Поэтическая система высоцкого icon

Поэтическая система высоцкого


Смотрите также:
Говоря о поэзии Высоцкого, нужно отметить, что это поэзия реалистическая...
Цыбульский, Марк. Клуб Высоцкого в Петрозаводске. – 2006г апрель...
Дипломная работа. Тема: "Поэтика создания образов лирического субъекта в поэзии В. С...
Реферат на тему «Лирическая высота В. Высоцкого»...
«Америка глазами любителя поэзии Высоцкого» заявлено сегодня в повестке дня...
Героическое в поэзии В. С. Высоцкого...
Реферат тема: «Творчество Владимира Высоцкого»...
Военные баллады Владимира Высоцкого...
Отворческой эволюции В. С...
Б. А. Макарова Фольклорные мотивы в лирике В. Высоцкого...
"погоня" федора глинки и "погоня" владимира высоцкого...
4. Поэтическая система русского классицизма. Школа Сумарокова...



Загрузка...

ПОЭТИЧЕСКАЯ СИСТЕМА ВЫСОЦКОГО

Юрий ШАТИН


I

В одной из записных книжек В.С.Высоцкого сохранился набросок сценария. Вот его начало.

Он — в малине — гитара,
главарь его любит
Он — в колонии — поэт
Он — на спектаклях — о будущем.
Царство отца — подчинение
Царство сына — мысль
Духа святого — добра и искусства.
Песни персонажам.
Макаренко — учитель сомневающийся.
Предательство
Верность
Достоинство
Вера


Вряд ли когда-нибудь мы до конца расшифруем этот замысел невоплощённого спектакля. Но для понимания законов поэтического творчества набросок даёт немало. Во-первых, он показывает, что художественное мышление Высоцкого носит принципиально двуплановый характер: плану эмпирическому, бытовому — истории о колонисте (вероятно, по мотивам «Педагогической поэмы») — соответствует план философско-идеологический — история о подчинении, развитии мысли, добре и искусстве, которая в свою очередь восходит к хорошо известному триединству, открывающему дорогу диалектической логике. Эта двуплановость реализуется затем в названии сцен, например, «Тайная Вечеря», в которой основным мотивом становится предательство.

Во-вторых, передаются некоторые песни, созданные автором. Персонажи не только словесно воплощают авторские идеи, но и обладают самостоятельным миром. Переход из мира пьесы в мир самостоятельного творчества не может осознаваться как простое развития сюжета. Между двумя мирами существует жёсткая граница, пересечение её может быть лишь организованным насилием над сюжетом, выводящим и сюжет, и героя в новую ипостась. Здесь уже не перевоплощение, но экстазис в точном значении слова. От нас, зрителей или слушателей, требуется признание нескольких возможных миров, которые представляются различными модусами художественного языка. Переход в другой — всегда преодоление первого.

В-третьих, каждая песня представляет собой законченный текст, и в то же время всякий раз подчиняется более сложному целому, организованному в виде спектакля или поэтического концерта. Но сам по себе текст песни или стихотворения не просто фрагмент, а скорее клеточка (в Гегелевском смысле), отражающая законы целого. Целостность замысла, таким образом, независимо от его дальнейшей судьбы, изначально носит не механический, а органический характер, развитие целого идёт по внутреннему плану и не допускает произвольного склеивания отдельных частей

Есть все основания считать, что любой текст Высоцкого построен как органическая целостность и воспроизводит указанные закономерности. В завершенном произведении конструкцию нельзя наблюдать невооружённым глазом, она скрыта художественной тканью. Требуется рентгеновский луч анализа, чтобы за плотью увидеть скелет, удерживающий её и обеспечивающий возможность движения.

Можно любить или не любить поэзию В.С.Высоцкого — это дело вкуса и убеждения Понять же его грандиозный вклад в развитие русского и мирового искусства слова можно лишь одним путём — изучением основных свойств художественного языка, претворённых в структуре стихотворного текста. Для того, чтобы любить себя в Высоцком, подобное понимание излишне, чтобы любить Высоцкого в себе — это абсолютно необходимо.


II

Бытование поэзии Высоцкого в умах его современников было слишком непохожим на всё, что мы знали до сих пор. Почти никто не читал стихотворений поэта при его жизни, при том, что песни слышали все. Такое бытование не могло не породить устойчивого представления о бардовом, песенном характере всего творчества Высоцкого. Разумеется, это представление отчасти справедливо: примерно две трети стихотворений стали песнями, а оставшаяся треть долгое время не была доступна абсолютному большинству читателей.

Вместе с тем считать поэзию Высоцкого разновидностью самодеятельной песни — значит сознательно ограничивать себя. Поэзия Высоцкого одновременно и шире, и уже авторской песни.

Всякому, кто бывал на концертах Высоцкого, известно, сколь разнообразными средствами достигался неповторимый художественный эффект. Он складывался из нескольких компонентов, где наряду с текстом и музыкой играли роль и жест и мимика актёра, и то совершенно невыразимое настроение аудитории, которое позволяло каждому буквально слиться с исполнением. Увы, подобный эффект мы уже никогда не воспроизведём. Он умрёт с нами. Ни одна видеоплёнка, тем более магнитная запись не передаёт вдохновенного синтеза. Пишущий эти заметки имел счастливую возможность бывать на концертах Высоцкого в Ленинграде в 60-е годы, в Новокузнецке в 70-е и свидетельствует сказанное как современник и очевидец.

