказывается личиной, и нас же за нашу доверчивость презирают как самых последних простофиль... Да что там, всего не перечислишь. Я хочу сказать только, Борис Андреевич, что для меня этот вечер был истинным театральным праздником, что давно уже я не видел такой филигранной, чистой, легкой и такой мудрой игры, когда очередная краска не просто плюсу­ется к предыдущей, а как будто берет ее под сомнение, чтобы в финале завершиться полным и недвусмысленным раз­решением всех загадок." Правда, у меня, человека сентимен­тального, буквально сердце оборвалось и перехватило дыха­ние от достигаевской усмешки (со словами про дочь, что, мол, слаба была и т.д.) и поначалу захотелось чего помяг­че, с полутонами, с тем же платочком, например... Но поду-

Спектакль 'Достигаев и другие" был поставлен Б.А.Бабочкиным в Малом Театре в 1971 году.



275

мав всерьез, я понял, что Вы правы, что здесь эстетика.уже становится моралью, что эта усмешка, резкая, как удар ножа от друга, - необходимый диссонанс, чтобы довершить суд этой незаурядной, но все же такой злой, такой гнусной, такой гротесково-кривляющейся натуры.

Я знаю, как приятно, стоя с той стороны рампы, увидеть, что труд твоих многих дней не пропал даром, что многое, очень многое дошло, взволновало, вдохновило. Вот почему я хотел бы сказать Вам спасибо - за то, что я еще и сегодня, день спустя, думаю и думаю о спектакле, за то, что, как мне кажется, я стал чуточку лучше понимать лю­дей - и "тех" людей и людей просто, потому что Ваша игра показала мне, как под стеклянным колпаком, многие потаен­ные пружинки и колесики нашей всеобщей душевной работы.

Я бы не решился, наверное, писать Вам, если бы не одно курьезное обстоятельство. Дело в том, что по вине одного бойкого, но не шибко грамотного человечка с воде­вильной фамилией Вы и я фигурировали на одной и той же журнальной полосе, как люди, ничего не понявшие в образе Чапаева. Выло это в прошлом году на страницах журнала "Искусство кино', только что получившего новое, очень рьяное руководство, и Вы, при Вашей занятости, конечно, не обра­тили на это внимание. Тем более, что главным убийцей Ча­паева обзывался я, заведший речь о его исторической обре­ченности, а Ваши размышления по этому поводу были как бы дополнительными уликами, признанием соучастника. Имея личные претензии ко мне, автор статьи не понял, что, поставив меня рядом с Вами, он сделал мою позицию еще более убеди­тельной, а себя выставил в еще более смешном свете.

Дело прошлое и отвечать на такую критику, конеч­но, не полагается, но мне все же хотелось, чтобы в Вашей обширной библиотеке кривотолков о Чапаеве лежала и моя маленькая книжечка. Книжка, в общем, про другое. Вашему прекрасному фильму там уделено только десять страниц (со 101 по 110), но два рецензента сочувственно отмечали эти страницы как свежие и своеобразные. Человек, лишенный ложной скромности, я в данном случае все же вынужден оговориться: свежесть и оригинальность этих страничек, если они дейст­вительно таковы, целиком идут от Ваших собственных запи­сок, которые я очень внимательно штудировал еще в журналь­ном их варианте, на что, кстати сказать, имеется и ссылка.

Само собой, для меня было бы большой радостью узнать, что эти странички показались Вам интересными, что


276

я не извратил смысл Ваших собственных рассуждений о Чапае­ве. Но я понимаю, насколько Вы загружены.

Еще раз — огромное Вам спасибо. И за "Достигае-ва", и за "Дачников*, которые в свое время точно так же потрясли меня, и за многое другое, чего не перечислишь...

С искренним восхищением

В.Демин

[Письмо О.П.Табакову]

Олег Павлович,

я - человек " из пишущих", так что Вам никак не отвертеться от чтения этого, грубо говоря, отзыва. А так как сей всхлип взволнованной души заносится мною на бумагу в тишине замечательной дачной местности близ речки Икшан-ка, то Вы получите его сильно погодя, как свет далекой, извините за выражение, звезды.

Все остальное — всерьез.

Огромное спасибо — и за билеты, и за доставленное удовольствие, уже безо всяких кавычек. По отзывам пред­вкушал глыбистое, грандиозное впечатление - не обманулся.