Самый трудный вопрос, насколько музыка и слово — два компонента — напоминают нам о синтезе. Ответить на него можно будет лишь после того, как будет описано своеобразие музыки Высоцкого, своеобразие его поэтики, а также законы, по которым происходит их сочетание. Не решаясь на столь трудное предприятие, ограничимся здесь лишь одной поэтикой. Рассматривая поэтику, мы, конечно, отвлекаемся от манеры исполнения, но ведь и по отношению большинства других «непесенных» поэтов происходит то же самое.

Истинная поэзия приходит к читателю непредсказуемыми путями. Современники, восторгаясь остросюжетной тематикой Некрасова, укоризненно говорили, что поэзия в стихах его и не ночевала. А Маяковский? Даже люди, близкие к нему, объясняли успех его стихотворений... великолепной манерой декламации. При жизни автора стихи были на слуху, и только первое поколение читателей, пришедшее после смерти поэта, училось воспринимать поэзию глазами.

Не повторил ли Высоцкий, пусть и в своеобразной форма, судьбы знаменитых своих предшественников? Если да, то родившись в недрах авторской песни, поэзия его очень быстро переросла масштабы самодеятельного творчества, достигла вершин подлинного мастерства и профессионализма. Магнитофонная культура сыграла роль пускового механизма поэзии Высоцкого, которая чем дальше, тем больше развивалась по собственным законам.


III

Что сделало поэзию Высоцкого столь популярной у разных людей, в разных социальных и возрастных группах? Скорее всего, узнаваемость жизненных ситуаций в его стихотворениях. Не отсюда ли после смерти у поэта появилось столько «приятелей»: этот летал с ним на одном самолёте, другой — вместе сидел под Магаданом...

Та же узнаваемость обусловила неприятие его поэзии. Социологам, должно быть, хорошо известны адреса, откуда идёт раздражение по поводу стихотворений поэта. Маленький человек типа Макара Девушкина, негодующий на гоголевскую «Шинель» за то, что «вся гражданская и семейная жизнь по литературе ходит», бюрократ, привыкший запрещать живую мысль ссылкой на им же сочинённую инструкцию, славянофильствующий поэт — столь различные в своём образе мыслей — обнаруживают трогательное единство при столкновении с поэзией Высоцкого, которая в самом деле глубоко чужда и первому, и второму, и третьему.

Но... расстанемся с социологией и обратимся к поэтике. Должна ведь существовать определённая связь приятия-неприятия поэзии Высоцкого с принципами его поэтики. Высоцкий охватил своим творчеством огромный тематический и жанровый спектр. В отличие от большинства «песенных» поэтов его лирика чужда подозрительной автобиографичности переживаний, она в значительной мере ориентирована на поэтическое представление ситуаций. Все эти ситуации образуют бесчисленный ряд дифференциалов, имеющих, однако, один и тот же интеграл. Назовем его демифологизацией.

В своё время известный логик Людвиг Витгинштейн сказал, что «философия есть битва против околдования нашего разума средствами нашего языка». Это верно лишь отчасти. На самом деле битва ведётся лингвистикой и поэтикой, правда, в той мере, в какой обе являются философией. Поскольку любой язык опутан густой сетью несознаваемых его носителями мифологических и символических связей, перед лингвистом или поэтом всегда стоит альтернатива: сделать эти связи средством создания коллективного или индивидуального мифа, либо разрушить связи и показать, что с помощью языка можно создать критическую рефлексию относительно той действительности, в которой мы пребываем. Между полюсами мифологизации и демифологизации как раз и расположена отнюдь не золотая середина посредственной поэзии, популярной лингвистики и домашней философии.

Поэтика Высоцкого от указанной середины слишком далека. Она отчётливо совпадает с полюсом демифологизации в тот исторический период, когда творение мифов охватило большинство художников, а превращение поэзии в своего рода духовный опиум осознавалось многими как прямой социальный заказ.

Одно из лучших стихотворений Высоцкого начинается строфой:


^ Я никогда не верил в миражи,
В грядущий рай не ладил чемодана
Учителей сожрало море лжи
И выплюнуло возле Магадана.



Здесь своеобразный ключ к его творчеству. Современные художественные представления в изобилии предлагали поэту «миражные» сюжеты, в которых реальные жизненные конфликты искусно подменялись святочными историями, где розовый цвет не был господствующим только потому, что оставался единственным. Цель большинства стихотворений Высоцкого — снять с читателя розовые очки, высмеять его благодушие и окунуть в мир высших ценностей человеческого бытия. Поэзия Высоцкого не оставляет шанса на спасение в неизменной действительности. Преодолеть тотальное отчуждение можно лишь путём перестройки сложившихся социальных отношений. Стихотворения поэта — художественное пророчество о мощных катаклизмах, участниками и свидетелями которых мы являемся ныне.

В своих пророчествах В.С.Высоцкий опирался на исторический и поэтический опыт, неисчерпаемые запасы которого заложены в нашей культуре и словно бы ожидают новых Колумбов.

Недаром в последней строке стихотворения «Я никогда не верил в миражи...» поэт обращается к опыту Блока:


^ И нас хотя расстрелы не косили,
Но жили мы, поднять не смея глаз
Мы тоже дети страшных лет России,
Безвременье вливало водку в нас.



Трагическая интонация Блока окрашивает здесь всю строфу, но не исчерпывает её смысла. Послеблоковский исторический опыт 30-40-х годов переплетается здесь с мотивами пастернаковского «Августа» («Прощайте, годы безвременщины...») и захватывает явления быта, которые поэтически переплавляются в картину предкризисного бытия. Последняя строчка особенно внятно ведёт нас к другому стихотворению Высоцкого, где тема «пьяного безвременья» получает зловеще гиперболическую окраску.