Спектакль, кстати, мне показался неровным. Ритмы ломаются. У одного запоздала реплика, он тянет прекрасную паузу, а другой торопится со своим ответом... Спектакль не так уж стар. Отчего же это? Пьесу я читал давно, мне показалось, что она подредактирована. Во всяком случае, по общемировым меркам, в ней маловато пронзительных, гру­бо-натуралистических деталей. Замахнулся, так бей! Эта милашка всего-навсего хлопнула Вас по заднице, и от этого Вы, Сальери, вскипели? Сомнительно что-то. Может, она пред­ложила какую-то французскую тонкость в любви?.. Она-то, час назад строившая из себя неприступницу! О, тут можно вскипеть!

Добавлю еще, что в пьесе есть, если так можно выразиться, американский пласт и пласт советский, даже соцреалистический. Если б не было последнего, Вам бы (и вам вообще) черта с два удалось бы показать это чудо на сцене респектабельного МХАТа!

Пласт американский: самоедство художника. Рас­пад, падение, упоение своей порочностью, - иначе откуда, мол, такая глубина, такая смелость и такая стройность?

Спектакль *Амадеус" был поставлен О.П. Табаковым во МТАТе в 1983 году


277

Антипуританизм. Упоенный эпатаж благомыслящего гражданина. Это основа реакции зала у нас. 'Как?!?! Моцарт был таким ?! ?! *

Вы играли Сальери перед полным залом Сальери.

Нет, серьезно. Основная заповедь нашей жизни с пеле­нок до седых волос: если будешь хорошим, будешь счастлив, будешь удачлив, будешь отмечен и т.д. Какой писатель напишет лучший роман? Который преисполнен благомысленным почтением к Постановлениям ЦК. У кого родится самая лучшая симфония? Ко­нечно, не у того ужасного формалиста и одновременно натурали­ста Шостаковича, не у Прокофьева, который, как в депрессивно-маниакальном психозе, был сначала формалистом, потом натура­листом, потом опять формалистом... Лучшая симфония должна ро­диться у того, кто с наибольшей тщательностью проработал тези­сы Маркса о Фейербахе и четвертую главу 'Краткого курса".

На деле, как мы знаем, не получается.

Благомысл - ничтожество перед грешным, амораль­ным, циничным и запойным талантом.

Я видел восприятие публики. Это ошарашивает. Это­му боятся верить. Но это знают, хорошо знают. Спектакль не открывает глаза. Спектакль заставляет отчеканить данную догадку в сознании. Как могут, противятся. Но протестуют больше благомысловым подведением итогов, нежели душой в момент контакта. Тут впитывают все.

Замечательно!

Советская, соцреалистическая часть драматургии связана с расправой над Сальери. Мы же признаем, что бюро­крат - зло? Двурушник? Очковтиратель? Тот, кто неверно информирует мудрое начальство? Ну так запишем в этот ряд и Сальери. Он посредственность, а рапортует о.себе, что он — предел урожайности, рекорд калорийности; стахановец нот­ного листа. Ваш выкрик "Посредственности всех стран, со­единяйтесь !" - ставит точку всей этой линии.

Повторяю: если б не было этого начала, пьеса не

появилась бы. Вы (и вы все) из последних сил выдаете ее за это

. Но сила ее — в том, первом. В том, где она — не это, а то.

Что касается до Вас, дорогой мэтр, то Вы в этих сложных обстоятельствах пересечений идейности играете, как мне показалось, вовсе третье.

Вы сыграли меня.

У меня давно крепло это подозрение. После "Обло-мова" я только задумался. Пересмотрел (по телевидению) "Обык­новенную историю" - заплакал. В фильме Бориса Галантера, в

финальном монологе — "Стоять столбом, деревом... до чего дове­ла меня эта старая скряга жена.." - плачете уже Вы, обнимая лакея, а я не плачу — рыдаю, соглашаясь с каждым словом.

Не в том смысле, что — "жена", а в том, что — никого, кроме жены, винить не хочется, а сам видишь, что жизнь - где она?

Должно быть, каждый из нас бывает Моцартом. Се­кунду. Миллионную долю секунды. Когда все дается. Когда ты - посланец Бога, Амадей. Когда, гуляка праздный, ты знаешь, что это все навёрстывается, — там, на сцене, или там, перед акварелью, или там - на съемочной площадке. Или — за письменным столом.

Не в этом ли, кстати, разгадка растущего бражни­чества, что это — лучший способ почувствовать себя Моцар­том, нисколько не будучи им? Но все мы бываем и Сальери. И гораздо чаще. И куда подольше. Спектакль дал наименование таким минутам внутреннего климата.

В апреле 1963 года Ростислав Юренев, вернувшись из Италии, рассказал на заседании секции кинокритики о только что виденном фильме Феллини "Восемь с половиной". Он говорил так: "Это параноидальный бред. Может быть 8 1/2, может быть 5 с четвертью, может быть "Ложка в стакане" — смысла во всем этом нет... Герой, взяв за одну руку жену, а за другую любовницу, весело бегает в хороводе — вот и ответ на все вопросы..." Я слышал его пять лет спустя. Пришел на заседание Университета культуры, специально — чтобы пересмотреть любимейший свой фильм, и услышал всту^ пительное слово профессора. Он сказал: "Сейчас, товарищи, вы будете смотреть один из самых трудных и самых замеча­тельных фильмов человечества..." Значит, под влиянием ка­ких-то обстоятельств, он преодолел' в себе Сальери.

Мой приятель и коллега, Валюта Михалкович, сдал в Институте большую рукопись. Я поддержал ее в целом и стал копаться в мелочах, в благосмысловом стремлении, чтобы рукопись была лучше. А ночью проснулся в ужасе. Почему я не бросился ему публично на шею? Ведь книга - не просто отличная, она — замечательная!

Вы играете - это.

Не в том, конечно, смысле, что открываете нам глаза:"такое, детки, плохо!"

А в том смысле, что это и есть наша жизнь.

Чего оно стоит - добромыслие и благожелательность, если все равно - умирать? Чего они стоят, эти победы над 279

собой, в сторону ли моцартианства, в сторону ли сальериз-ма, если за всем этим — молчание Бога, холодный ужас косми­ческой бездны и наше безграничное, безысходное отчаяние?

"Все мы — несчастные сучьи дети". Это уже Фолк­нер. Об этом — финальные корчи мальчика, играющего Моцар­та, и Ваши солидные позы, преодолевающие трепет души, — они тоже об этом.

Вот почему, наверное, с такой стремительностью разваливается свежий спектакль. Его взрывает внутренняя несогласованность трех различных тем.

Вы изумительны в монологах, — может быть, тоже поэтому? Когда никто не должен помогать (мешать).

И очень сильно изображаете старика. С каким-то внутренним облегчением. Будто кресло, зубы, халат легче даются человеку, чем его непрестанная благомыслящая ложь всю его жизнь... Но, впрочем, это уже четвертая тема. Может быть, нового спектакля.

Спасибо.В.Д.

Мы на "ты", я это ценю. Но не в таком же письме! Тут я обращаюсь, как Сергей Осипович Юткевич обращался на "вы" к другу детства Максиму Максимовичу Штрауху, — обращаюсь к высочайшему дарованию, заложенному в Тебя, к тому Твоему внутреннему Моцарту, который доказан образом Сальери.

В.

[Письмо М.А.Швейцеру]

Михаил Абрамович,

Вы, наверное, приучены житейским опытом и тягота­ми профессии с легким сердцем переносить кривотолки, вро­де тех, что возникли сегодня вокруг Ваших "Мертвых душ". Мне же, со стороны, кажется эта свистопляска поразитель ной, ничуть не менее, чем шабаш ведьм при дневном свете. Можно вовсе не принимать картину Рязанова, можно, я допус каю, иметь претензии к Вашей многосерийной ленте, но раз­говор-то должен вестись все-таки о фильмах, а не о тексте классиков. Люди, высокопарно рассуждающие на страницах "Литературки", кажутся мне из клики мольеровских персона­жей, тех, что сыпали мукой из париков, бряцали клистирами и школярской латынью, а о жизни не имели никакого пред­ставления. Один проговорился:"Мне показали фильм.. " Ста­ло ясно, что он вообще не смотрит ни кино, ни телевизор.

Другие не проговаривались, но и так было ясно: судить о том, что показал экран, они не могут. Не приучены, не натренированы, не понимают этого языка. Даже Евгений Сур­ков , замаливающий годы своего верноподданничества нынеш­ней похвалой Алексею Герману и ехидством по поводу чинов­ников-взяточников, и он умудрился вести речь о том, чего нет на экране. Но ведь что-то же есть! Пусть нелепо, неверно, но по какой-то своей логике. По какой?

Ладно, пять кандидатов и докторов убедили меня в том, что Островский и Гоголь имели в виду другое. Но что имели в виду Рязанов и Швейцер? Господи, да так ли еще доставалось классикам, например, от Мейерхольда, но ведь была еще цель, задача!..

Задумавшись об этом, легко различаешь в "Жестоком романсе" гимн Хозяевам Жизни, при полном презрении к Ма­ленькому Человеку, доказавшему, что он слюнтяй и ничтоже­ство. Разве увлеченное внимание к капиталистическим воро­тилам не перекликается у Рязанова ( и Панфилова, кстати) с сегодняшними нашими настроениями, с "коллективным бессо­знательным" , по которому мясник или директор автосервиса видятся нам более могущественными, чем зарубежные мафио­зи? И разве, таким образом, в самой несглаженности карти­ны, ее даже определенной межеумочности нет своего рода зеркала, в котором легко увидеть нас самих, а не только стерильно истолкованного классика?