^ И тогда не орды чинзиз-ханов,
И не сабель звон, не конский топот, -
Миллиарды выпитых стаканов
Эту землю грешную затопят.
        
(«Возвратятся на свои на круги...»)


Стиховое слово Высоцкого стилистически не равно своему прозаическому двойнику. Оно либо снижено, будучи прикрепленным к самой ординарной ситуации или более чем ординарному персонажу, либо возвышено благодаря соседству с цитатами и реминисценциями, относящими читателя к образцам русской и мировой лирики. Ныне этот приём постоянной смены стилевого регистра слова широко взят на вооружение молодыми поэтами-метафористами. Но Высоцкий был, несомненно, первым, кто широко ввёл его в современную поэзию, узаконил право на существование.

Весьма вероятно, что и музыкальное сопровождение помогает установить истинный масштаб слова в данном контексте. Масштаб, столь отличный от обыденного речевого употребления.

Постоянное изменение привычного ранга слова отнюдь не всегда приводит у Высоцкого к комическому эффекту, известному русской поэзии со времён Козьмы Пруткова. Однако оно всегда делает слово предметом авторской рефлексии. Поэт одновременно изображает с помощью слова и размышляет по поводу отбора и комбинации слов. Слово Высоцкого принципиально двупланово, и двуплановость слова отражает существенную черту поэтики, проявляющуюся на различных уровнях художественной структуры текста.

IV

При абсолютной простоте и понятности словесных образов поэзия Высоцкого построена на глобальных художественных обобщениях. Она органично произрастает из предшествующих поэтических традиций. Но никогда поэт рабски не воспроизводит ту или иную традицию. Встраиваясь в неё, он всякий раз отыскивает новый угол зрения, неизвестный кому-либо до момента создания стихотворения.

Встраивание в традицию с дальнейшим её преодолением совершается у поэта чаще всего через жанр. Художественное мышление большинства поэтов совершается в некоторой системе жанров, но отношение к жанру может быть различным. Одни, подобно Лермонтову или Блоку, делают всё возможное, чтобы затемнить влияние того или иного жанра, другие, как Некрасов и Маяковский, напротив, раскрывают карты, благодаря чему жанровая конструкция становится весомой, грубой, зримой.

Высоцкий, бесспорно, принадлежит ко второму роду поэтов. Многочисленные его стихотворения обнажают жанровую природу лирики во всём её многообразии. Только с учётом подобного многообразия можно понять, как трансформируется жанр в отдельно взятом произведении.

Чаще всего трансформация связана с несовпадением тематического, сюжетного или речевого развёртывания с привычным каноном. Помнится, по телевидению показали двух кукол, талантливо разыгравших «Диалог у телевизора». Наблюдая за ними, видимо, многие зрители отдали должное мастерству, с которым одна фраза цепляется за другую, создавая впечатление полной непринуждённости разговора между Ваней и Зиной.

Такая непринуждённость менее всего связана с копированием житейской ситуации. Она целиком вытекает из внутренних особенностей жанра — сократического диалога.

Касаясь этого жанра, Гегель заметил различие между ним и обычной беседой. «Метод рассуждений, который, пожалуй, господствует в обычной беседе, древние называли софистикой. В диалектике, противопоставленной этому методу Платоном, форма диалога остаётся внешним моментом, вносящим живость, позволяет не только направить внимание на результат или целостное представление, но и вызывать сочувствие к каждой детали поступательного движения» (О «Посмертных сочинениях и переписке Зольгера», 1828).

Высоцкий возвращает диалогу утраченную функцию — каждая деталь актуализируется в процессе поступательного движения, обостряя художественный интерес к ней как таковой. Но сам диалог опрокинут в речевую стихию обыденного сознания. Если в платоновском диалоге действуют Сократ, Парменид, Тиней, то у Высоцкого — Лилька Федосеева, завцеха Сатюков, какой-то грузин, наконец, Ваня и Зина, главные говорящие персонажи.

Сюжет «Диалога у телевизора» взращивается из реплик, а те в свою очередь располагаются на двух противоположных полюсах — циркового искусства и жизни. Так, на одном полюсе — клоуны, карлики, попугайчики, акробатики и гимнасточка, на другом — реальные признаки быта: алкаши, шурин, пьянь, магазин, Пятая швейная фабрика, скучные образины и т.д. Даже в нарядах они различаются меж собою («в джерси одеты, не в шевьёт. На нашей Пятой швейной фабрике Такое вряд ли кто пошьёт»).

Жизнь безобразна, искусство прекрасно, Вот почему телевизор — это окно в мир, созданный по иным законам, мир придуманный, иллюзорный, цирковой. Он необходим не только, чтобы оттенить безобразие мира реального, ной как утопия, знак веры в некое идеальное бытие. Разрыв между жизнью и искусством заполнен в сознании наших героев серией магических значений, позволяющих складывать оба мира в единую картинку. Собственно, Ваня с Зиной производят известную мифологическую процедуру, прибавляя к двум талерам в уме два талера в кармане и получая в итоге четыре. Отождествление двух миров столь же необходимо мифологическому сознанию наших героев, как и их противопоставление. По ходу сюжета оба мира взаимодействуют: воображение уносит героев на цирковую арену:


^ А это кто в короткой маечке?
Я, Вань, такую же хочу.


Но со следующей репликой всё возвращается на круги своя.

К тому же эту майку, Зин,
Тебе напяль — позор один,
Тебе шитья пойдёт аршин.
Где деньги, Зин?