Что касается Вашей работы, то мне особенно больно было читать сегодня строки Руслана Киреева. Он серьезный, хороший писатель, негоже о шахматах рассуждать даже шашис­ту, тем более — игроку в нарды. Я понял: он все фильмы смотрит так неграмотно, как смотрел Ваш. Но никогда не позволял себе высовываться с авторитетным мнением. А тут позволил — потому что в основе Гоголь, и он может от лица Гоголя уверенно сказать. . . Что же? Да все то же. У Гоголя — не то, не так. Впрочем, по нему получалось, что слишком то и слишком так, но ведь и это, как он уверял, ужасно.

Думаю, что большинству противников Вашей картины до сих пор помнится мхатовский музейный спектакль, где была, с одной стороны, открытая монстровость чудаковатых персонажей, а с другой, -"крокодильская" ясность сатиры, до плаката. От Вас ждали, видимо, того же, и скучали, ожидая, не находили - и не видели ничего другого, что Вы приготовили, - на мой взгляд, нечто более умное, тонкое и значительное.


280

281

Мне кажется, что Ваши "Мертвые души* — не просто хорошая., удавшаяся лента, но она лента поразительных откро­вений и глубоко верного, плодотворного принципа, который еще будет, я уверен, подхвачен другими, - если кто-то еще рискнет теперь выйти на" стезю "экранизаторов". Я принял в Вашем фильме все: римский пролог, автора-рассказчика, пре­рывающего действие или оказывающегося внутри действия, принял прекрасную аскетичность общего стиля игры, серьезную ин­теллигентную сдержанность - на репликах, которыми так лег­ко шаржировать, принял главное - разговор о давнем, гого­левском как о сегодняшнем, больном, актуальном, продолжаю­щемся. То, что Ваш губернатор мог бы легко сойти за секре­таря обкома, нисколько меня не шокировало. То, что Коробоч­ка, оказывается, молода, а Ноздрев грубовато хулиганит, нисколько не резало мне слух (кстати, Лев Толстой произно­сил: Ноздрев, с ударением на первом слоге, а он слушал чтение Гоголя, — не точнее ли для дворянина?). Двух Гого­лей — черного и белого — я тоже принял и наблюдал за ними с огромным интересом. Иногда, не скрою, - как в эпизоде жен­ского переполоха — мне хотелось более стремительного рас­сказа , но это хорошая медлительность, солидная, при повтор­ном показе ее-то, может быть, особенно оценят.

Это общий очерк моих ощущений. Отдельные, совер­шенно неумеренные восторги вызывают три фигуры: Трофимов, Смоктуновский, Калягин. Трофимов, конечно, не Гоголь, но именно "автор" - этакая эмоционально-образная координата между Гоголем и его текстом,то, как нам видится Гоголь, с броскими приметами внешности, с веселыми и горькими гла­зами, с неповторимыми, замечательными интонациями, осмыс­ляющими текст. Плюшкин - мощнейший удар по глупой тради­ции, которая только теперь открылась как глупая и прими­тивная. Пусть гротеск, но не на кастрата в бабьей кофте, а на скупого рыцаря, съеденного лихой болезнью. Но даже если б ничего этого не было в фильме, а был бы Чичиков, — уже и тогда Ваша работа стала бы гениальным откровением. Чичи­ков, который всегда был конферансье для монстров, лич­ность без развития, без драматизма, без приманки для инте­реса, этаким усредненным пошляком, только подававшим пош­лым голосом пошлые реплики для ответного афоризма партне­ра, - он стал поразительной фигурой, живой, может быть, самой живой, напряженной, смешной и по-своему печальной.

А ведь я сел, чтобы написать пять строчек! Види­те, как накипело на душе! 282

Если Вы все-таки огорчены и сумрачны, — плюньте. К Вашему фильму большинству надо привыкать. Уверен в очень большом успехе после следующего просмотра. А после третье­го — фильм назовут идеальной экранизацией, и буквы, и духа.

Еще раз поздравляю Вас от всей души!

[1985] Виктор Демин

[Из письма Г.И.Полоке]

Многоуважаемый Геннадий Иванович!

... Я задумался: а что можно было бы предложить Вам — по росту и по вкусу, не связываясь никакими оговор­ками? Тогда-то меня и озарило. Рукопись прилагаю .