В процессе дискуссии меняются точки зрения персонажей. Вначале Зина выступает как защитница приоритета искусства над жизнью («А у тебя, ей-богу, Вань, Ну все друзья такая рвань»), а Ваня — как объяснитель жизни без обращения к искусству («Мои друзья хоть не в болонии, Зато не тащат из семьи»). Затем происходит рокировка, и герои меняются тактикой. Своеобразное и мастерское замыкание сюжета происходит в последней строфе:


^ А чем ругаться, лучше, Вань,
Поедем в отпуск в Ереван.



Ереван — опорная точка, стягивающая все «цирковые» значения и значения обыденного мира Ереван — вполне реален и, разумеется, герои могут туда поехать. Это вам не чеховское: «В Москву! В Москву!» — грустное и смешное. Но Ереван — по-чеховски бессмыслен. Смысл снимается изначальной бездуховностью и бесперспективностью существования Вани и Зины. Комедия и трагедия оказываются породнёнными структурой сократического диалога.

Наряду с несовпадением жанрового канона и его сюжетно-речевой реализации в поэтике Высоцкого можно отметить явление внутреннего сращения двух или нескольких жанров. Так в «Райских яблоках» наблюдается сращение признаков французской и германской баллады, жанров столь различных, что теоретики всегда относили их к разным видовым группам. В самом деле:

 

^ Французская баллада

Германская баллада

1. 

1-е лицо персонажа;

3-е лицо персонажа;

2. 

Возможность музыкального сопровождения (баллада-песня);

Невозможность музыкального сопровождения (баллада-рассказ);

3. 

Отсутствие связного повествования. Преобладание лирических мотивов;

Связное повествование, преобладание эпических мотивов;

4. 

Сложная строфическая организация (балладная строфа).

Простая строфа (катрен).

В «Райских яблоках» соединяются 1 и 2 признаки французской баллады с 3 и 4 признаками германской. В принципе возможны и другие комбинации (например, в известном парафразе «Как ныне сбирается Вещий Олег...»), но несомненно это одно жанровое явление, совместившее ранее разделённые литературные виды в новом сращении.

При переходе от структурного распределения признаков к их реальному функционированию в тексте можно наблюдать, как одна группа жанровых признаков вступает в конфликт с другой. При этом вырисовывается отчётливая картина взаимоописания противоположных модификаций: типовые черты германской баллады вписываются привычными средствами французской и наоборот. Уже в первой строфе «Райских яблок» 1-е лицо представлено весьма нетрадиционным способом.

Я умру, говорят,
                    мы когда-то всегда умираем.
Съезжу на дармовых,
                    если в спину сподобят ножом, -
Убиенных щадят,
                    отпевают и балуют раем...
Не скажу про живых,
                    а покойников мы бережём.


«Я» здесь одновременно сохраняет все личностные качества и наделяется обобщёнными свойствами. Синтез единичного и всеобщего — характерный способ типизации данного текста, захватывающий по мере своего развития различные уровни художественной структуры. Восхождение от единичного ко всеобщему делает такое «я» активным участником описываемой ситуации и в то же самое время включает его — в иррациональный поток действия. Благодаря сопряжению функций задаётся стилевая контроверса между глубоко личным тоном «я умру» и почти притчевым высказыванием «Убиенных щадят, отпевают и балуют раем».

Возникнув в недрах высказывания как словесно-композиционный принцип, контроверса определённым образом воздействует на жанр и сюжет. В сфере жанра она довольно легко переводит связное повествование в песенное исполнение. Отказываясь от сложной строфики французской баллады, она вызывает к жизни другой признак жанра — посылку, т.е. повторение одинаковых или сходных словесных конструкций: «Убиенных щадят, отпевают и балуют раем» --> «Так сложилось в миру — всех застреленных балуют раем». Ещё глубже такие посылки разработаны в более позднем варианте текста: «Но сады сторожат и стреляют без промаха в лоб» --> «Жаль, сады сторожат и стреляют без промаха в лоб» --> «И за это меня застрелили без промаха в лоб».

Жанровая контроверсия открывает возможность новым путям в развитии сюжета баллады и демифологизации основного тематизма сада, который, по выражению акад. Д.С.Лихачёва, «отражает мир только в его доброй и идеальной сущности. Поэтому высшее значение сада — рай, Эдем» (Поэзия садов). Рай же в стихотворении Высоцкого оказывается зоной — возможно, и вполне комфортабельной для обитания, но лишённой свободного духовного начала. как сказано в одном из вариантов стихотворения:

Мы с конями глядим:
                    вот уж истинно — зона всем зонам.
Хлебный дух из ворот -
                    это крепче, чем руки вязать!
Я пока невредим,
                    но и я нахлебался озоном,
Лепоты полон рот,
                    и ругательства трудно сказать.


Для обыденного мышления свобода выступает синонимом счастья или блага. Хотя всё реальное развитие истории подтверждает, что благо и свобода антиномичны, мифологическое сознание пасует перед указанной антиномией и во всех житейских ситуациях предпочитает свободу благо. Выбор же в пользу свободы всегда носит философский и эстетический смысл. Только истинные философы и поэты обречены на свободе и только в тех пределах, в каких они являются поэтами и философами. Всякое свободное мышление противостоит, таким образом, мышлению мифологическому. Отождествление с «хлебным духом из ворот» — уже есть залог предательства: предательства не всегда осуществляемого, но всегда существующего в возможности.

Поэтика контроверсного сюжета требует мифологии как строительного материала для преодоления его логикой художественного построения, собственной онтологией текста. Вот почему сюжет «Райских яблок» разрушает исходный балладный тематизм сада. Говоря словами О.Мандельштама: «Колба-баллада с её общеизвестностью разбита вдребезги. Начинается химия с е несвободы архитектонической драмой» (Разговор о Данте).