В основе ее — история Назыма Хикмета. Я не был с ним знаком, но несколько лет работал в одной комнате с его вдовой, бывшей женой мосфильмовского Степанова. Она, Ве­рочка Туликова, умела очень весело рассказывать о некон­тактности сталинского времени с нравом Назыма, жуткого революционера, сталиниста, но большого, наивного ребенка, а посему - не в силах понять нашего натуралистического театра, наших ВДНХ, нашей живописи, наших нравов, вообще -общего ощущения, что страна сошла с ума. Впечатление это крепко сидит во мне - не только воспоминаниями юности, но и страшным ударом по нервам, перенесенным в Северной Ко­рее, где наша болезнь возведена на стадию общегосударст­венной паранойи. Неужели же не ударить по этому? Неужели мы с Вами столько пережили и уйдем без подобного сверше­ния? И неужели воплощение Вашей обычной формулы - князь Мышкин перед коллективом чокнутых или сдвинутых - не обе­щает здесь обернуться новыми гранями?

Я не стеснялся в записи, и никакого черновика у меня не было, чтобы нам лучше понять друг друга в•этом замысле. Что-то Вас сразу не устроит - пробросим. Другое запишем и перепишем. И пока Данелия меня (за леность) не разлюбил, пристанем к нему с этим замыслом.

Сталина не должно быть много. Тут, пожалуй, я перестарался. Но поскольку жанр - "исторический фарс" -то личное, домашнее у этих жителей Кремля должно обяза­тельно приводить к каким-то масштабным общегосударствен­ным последствиям: кто-то не вовремя чихнул, а из-за этого

Рукопись, о которой идет речь, найти не удалось

283

стали рыть Туркменский канал, допустим, или приняли реше­ние соорудить Берлинскую стену или еще что-то.

Пока плохо придумано, почему встреча со Сталиным должна все откладываться и откладываться. Возможен, на­пример, такой ход: наш герой Омар объявил, что пишет поэму о Сталине. Он видит его богатырем на кавказском скакуне. Coco слушает его пламенные речи по радио. У зеркала. Ему нравится, что будет поэма. Но он щупает свою кожу, пригла­живает лысинку, пытается распрямить свою сутулость, - и вздыхает. Отсюда — пусть сначала напишет, посмотрим, что у него получится! А во-вторых: если он меня увидит раньше времени, не разочаруется ли? Мы ребенка столкнем с ребен­ком. Один - Хикмет, Николас Гильен, Гарсия Маркес, Леонид Утесов, Пабло Пикассо, Дон Кихот, Викниксор... А другой -дряхленький сторож своего собственного культа-мифа. С дет­ской опаской: а вдруг завтра выйду - перед Съездом, перед Верховным Советом, перед Комитетом по премиям - а они все во мне сразу окончательно разочаруются?!.

Короче: встреча произойдет. тол'ькЬ' после смерти Сталина, а Омар, может быть, окажется в числе затоптанных на похоронах.

Вы получаете от меня 22 страницы через 1 интервал и притом весьма убористого письма. Это - около половины. Но, повторяю, — это пока еще фантазия, наброски. Предпо­лагалось, что доктора Раппопорта возьмут как врача-отра­вителя (обыск в присутствии Омара). Омар решает засту­питься за правду. И на каком-то громком форуме — борьба за мир или съезд писателей - врезает правду-матку: 'Где Мей­ерхольд? Что за театр? Что за радио! Что за газеты!!! Почему вы всего боитесь! Не верю, что мой друг Раппопорт шпион! * Речь эту он взволнованно написал и прочел. А пере­водчик успел сделать свой перевод — в полном восторге от услышанного Сталин расплакался у приемника. И опять по­глядел в зеркало как старая кокетка: нет, мне нельзя пока­зываться, он во мне разочаруется...

Есть еще возможный поворот. Вася Сталин. Генерал-фельдмаршал авиации. Он любил поступать назло папе, а особенно - назло Берии. Вдруг хватает Омара, возит по бабам, по ресторанам, по домам творчества, ночуют на одной постели - как было с тренером Старостиным.

Безумие, так безумие!

Только бы Вы оценили искомый импульс! В.Д.


[Из письма к матери]

[08.01.84]

... Вообще же от жизни в городе я все больше устаю. Старею - раздражает шум за окном. Мешают бесконеч­ные звонки. Появилось много людей, которым я нужен для каких-то' их собственных дел: зовут смотреть картину, про­сят прочесть сценарий, умоляют написать о фильме, о кото­ром я как-то на ходу упомянул, что он неплох... Это чужая жизнь. Заемная. И хотя вовсе от нее не освободишься, све­сти ее к мнимому - жизненно необходимо.Чем дольше не под­ходишь к телефону, тем меньшему количеству людей ты оказы­ваешься нужен. И я прячусь, отключаю аппарат.

В четверг начинается моя, незаемная жизнь. В час тридцать я должен расписаться в Институте. Это день дежурст­ва. Я расписываюсь (тайком) два раза (за приход и уход), и отправляюсь на троллейбусе на Савеловский вокзал. Через пол­тора часа я схожу на станции Трудовая (если мороз) или на Икше (если оттепель и через лед идти опасно). Остается еще час пять минут пути по шоссе или три четверти часа — по льду. И вот я в темном доме, посреди белого безмолвия. У меня, конечно, холодно, 15, а то и 12 градусов. Я включаю электро­камин, напускаю полную ванну кипятку, — температура подни­мается . В этот вечер до машинки я не дорвусь — разберу свежую партию Каспарова, послушаю симфоническую музыку по транзис­тору, что-нибудь запишу в блокнот назавтра, для памяти. А с завтрашнего утра — до понедельника — работа каждый день. Каждый уик-энд — что-то свое. Фотографы. Делон. Брошюра о воспитании с помощью кино. Заказы из журналов. Для отдыха читаю и конспектирую Горького - он кажется мне все более интересным и неожиданным. Во вторник еще успеваю поработать до обеда, а там пешком на электричку. И снова - тот огромный Вавилон, звонки, просьбы, требования, заседания.

Во вторник у нас будет двухдневный пленум нашего Союза кино. На трибуну меня, если б и захотел, не пустят, но в зал пока приглашают. Съедутся люди со всего Советско­го Союза. Днем будем слушать, как хорошо обстоят дела в нашем кино, а по вечерам смотреть новейшие зарубежные картины, сплошь нашумевшие, - чтобы учиться у врага.

Музыка все-таки лучше, чем кино.

Я познакомился с человеком по фамилии Шнитке. Ему около 50, зовут Альфредом Гарриевичем, он немец — только по национальности. Родился и вырос в Москве. Есть люди, которые


на полном серьезе называют его гением . Другие, более осто­рожные, веско говорят: во всяком случае, он самый интересный современный композитор — во всем мире. Альфред Гарриевич преподает в Консерватории, написал музыку к тридцати карти­нам, но больше любит камерные формы — квартет, квинтет, виолончельная соната, у него есть три скрипичных концерта... Позавчера я был в зале Чайковского на его композиции под названием "Желтый звук". Все было переполнено. Не хватало только конной милиции. Народу рвалось столько, что начали с опозданием на 20 минут. Это было первое в СССР исполнение {штучка написана семь лет тому назад, но удостоилась упрека в формализме). Двадцать человек в костюмах и масках - не плясали, а принимали позы на сцене, изображая не людей, а какие-то силы земли, стихии. По правде говоря, не все я понял. Но квартет его, посвященный гибели Ларисы Шепитько, и квинтет, посвященный памяти его матери, я слышал — это г р а ндиозная музыка, решительно ни на что не похожая. Она так же мало похожа на Чайковского, как, скажем, Шостакович мало напоминает Моцарта. Захваченный талантом Шнитке, я сей­час набросился на новую и новейшую музыку — странную, колю­чую, с диссонансами, со скрипами, треском, с бормотанием в микрофон. Тут много дурачества, пижонства, шаманства и даже шарлатанства, как всегда, когда руки обгоняют в искусстве голову. Но те крупицы, которые я, кажется, начинаю отсеивать и понимать, стоят очень многого...

Но Шостаковича и Бетховена, кажется, я полюбил еще больше.

Кстати, у меня к тебе просьба. Надеюсь, я не очень затрудню тебя ею! Дело в том, что в Москве стремительно разлетаются "модные" пластинки современной музыки. В Та­ганроге они, может быть, осели в качестве "неликвидов". Вспоминаю, что на Ленинской, чуть не доходя до Украинского, есть музыкальный магазин с пластиночным отделом. Я в пос­ледний свой приезд покупал там мессу Гайдна, которую до сих пор слушаю с восхищением. Так вот, если это будет тебе по дороге и не очень тяжело, не заглянешь ли ты туда? Спросить надо будет только одно — Шнитке, любую пластинку. Может, стоит записать и показать, как пишется...

Разумеется, это дело совсем не спешное. Будет возможность — спроси, не будет — не беспокойся, пожалуй­ста. . . 286


[Письмо Р.А. Быкову]

Любезный Ролан Антонович!