Финальным пунктом такой архитектонической драмы становится освобождение героя из рая, освобождение из замкнутого круга, порожденного мифологическим сознанием, внутри которого лежит зона несвободы как полной — безответственности человека перед лицом высших сил. Синонимом такого освобождения оказывается любовь («ты меня и из рая ждала»), понимаемая как высший род духовной деятельности, с помощью которой свободная личность достигает полноты и завершённости.

Более сложным по сравнению с жанровым сращением является качественное преобразование баллады, благодаря которому она, сохраняя исконные генетические черты, превращается по сути в иной жанр, близкий по своим чертам роману в широком бахтинском понимании термина.

Подобно роману, стихотворение «Тот, который не стрелял» построено на резком разрыве фабулы и сюжета. Этот разрыв не только охватывает важнейшие уровни структуры, он демонстративно оформлен различной семантикой совершенно непохожих друг на друга размеров.

Фабула связана с рассказом героя о расстреле по приговору трибунала, чудесном спасении и возвращении в свой полк. Рассказ ведётся в прямой временной последовательности с использованием типично балладного размера Я3жм, трёхстопного ямба с чередованием женской и мужской клаузул. Этот размер был введён в метрический репертуар немецким романтиком Уландом и вместе с развитием баллады исторически трансформировался в зонг.

Высоцкий сохраняет основные мотивы, присущие балладе, например, мотив судьбы, т.е. независимости обстоятельств, против воли героя обрушивающихся на его голову, или мотив чуда — невероятного происшествия, направляющего развитие событий по новому руслу. Но в противовес балладе зонг меняет основную тональность фабулы, поскольку изначальный трагизм ситуации осмысливается рассказчиком в нарочито ироническом ключе:

Я раны, как собака,
Лизал, а не лечил;
В госпиталях, однако,
В большом почёте был.
Ходил в меня влюбленный
Весь слабый женский пол:
«Эй ты, недострелённый,
Давай-ка на укол!»


Ирония в данном случае вступает в конфликт с фантастическим инфернальным значением баллады. Фабульная конструкция стихотворения такова, что оно никогда не сможет вписаться в тяжеловесные кино— и иные эпопеи о войне с их строгой дозированностью великих дел генералов и Верховного командования, противоестественно объединённых с «окопной» правдой маленького человека. Рассказчик в стихотворении Высоцкого чужд обеим видам так называемой эпической правды, исходящей как от странного типа Суэтина, так и от целого взвода с нацеленными на героя дулами ружей.

Таким образом, фабула, очищенная иронией от основного пафоса традиционной баллады, приближает стихотворение к роману с его многомерной полифонической правдой. Но в стихотворении существует и другая линия, аналогичная по своему смыслу сюжету. Эта линия, оформленная чрезвычайно редким для русской поэзии размером Я5мм, пятистопным ямбом со сложной мужской клаузулой, рассказывает о другом герое — том, который не стрелял.

В отличие от рассказчика, главный герой нс имеет имени, индивидуальной судьбы, а все его действия — одно единое действие. Сюжетная линия выстраивается целиком из минус-мотивов, в которых имена собственные органически заменяются местоимениями: «Никто поделать ничего не смог», «С тем пареньком, который не стрелял», «Кому? Тому, который не стрелял», «Убив того, который не стрелял». Такая замена приводит к образованию цепивидного построения, преодолевающего границы фабульного мифа и ведущего к его демифологизации.

Сюжет стихотворения преодолевает фабулу, поскольку центр основного события заключается не в том, кого расстреливали и за что расстреливали, а в том, кто стрелял и кто не стрелял. Так на балладно-зонговом фоне возникает романная полифония, полемизирующая с закрепленной в культурной традиции мифологическим представлением, согласно которому выполнение даже самого жестокого и бессмысленного приказа рассматривается как высший акт воинской доблести и героизма.

Наряду с редким размером, не имеющим определённого семантического ореола, Высоцкий использует не менее редкую форму недеяния в качестве основного конструктивного момента повествования. Основные претензии к выдающемуся роману XX века «Доктор Живаго» со стороны читающей публики сводились к отсутствию каких-либо действий главного героя. Парадокс пастернаковского романа вовсе не в том, принимает или не принимает Юрий Андреевич революцию, а в том, что сюжетно он с ней не пересекается, противоестественно вовлекаясь лишь в сотворённую помимо него фабулу. Вот почему судьба героя развивается по двум противостоящим линиям — фабулы, где он терпит полное — поражение (в любви, в медицине, в социальном своём статусе), — и сюжета, где посредством творчества совершает восхождение к вершине человеческого духа. Уберите из «Доктора Живаго» сюжет, и вы получите «Зависть» Олеши, уберите из него фабулу, и вы получите аналог сюжета стихотворения Высоцкого.

Недеяние как высшая форма подвижничества среди тотального зла — одно из интереснейших открытий романа, которое переносится В.С.Высоцким в поэзию, вызывая трансформацию балладного жанра.

Принцип развития и преодоления существующего жанрового канона, разумеется наблюдается не только в диалоге или балладе, но распространяется и на другие жанровые образования, например, оду. Известное стихотворение Высоцкого «Памятник» органично связано с русскоязычной традицией восприятия и переосмысления оды Горация «К Мельпомене». История горацианской оды в нашей поэзии хорошо известна Начавшись с почти дословного перевода Ломоносова, она по мере своего развития всё более отделялась от латинского подлинника: Державин, Пушкин, Брюсов («Мой памятник стоит, из строф беззвучных сложен...») — последовательные звенья такого удаления. «Памятник» Высоцкого — последняя известная нам точка, за которой, как за горизонтом, текст, видимо, уже не будет восприниматься как потомок своего античного прародителя.