Обращаюсь так, на старинный лад, в знак необыкно­венной почтительности. Сегодняшние газеты принесли радост­ную весть - Вы лауреат почетнейшей премии. Вы безусловно заслужили ее! Как всегда бывает у нас, русских, вначале мы своим пророкам пробуем оторвать голову или, на худой конец, какую другую часть тела, а потом, прослезившись, дарим орден. Вынести все, что преподнесла Вам жизнь, в особенно­сти с "Чучелом ", и остаться со всеми добрым и приязнен­ным, - не знаю, кто, кроме Вас, способен на такое. Всегдаш­ний Ваш поклонник, еще со времен "Шинели", я последние полгода имею редкое удовольствие наблюдать Вас вблизи, слу­шать Ваши зажигательные и едкие речи, — отличная школа самообороны без оружия! По окрыленности идеей, по ненависти ко лжи и всяческому порабощению, по готовности каждый свой принцип оплатить кровью, буквально, по капле на букву, Вы — Марат в нашем самодеятельном Конвенте. Без Вас, без такого солиста, как много потеряла бы вся капелла!

Доброго, добрейшего Вам здоровья на благо всем нам.

Новых творческих успехов, а среди них - почему бы не фильма о Марате, об ихней, французской перестройке под грохот голов с гильотин? Так и вижу эту трагическую, яростную фигуру с вкраплением озорных подробностей, в Вашем стиле.

От всей души, — примите поздравления и будьте
счастливы!
[1988] Виктуар де Мин


306


[Письмо в журнал "Семья и школа"]

[1978 г.]

Уважаемый Петр Ильич!

Я давно подозревал, что нужен Вашему журналу не как автор, а как поставщик материала на тему. Только как-то неловко — на пятом десятке, с седой бородой (отпускаю) да оказаться в положении начинающего...

Прошу Вас, смеха ради, положите перед собой мои первоначальные заметки о 'Подранках', и то, что теперь опубликовано. Неужели вы не содрогнетесь?

Главным для меня был вопиющий парадокс картины, мимо которого прошли все, кто о ней писал: красивость, с какой подавался больной, жестокий, страшный в документаль­ности своей пласт реальности. Я видел в этом моду, охватив­шую наш репертуар, я видел в этом недостаточную культур­ность Н.Губенко, полагающего, что без Вивальди и стриженные под нулевку его мальчики будут менее драматичны. Но еще я видел в этом условия художественного эксперимента, полуал­гебраического опыта о человеческих контактах, в том числе -о контактах душевно богатого воспитуемого с сирым, бедным, искалеченным воспитателем, — таким образом, и к Вашему жур­налу мои мысли имели некоторое отношение.

Все это исчезло, пропало, или вовсе смазано, или упомянуто галочно, в полстрочки.

Тот текст, который подписан моей фамилией, не только щедро подлатан чужими для меня фразами, и вставками, он и мыслями пополнен не моими, на мой взгляд — простенькими, коротенькими, как у Буратино. Чья-то живая рука, что без­божно прошлась по моему тексту, добилась поразительных результатов — меня превратили в моего противника, будто нарочно подпустив всего того, что я ненавижу всеми фибрами своей души.

Начать с того, что рецензия с пересказом картины, вдоль по его фабульной ниточке, на мой взгляд, худший вид рецензии, — "Потребность добра" теперь, лишившись мяса мысли, доказывает это избыточно. Затем — я ненавижу мнимо-значительные скачки ассоциаций: "Задумаешься над этим - и страшнее звучит финал..." А над чем там задумываться — вы 348

Письмо адресовано заместителе главного редактора жур­нала П.И.Гелазонии


перечтите предыдущий абзац? И финал не "звучит страшнее", если ты "задумался" над банальностью, которая всем из­вестна. Финал несет в себе такой-то смысл, вложенный в него художником. Это разные вещи. А прелестная, такая канцелярски-женская фраза: 'Это становится ясным, хотя раскрывается не сразу". Опять заплатка на ампутированном члене, и опять крайне неловкая: про героев, которые с первой своей секунды на экране подаются как ангелы, гово­рится, что их доброта "становится ясной", да еще "не сра­зу". Ах, сложность! Много лет я сознательно борюсь против оборотов-резервуаров, обозначений-иксов, без расшифровки конкретного содержания: 'они сказали новое - а в чем то новое? 'они подошли свежо" - так и объясни, в чем све­жесть. Так вот же мне, в отместку: "не сразу". А когда? В пятой части? В седьмой? И, наконец, желая, видимо, меня добить, в мой текст вписали слово, которое я считаю самым пошлым из всех, что муссируются в нашей прессе. Загляните, Петр Ильич, в любые наши словари: слова "настрой" в рус­ском языке не существует. Есть 'строй", есть "настрое­ние". "Настрой" же придумала образованщина, ошивающаяся вокруг Дома журналистов, - вместе с выражениями: 'мне где-то было интересно" или "достаточно безотрадный", "доста­точно недостаточный". Как ехидничал я над своими коллега­ми — кем же я теперь выгляжу перед ними с собственным своим "настроем"?

Не мне судить, был ли хорош мой текст. Но то, что получилось - я Вас уверяю как специалист, - это очень плохо, — плоско, кукольно и мнимо.