Памятник — один из самых древних мифологических тематизмов. недаром основатель философии «общего тела» связал с этим тематизмом возникновение мифологического («теоантропоурического») искусства. «Восстанием и обращением к небу живущего... и восстановлением в виде источника умершего началось искусство» (Н.Ф.Фёдоров. Как началось искусство, чем оно стало и чем должно оно быть).

Вполне естественно, что демифологическое искусство должно было проделать обратный путь — от замены скульптурного изображения словом, затем замены изображающего слова образом самого поэта и, наконец, выходом из образа, навязанного настоящим или будущим. Таков схематический путь горацианской оды на почве русской поэзии.

В стихотворении Высоцкого не только утверждается необходимость выхода из омертвевшего образа, но и последовательно описывается весь путь, проделанный жанром. В начале «Памятника» изображается превращение человека в статую («Охромили меня и согнули, К пьедесталу прибив: «Ахиллес»). Причём сама статуя ассоциируется с омертвлением некогда живой формы:

^ И железные рёбра каркаса
Мёртво схвачены слоем цемента,
Только судороги по хребту.


Если в мифологическом искусстве памятник всегда символ воскрешения, то демифологизация символа ведёт к отрицанию памятника и памяти как основных показателей иллюзионистского мышления, поскольку и то, и другое имеют дело не с живой личностью, но с канонизированным, застывшим образом. Личность безгранична согласно определению, образ же всегда рамочен и напоминает в этом смысле результат работы гробовщика с деревянной меркой. Образ — лишь гипсовая маска, с которой «вчистую стесали Азиатские скулы мои».

Последующее развитие стихотворения логически сопрягает мотив памятника с мотивом канонизированного образа поэта, замыкая тему торжества смерти над жизнью.

При внешнем динамизме глаголов здесь скорее изображается безжизненная суета, которой сопровождается любое посмертное торжество с присущим ему в качестве обязательного элемента публичным лицемерием.

Тишина надо мной раскололась,
Из динамиков хлынули звуки,
С крыш ударил направленный свет,
Мой отчаяньем сорванный волос
Современные средства науки
Превратили в приятный фальцет.


Но в заключительной части происходит коренной перелом в традиционном сюжете оды. Посредством деканонизации пушкинского образа совершается разрушение памятника и возвращение поэта в жизнь.

Командора шаги злы и гулки!
Я решил: как во времени оном,
На пройтись ли по плитам звеня?
И шарахнулись толпы в проулки,
Когда вырвал я ногу со стоном
И осыпались камни с меня.


Тезис и антитезис пушкинской темы — человек и статуя — достигают здесь синтеза. Статуя Командора начинает движение как памятник, но заканчивает его как человек, разрушающий памятник во имя свободы. Знакомая по «Райским яблокам» ситуация возвращения находит в «Памятнике» своеобразное решение. Если там поэт возвращается к любимой и во имя любви, то здесь происходит гражданское воскрешение поэта во имя ненависти ко лжи.

В пушкинской поэтике человек и статуя уравниваются в своей несвободе: своеволие Евгения и Дон Гуана наказывается роком за попытку идти против устоявшегося порядка вещей, который для поэта XIX века обладает единственным статусом реальности. В художественном языке Высоцкого метафизический порядок вещей лишён статуса реальности изначально. Величие предмета и его восхищающая мощь, составляющая, по мнению Гегеля, субстанциональное содержание оды, рушатся перед внутренней свободой. Ода вылезает из традиционной оболочки жанра, как и сам поэт:

             ...падая вылез на кожи,
Дотянулся железной клюкой,
И когда уже грохнулся наземь,
Из разодранных рупоров всё же
Прохрипел я похоже: «Живой!»


Поэтика Высоцкого включает скептицизм читателя как непременный компонент понимания смысла, однако само понимание невозможно за пределами предполагаемой жанровой структуры. Его ода требует одического пространства — «огромного скопленья народа» — и одического времени — момента, когда «саван сдёрнули», а памятник появляется перед одураченной толпой во всём своём ложном великолепии.

Лирический герой поэта предельно жизнелюбив, его нельзя соблазнить ни райскими садами, ни персональным монументом на площади. Вектором его существования остаётся правда и только правда. Ей одной он мог сказать: exegi monumentum!


V

Далеко не всегда талантливые версификаторы становятся крупными поэтами, но все крупные поэты являются талантливыми версификаторами. Последнее утверждение не знает исключений.

Высоцкий в совершенстве владел техникой стиха.

Как и в сфере жанрообразования, совершенство выразилось в усвоении богатейших традиций стихосложения и в их преодолении, сделавшем стих Высоцкого непохожим на стихи современных ему поэтов.

В самом широком смысле новаторство стихотворной техники Высоцкого проявилось в ритмике и звукописи, где он продолжил поиски поэтов-новаторов от Пастернака и Цветаевой до Рождественского и Вознесенского. В более специфическом смысле новаторство обнаружило себя в метрике и строфике, где поэзия Высоцкого не имеет аналогов среди известных нам поэтов 1960-70-х годов.

В области метрики самым заметным показателем является широкое использование полиметрии на относительно небольших участках стихотворного пространства. Даже самые большие стихотворения В.С.Высоцкого, как правило, уступают по объёму традиционным поэмам. Тем не менее полиметрия в них является преобладающим принципом. Так, из 97 стихотворений, включенных в сборник «Я, конечно, вернусь» (М.: Книга, 1988), 57, то есть 55%, отступают от классических размеров в сторону полиметрии. По отношению ко всему корпусу стихотворений (более 700) доля полиметрических композиций будет чуть меньше, но и здесь она достигает половины общего числа стихотворных текстов. Подобное соотношение нехарактерно для современной Высоцкому поэзии (включая и поэзию бардов). Оно сопоставимо лишь с поэзией Велимира Хлебникова и обэриутов.

Из общего количества полиметрических стихотворений приблизительно четверть составляет так называемая микрополиметрия, где поэт, не выходя за рамки одного метра, сочетает разные размеры. К числу таких явлений можно отнести сочетание 5-стопного и 6-стопного ямбов («Я бодрствую, но вещий сон мне снится...»), 3-ст. ямба с 6-ст. и 5-ст. («Люблю тебя сейчас...»), 4-ст. амфибрахия с 3-ст. («Песня Попугая»), 3ст. анапеста с 1-ст. и 5-ст. («Всю туманную серую краску...»), и др.

Большую часть полиметрических стихотворений составляет, однако, макрополиметрия. Здесь переход от одного размера к другому, в том числе и со сменой метра, происходит уже в строго определённом месте и охватывает более или менее значительные участки текстового пространства. В чередовании размеров возникает периодичность, а сам период выступает в качестве конструктивной единицы архитектоники того или иного произведения. Так, например, в «Балладе о детстве» такой период включает 5 строф (20 стихов), первая из которых представлена трёхстопным анапестом с женской клаузулой, вторая — трёхстопным анапестом с чередованием мужской и женской клаузул, три последних — трёхстопный ямб с дактилической клаузулой, заменяемый в редких случаях на четырёхстопный с мужской. В «Памятнике» период составляют 4 строфы (два шестистишия + два катрена). В шестистишиях трёхстопный анапест, который чередуется в чётных стихах катренов с одностопным. Благодаря такому чередованию достигается повышение семантической значимости отдельного слова, поскольку чем меньше стоп в стихе и чем меньше стихов с уменьшенной стопностью по отношению к целому тексту, тем весомее роль отдельного слова в уменьшенной строке. В «Диалоге у телевизора» период состоит из двух полустроф (8 стихов), подчинённых оригинальной схеме Я4дЯ4мЯ4дЯ4мЯ4мЯ4мЯ4мЯ2м, благодаря чему 4-стопный ямб с дактилической клаузулой (размер блоковской «Незнакомки»), предполагающий трагический момент, сочетается с явно фарсовым двустопным ямбом с мужским окончанием. Таким образом, весь период развивается между двумя полюсами — трагедией и фарсом — на фоне семантически нейтрального четырёхстопного ямба с мужской клаузулой. Высокий удельный вес макрополиметрических композиций в лирических стихотворениях Высоцкого и их своеобразное строение, видимо, являются уникальной чертой его поэтики и не имеют аналогов в предшествующей традиции.

Другой чертой, резко отличающей стихотворную технику Высоцкого от всех его современников, становится возрождение строфичности. Характеризуя состояние строфики в 60-70-е годы, М.Л.Гаспаров считает, что «в области строфики сильнее всего сказалась тенденция новой эпохи к простоте и упорядоченности. Богатство строфических форм, выплеснувшееся в предыдущем периоде, оказывается избыточным; содержательные ассоциации редких строф и твёрдых форм не ощущаются большинством читателей, а сложность новых строф не улавливается ими. Современная строфика — царство самой нейтральной из строфических форм: четверостишия В 1970-х годах две трети всех обследованных лирических стихотворений (и строфических) писались правильными 4-стишиями, в том числе одна треть — 4-стишиями самой привычной рифмовки АbАb» (Очерк истории русского стиха).

На общем фоне нейтральной строфики изощрённая строфическая изобретательность Высоцкого особенно показательна. Характерно, что, кроме 6-стиший, встречаемых и у других поэтов, Высоцкий практически не обращается к предшествующему строфическому репертуару. Единственно выжившая твёрдая форма — сонет — отсутствует в его творчестве. Большинство открытий в области строфики являются оригинальным достижением поэта.

Прежде всего следует назвать здесь тринадцатистишие со схемой рифмовки АbАbbАbААbbbА (большими буквами обозначены дактилические рифмы), которым написано одно из последних стихотворений Высоцкого «Две просьбы».

Большой интерес представляют восьмистишия поэта, являющиеся, очевидно, модификацией классической октавы: abababec -> aaabcccb и ababcccc. Первая модификация периодически возникает в стихотворениях «Письмо в редакцию телевизионной передачи «Очевидное-невероятное» (с чередованием женской и мужской клаузул) и в «Истории болезни» (со сплошной мужской клаузулой, с вариантом, где а=с в строфе «Убрали свет и дали газ...»). Вторая модификация октавы представлена «Диалогом у телевизора». Там благодаря повторяемости «с» во всех без исключения строфах возникает эффект суперстрофичности.

Аналогичный эффект можно наблюдать в стихотворении «Штормит весь вечер, и пока...», где в семистишии abaabec «а» и «b» для различных строф различны, а «с» — совпадает. Аналогия между восьмистишиями и семистишиями закрепляется тем, что последняя строфа даёт переход к новой восьмистрочной модификации abaaabcc.

О внутреннем родстве семистишных и восьмистишных строф свидетельствует возможность их комбинации друг с другом. Так, в стихотворении «Спасите наши души» 7-й и 8-стишия сочетаются в 15-стишия по схеме abaaccb + dddeddde. Четыре строфы выдерживают эту схему, которая в последней, пятой, заменяется на 18-стишие — abaacccb + dddeddde + aa.