С уважением В. Демин

[Письмо

в "Литературную газету"]

[1987 г.]

"Литературная газета" тов. Галанову Б.Е.

Уважаемый Борис Ефимович,

от души надеюсь, что Вы простите меня, давнего поклонника "Литературки" и особенно Вашего отдела в ней, если я не смогу удержаться от маленького упрека.


349

Мне кажется, 'Литературная газета' поступила оп­рометчиво, обнародовав текст Ст.Рассадина, направленный против Романа Балаяна.

Говорю это не потому, что сам являюсь поклонником фильма 'Храни меня, мой талисман". Да, я поклонник карти­ны, но встречал серьезные, аналитичные мнения против нее, и мне было интересно в противоборстве с ними оттачивать собственную позицию. Но с чем можно спорить по тексту Рассадина? Какое его мнение принять в расчет? Все, что он написал, это длинное, на шесть страниц, и довольно желч­ное, до бесцеремонности, недоумение. Он ничего не понял, торжественно и радостно возвещает автор. И перечисляет: первого эпизода - не понял, второго - не понял, как и последующих. Системы образов — не понял, зачем там говорят о Пушкине - не понял, для чего фигурируют Окуджава и Коза­ков - не понял... Если это новый критический жанр, не рецензия, а отклик-вздох, хорошо бы его, наверное, ограни­чить пятью строчками.

В фильме, действительно, не все концы сошлись с концами, но мне кажется потому, что он ставит перед нами совершенно новую, никем не тронутую тему— беспомощ­ность нашего современника в отстаивании, в защите лич­ного своего достоинства. Мы не знаем, как это делает­ся. У нас не натренированы соответствующие мышцы. Нас перекормили словами об изначальном "достоинстве советско­го человека" - это государственное достоинство, оно охра­няется всей державной мощью. А в личном плане каждый из нас так же беспомощен, как крепостной в прошлом веке. И так же уповает на барина-начальника, на полицмейстера, на партбюро, на жэк, на райком. Нелепые формы, в которых герой Балаяна пытается отстоять свою честь, честь жены, честь дома, - от отчаяния, но также - и от книжности его духовного мира. Пушкин здесь - как дедушкин одряхлевший пример, совсем не по плечам внуку. Кстати же, припомним, что дворянин вовсе не с каждым отправлялся стреляться, а только с ровней. Кому он может быть ровней, этот биологи­ческий сукин сын, этот — буквально! — Шариков из булгаков-ского "Собачьего сердца" (припомните его последний гнус­ный жест над поверженным противником) ... Что не смешно, то страшно, что не страшно, то смешно, — и выхода нет.

Вот о чем картина. Повторяю, она вполне достойна анализа не с моих позиций, а с позиций неприятия. Ради бога! Но все-таки анализа, а не глумления, как вышло. И

это при том, что в первой тетради Вашей газеты весьма скромные романы и повести регулярно получат мнение-плюс рядом с мнением-минус. И это при том, вдобавок, что в кино у нас сегодня так мало свежего, искреннего, бескомпро­миссного !

Нет, Вы с Рассадиным не нашли другой мишени для разноса. Почему бы не поиздеваться над "Победой" или "Крас­ными колоколами"? Я бы с удовольствием приготовил для Вас аналогичное "недоумение".

Рассадин ошибочно считал фильм Романа Балаяна как "пушкинский", но вот для него как пушкиниста грядет лако­мый кусочек — "Борис Годунов", руки незабвенного Сергея Федоровича. Увы, что-то подсказывает мне, что другой, со­всем другой голос будет у нашего критика, — если газета решится вообще хоть что-то промурлыкать, в меру неодобри­тельное !

Хорошо ли это? Порядочно ли?

На мой взгляд, чтобы загладить неловкость, быть может, вполне ненамеренную, стоило бы как можно быстрее обнародовать противоположное мнение. Из авторов осмелюсь рекомендовать И.Рубанову, так же, как и я удивленную и огорченную этой публикацией.

Еще раз извините, что не смог удержать стон души в деле, дорогом нам обоим.

В.Демин

"Огонек"]

[Письмо в журнал

[1992 г.]

Редакция журнала "Огонек" г-ну Л.Н.Гущину

Уважаемый господин главный редактор!

Вы напечатали в Вашем журнале статью, за которую ни Вам, ни Вашей редакции, ни редакционному совету не может не стать стыдно.

Тридцать лет я работаю в кимопрессе, но впервые позволяв себе заявить танов в яичном письме.

Я считаю фильм «Луна-парк» не




оставить комментарий
страница1/2
Дата30.11.2011
Размер2,9 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы:   1   2
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

наверх