Иногда всё стихотворение составляет одну громадную суперстрофу, например, «Я бодрствую, но вещий сон мне снится...», где на 33 стиха приходятся всего две рифмы. Более сложный случай находим в одном из лучших стихотворений Высоцкого «Тушеноши». Стихотворение включает 5 шестистиший и один катрен, причём рифма первого шестистишия обязательно хотя бы одним элементом повторяется в других строфах. Общая схема такой суперстрофы следующая: abcabc + abdabd + eabeab + abcabc + ffaa + gbcgbc. Естественно, что такое величественное строфическое сооружение не является для Высоцкого простой данью формальному эксперименту, но органически корреспондирует со звуковым и смысловым строем стихотворения.

Таким образом, сочетание двух несочетавшихся в послепушкинской поэзии признаков — полиметрии и строфической изобретательности — делают поэзию Высоцкого неповторимым явлением в русской литературе.

Как уже говорилось, в ритмике непохожесть Высоцкого на других поэтов-новаторов проявилась слабее. Здесь он оказался целиком в русле общей тенденции XX века, связанной с повышением ритмической роли отдельно взятого стиха. От остальных новаторов стихотворцев Высоцкого отличает большая предрасположенность к силлаботонике при редком и маловыразительном дольнике, а сближает — любовь к редким вариациям внутри классических двусложных и трёхсложных размеров. К числу таких вариаций можно отнести появление пиррихия на 2, 3 и 4 стопах в 5-стопном ямбе «Тушенош» — «Кентавры или человекотуши» (), единожды мелькнувшего в стихотворении Пастернака («У выписавшегося из больницы»); пиррихий на 1 и 2 стопах в «Моём Гамлете» — «Все высокопоставленные дети» (), пропуск ударений на 1 и 3 стопах в четырёхстопном дактиле — «Экспроприация экспроприаторов» () из стихотворения «Новые левые — мальчики бравые...». Нельзя сказать, что подобных вещей не было в русской поэзии до Высоцкого, но там они носили скорее экспериментальный характер, здесь же благодаря более частому употреблению становятся признаками ритмической системы, а не отклонений от неё.

В области рифм Высоцкого отличает от современных ему поэтов сочетание двух противоположных тенденций. С одной стороны, он реабилитирует глагольную рифму, считавшуюся большинством поэтов недостаточно выразительной, с другой — широко использует разные виды неточной рифмы, включая глубокую и составную (политуру — пулю-дуру, я благ — яблок, наверх мы — на верфи). Сочетание этих двух тенденций особенно показательно при учёте общего отношения поэта к звукописи

Следует сказать, что в стихотворениях, изначально предназначенных для песенного исполнения, звукопись не играет решающей роли. Она либо не наблюдается вообще, либо имеет сугубо локальное значение. Напротив, в тех произведениях, которые не предполагали музыкального сопровождения, проблема звуковой инструментовки выходила на первый план.

Так, в стихотворении «Тушеноши» сюжет настолько спаян с фоникой, что правильнее было бы говорить о звукосюжете. Три основных мотива — слияние тушеноши с тушей, живописный мир картины и спасение человека через искусство — не только задаются сквозной рифмой (мясу — Монпарнасу — спасу), но и насыщаются в процессе своего развития строго продуманной инструментовкой. Мясо соединяется с Мессинами, оказывается обмякшим, «вмятым в суть картины». Вместе с тушеношами — это единая масса некогда живого вещества, где Урка


^ Слезу слизнёт и слизь, и лимфу с кровью,
Солёную людскую и коровью.
И станут ветра чище, пыли суше
Кентавры или человекотуши.



В другом звуковом пересечении плоть сливается с плоскостью картины, которая «пала мяснику на плечи», «На ум, на кисть творцу попала». Плоть на плоскости картины внутренне рифмуется с плечами палача, ведя дальше к теме Сутина, а через неё к мотиву спасения. Внешняя звуковая форма становится внутренней формой стихотворного слова, определяя его поэтическую этимологию. Отзвука-первоэлемента художественного языка — к внутренней форме, а от неё к сюжету и целому — таково движение художественной мысли в «Тушеношах». Бессутность тушеноши, исчезающего в недрах времени и пространства, и превращение этой бессутности в суть искусства снова возвращают нас к двуплановости, без которой нельзя постичь поэзию В.С.Высоцкого.

  Как всякое большое искусство, поэзия Высоцкого никогда и никого не оправдывала и не осуждала — она всему отдавала должное средствами художественного языка, ставя людей и вещи на те места, где они должны стоять, а не туда, куда их поместило случайное распределение в хаосе обыденной жизни. Современники не могут не видеть, что пути абсурдной действительности эпохи застоя и поэзии Высоцкого расходятся всё дальше и дальше. Принимая песни поэта, лишь немногие увидели в них прообраз действительности будущего. После кончины поэта с каждым годом последнее обстоятельство делается всё более очевидным.


БИБЛИОГРАФИЯ.


1. Гегель. Эстетика. В 4-х т, — Т. 4. — М., 1973, с. 498.

2. Лихачев Д.С. Поэзия садов. — Л., 1982, с. 17.

3. Мандельштам О. Э. Разаовор о Данте. - М., 1967, с. 43.

4. Фёдоров Н.Ф. Сочинения. — М., 1982, с.561.

5. Гаспаров М.Л. Очерк истории русского стиха. — М., 1984, с.291.







Скачать 273.14 Kb.
оставить комментарий
Дата30.11.2011
Размер273.14 Kb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

хорошо
  1
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх