Джонатан свифт. Путешествия гулливера пер с англ под ред. А. А. Франковского icon

Джонатан свифт. Путешествия гулливера пер с англ под ред. А. А. Франковского


1 чел. помогло.
Смотрите также:
Перед вами Джонатан Свифт, каким он был в реальности...
Список литературы Свифт, Джонатан Дневник для Стеллы / Джонатан Свифт. Сост. А. Г. Ингер, В. Б...
Наименования по разделам...
Наименования по разделам...
«Книга-почтой», сентябрь 2011...
Дж. Свифт «Путешествия Гулливера»...
Свифт родился в бедной семье 29 ноября 1667 года в Ирландском городе Дублине...
Пособие по практической психиатрии клиники Модсли. Под. Ред. Д. Голдберга. К.: Сфера...
Гилье Н. История философии: Учеб пособие для студ высш учеб заведений / Пер с англ. В. И...
Реферат по истории зарубежной литературы «Оппозиция гуигнгнмы-йэху в романе Свифта «Путешествия...
Р. Б. Мак-Интайр [и др. ]; пер с англ под ред. В. Д. Федорова, В. А. Кубышкина. М. Гэотар-медиа...
Андерсон П. Переходы от античности к феодализму/Пер, с англ. А. Смир­нова под ред. Д. Е. Фурмана...



Загрузка...
страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   18
вернуться в начало
скачать
ГЛАВА V


Различные приключения автора. Казнь преступника. Автор показывает свое

искусство в мореплавании


Жизнь моя была бы довольно счастливой в этой стране, если бы маленький

рост не подвергал меня разным смешным и досадным случайностям, о которых я

позволю себе рассказать читателям. Глюмдальклич часто выносила меня в

меньшем ящике в дворцовый сад и иногда вынимала оттуда и держала на руке или

спускала на землю прогуляться. Я вспоминаю, как однажды, еще в то время,

когда карлик жил при дворе, он пошел в сад следом за нами. Моя нянюшка

спустила меня - землю возле карликовых яблонь, где остановился также и он. И

тут меня дернуло блеснуть своим остроумием и сделать глупый намек на то, что

деревья являются такими же карликами, как и он (тамошний язык выражал это

так же хорошо, как и наш). В отместку злой шут, улучив момент, когда я

проходил под одной из яблонь, встряхнул ее прямо над моей головой,

вследствие чего с десяток яблок, величиной в бристольский бочонок каждое,

посыпалось вокруг меня, причем одно из них угодило мне в спину, когда я

нагнулся, сшибло меня с ног, и я плашмя растянулся на земле, но не ушибся,

и по моей просьбе карлик был прощен, тем более что я сам вызвал его на

шалость.

В другой раз Глюмдальклич, оставив меня одного на зеленой лужайке,

отлучилась куда-то со своей гувернанткой. Тем временем внезапно разразился

такой страшный град, что я немедленно был повален им на землю, и, когда я

упал, градины стали пребольно стегать меня по всему телу, точно теннисные

мячи. Кое-как на четвереньках мне удалось доползти до края грядки с

тимьяном и найти там убежище, уткнувшись лицом в землю, но я был так

исколочен, что пролежал в постели десять дней. В этом нет ничего

удивительного, потому что природа соблюдает здесь точное соответствие во

всех своих явлениях, и каждая градина почти в тысячу восемьсот раз больше,

чем у нас в Европе; я могу утверждать это на основании опыта, потому что из

любопытства взвешивал тамошние градины и измерял их.

В том же саду со мной случилось другое, более опасное приключение.

Однажды моя нянюшка, оставив меня в безопасном, по ее предположению, месте

(о чем я часто просил ее, чтобы иметь возможность на свободе предаться своим

размышлениям) и не взяв с собой моего ящика, чтобы не утруждать себя его

переноской, ушла с гувернанткой и другими знакомыми дамами в другую часть

сада, откуда не могла слышать моего голоса. Во время ее отсутствия небольшой

белый спаниель, принадлежавший одному из садовников, забравшись случайно в

сад, пробегал недалеко от места, где я лежал. Почуяв меня, собака

устремилась ко мне, схватила меня в пасть и принесла к хозяину, подле

которого осторожно положила меня на землю, виляя хвостом. По счастливой

случайности, она была так хорошо выдрессирована, что принесла меня в

зубах, не только не повредив моего тела, но даже не порвав платья. Бедный

садовник, хорошо знавший меня и чувствовавший ко мне большое расположение,

страшно перепугался. Он осторожно поднял меня обеими руками и спросил, как я

себя чувствую; но от неожиданности у меня захватило дух, и я не мог

выговорить ни слова. Спустя несколько минут я пришел в себя, и садовник

отнес меня невредимым к моей нянюшке, которая в это время возвратилась, и,

не найдя меня на прежнем месте, а также не получая ответа на зов, была в

смертельном испуге. Она сильно выбранила садовника за собаку. Но мы умолчали

об этом случае - она из боязни гнева королевы, а я, по правде говоря, из

нежелания разглашать при дворе историю, в которой я играл не очень завидную

роль.

После этого случая Глюмдальклич твердо решила ни на минуту не выпускать

меня из виду, когда мы выходили из дому. Я давно боялся такого решения и

потому скрывал от нее некоторые незначительные приключения, случавшиеся со

мной в ее отсутствие. Раз коршун, паривший над садом, ринулся на меня, и

если бы я не вытащил храбро тесак и, обороняясь им, не убежал под густой

шпалерник, он, наверное, унес бы меня в своих когтях. В другой раз,

взобравшись на вершину кротовины, я провалился по шею в нору, через которую

крот выбрасывал землю; чтобы объяснить, почему у меня испорчено платье, я

выдумал какую-то небылицу, которую не стоит повторять. Точно так же, гуляя

раз в одиночестве и вспоминая мою бедную Англию, я споткнулся о раковину

улитки и сломал себе голень правой ноги.

Не могу определить, удовольствие или унижение испытывал я во время этих

одиноких прогулок, когда даже самые маленькие птицы не выказывали никакого

страха в моем присутствии, но прыгали на расстоянии ярда от меня, отыскивая

червяков и букашек с таким равнодушием и спокойствием, точно вблизи никого

не было. Помню, раз дрозд настолько обнаглел, что клювом выхватил у меня из

рук кусок пирога, который Глюмдальклич дала мне на завтрак. Когда я пытался

поймать какую-нибудь птицу, она смело поворачивалась ко мне и норовила

клюнуть в пальцы, а затем как ни в чем не бывало продолжала охотиться за

червяками или улитками. Но однажды я взял толстую дубинку и так ловко

запустил ею изо всей силы в коноплянку, что она повалилась замертво; тогда,

схватив ее за шею обеими руками, я с торжеством побежал с ней к нянюшке.

Между тем птица, которая была только оглушена, оправилась и начала наносить

мне крыльями такие удары по голове и телу (хотя я держал ее вытянутыми

руками и она не могла достать меня своими когтями), что раз двадцать я едва

не выпустил ее. Но на выручку подоспел слуга, который свернул птице шею. На

следующий день, по приказанию королевы, мне подали эту коноплянку на обед.

Насколько могу припомнить, она показалась мне более крупной, чем наш лебедь.

Часто фрейлины приглашали Глюмдальклич в свои комнаты и просили ее

принести меня с собой ради удовольствия посмотреть и потрогать меня. Часто

они раздевали меня донага и голого клали себе на грудь, что мне было очень

противно, потому что, говоря правду, их кожа издавала весьма неприятный

запах. Я упоминаю здесь об этом обстоятельстве вовсе не с намерением

опорочить этих прелестных дам, к которым я питаю всяческое почтение; просто

мне кажется, что мои чувства, в соответствии с моим маленьким ростом, были

более изощренны и нет никаких оснований думать, чтобы эти достопочтенные

особы были менее приятны своим поклонникам или друг другу, чем особы того же

ранга у нас в Англии. Наконец, я нахожу, что их природный запах гораздо

сноснее тех духов, которые они обыкновенно употребляют и от которых мне

всегда бывало дурно. Я никогда не забуду, как однажды в жаркую погоду, после

того как я долго занимался физической работой, один мой близкий друг лилипут

позволил себе пожаловаться на исходящий от меня резкий запах, хотя я так же

мало страдаю этим недостатком, как и большинство представителей моего пола,

и полагаю, что чувствительность лилипута была столь же тонкой по отношению

ко мне, как моя по отношению к этим великанам. Но я не могу при этом не

отдать должного моей повелительнице королеве и Глюмдальклич, моей нянюшке,

тело которых было так же душисто, как тело самой деликатной английской леди.

Неприятнее всего у этих фрейлин (когда моя нянюшка приносила меня к

ним) было слишком уж бесцеремонное их обращение со мной, словно я был

существом, не имеющим никакого значения. Они раздевались донага, меняли

сорочки в моем присутствии, когда я находился на туалетном столе перед их

обнаженными телами; но я уверяю, что это зрелище совсем не соблазняло меня и

не вызывало во мне никаких других чувств, кроме отвращения и гадливости;

когда я смотрел с близкого расстояния, кожа их казалась страшно грубой и

неровной, разноцветной и покрытой родимыми пятнами величиной с тарелку, а

волоски, которыми она была усеяна, имели вид толстых бечевок; обойду

молчанием остальные части их тела. Точно так же они нисколько не

стеснялись выливать при мне то, что было ими выпито в количестве, по крайней

мере, двух бочек, в сосуд, вмещавший не менее трех тонн. Самая красивая из

этих фрейлин, веселая шаловливая девушка шестнадцати лет, иногда сажала меня

верхом на один из своих сосков и заставляла совершать по своему телу другие

экскурсии, но читатель разрешит мне не входить в дальнейшие подробности. Это

до такой степени было неприятно мне, что я попросил Глюмдальклич придумать

какое-нибудь извинение, чтобы не видеться больше с этой девицей.

Однажды молодой джентльмен, племянник гувернантки моей нянюшки,

пригласил дам посмотреть смертную казнь[67]. Приговоренный был убийца

близкого друга этого джентльмена. Глюмдальклич от природы была очень

сострадательна, и ее едва убедили принять участие в компании; что касается

меня, то хотя я питал отвращение к такого рода зрелищам, но любопытство

соблазнило меня посмотреть вещь, которая, по моим предположениям, должна

была быть необыкновенной. Преступник был привязан к стулу на специально

воздвигнутом эшафоте; он был обезглавлен ударом меча длиною в сорок футов.

Кровь брызнула из вен и артерий такой обильной и высокой струей, что с ней

не мог бы сравняться большой версальский фонтан, и голова, падая на помост

эшафота, так стукнула, что я привскочил, несмотря на то что находился на

расстоянии, по крайней мере, английской полумили от места казни.

Королева, часто слышавшая мои рассказы о морских путешествиях и

пользовавшаяся каждым удобным случаем, чтобы доставить мне развлечение,

когда видела меня печальным, спросила однажды, умею ли я обращаться с

парусами или с веслами и не будет ли полезно для моего здоровья

позаниматься немного греблей. Я отвечал, что то и другое я умею в

совершенстве, потому что хотя по профессии своей я хирург, или корабельный

врач, но в критические минуты мне приходилось исполнять обязанности простого

матроса. Правда, я не видел, каким образом желание королевы могло быть

исполнено в этой стране, где самая маленькая лодка по своим размерам

равнялась нашему первоклассному военному кораблю; с другой стороны, судно,

которым я был бы в силах управлять, не выдержало бы напора воды ни одной

здешней реки. Тогда ее величество сказала, что ее столяр сделает лодку, если

я буду руководить его работой, и что она прикажет устроить бассейн для

катания в этой лодке. Столяр, весьма искусный мастер, в десять дней соорудил

по моим указаниям игрушечную лодку со всеми снастями, которая могла

свободно выдержать восемь европейцев. Когда лодка была окончена, королева

пришла " такой восторг, что тотчас же понесла показать ее королю. Последний

приказал пустить ее для испытания в лохань с водой, но по недостатку места я

не мог действовать там веслами. Однако королева еще раньше составила другой

проект. Она приказала столяру сделать деревянное корыто в триста футов

длины, пятьдесят ширины и восемь глубины. Это корыто, хорошо просмоленное

для предохранения от течи, было поставлено на полу у стены одной из комнат

дворца. На дне его находился кран для спуска воды, когда она начинала

застаиваться, и двое слуг легко могли в полчаса снова наполнить его водой. В

нем я часто занимался греблей как для собственного развлечения, так и для

удовольствия королевы и ее фрейлин, которых очень забавляли мое искусство и

ловкость. Иногда я ставил парус, и тогда моя работа ограничивалась

управлением им, дамы же производили ветер своими веерами, когда же они

уставали, то на мой парус дули пажи, между тем как я с настоящим

искусством моряка держал лодку то на штирборте, то на бакборте. После

катания Глюмдальклич уносила лодку в свою комнату и вешала ее на гвоздь для

просушки.

Раз во время этих упражнений случилось происшествие, которое едва не

стоило мне жизни. Когда паж опустил лодку в корыто, гувернантка Глюмдальклич

любезно подняла меня, чтобы посадить в лодку. Но я проскользнул у нее между

пальцами и непременно упал бы на пол с высоты сорока футов, если бы, по

счастливой случайности, меня не задержала большая булавка в корсаже этой

любезной дамы. Головка булавки прошла между рубашкой и поясом моих штанов,

и, таким образом, я повис в воздухе, пока Глюмдальклич не прибежала ко мне

на помощь.

В другой раз слуга, на обязанности которого лежало наполнять мое корыто

каждые три дня свежей водой, по небрежности не доглядел, как вылил из ведра

вместе с водой громадную лягушку. Когда меня сажали в лодку, лягушка

притаилась; но едва увидев место, на которое можно было сесть, она

вскарабкалась в лодку и так сильно накренила ее на одну сторону, что я

должен был налечь всею тяжестью тела на противоположный борт, чтобы не дать

лодке опрокинуться. Очутившись в лодке, лягушка стала прыгать взад и вперед

над моей головой, обдавая мое лицо и платье своей вонючей слизью. Благодаря

огромным своим размерам и нескладности она казалась мне самым безобразным

животным, какое можно себе представить. Тем не менее я просил Глюмдальклич

предоставить мне самому разделаться с ней. После нескольких тумаков веслом я

наконец заставил ее выскочить из лодки.

Но величайшая опасность, какой только я подвергался в этом королевстве,

исходила от обезьяны, принадлежавшей одному из служащих королевской кухни.

Ушедши куда-то по делу или в гости, Глюмдальклич заперла меня в своей

комнате. Погода стояла жаркая, и потому окно комнаты было открыто, точно так

же как окна и дверь моего большого ящика, в котором я любил проводить время,

так как он был обширен и удобен. Я сидел спокойно за столом и предавался

размышлениям, как вдруг услышал, что кто-то проник через окно в комнату

Глюмдальклич и стал прыгать по ней из конца в конец. Несмотря на сильный

испуг, я все же рискнул, не трогаясь с места, взглянуть, что там происходит.

Я увидел обезьяну: она резвилась и скакала взад и вперед, пока не

наткнулась на мой ящик, который стала рассматривать с большим любопытством и

удовольствием, заглядывая во все окна и в дверь. Я забился в дальний угол

своей комнаты, то есть ящика, но взор обезьяны, исследовавший его

содержимое, привел меня в такой ужас, что я потерял способность соображать и

не догадался спрятаться под кровать, хотя легко мог это сделать. Между тем

обезьяна, с гримасами и дикими воплями осматривавшая мою комнату, в

заключение обнаружила меня; тогда, просунув в дверь лапу, как кошка,

играющая с мышью, она, - хотя я часто перебегал с места на место, чтобы

ускользнуть от чудовища, - изловчилась, схватила меня за полу кафтана

(сшитого из местного шелка, очень толстого и прочного) и вытащила наружу.

Она взяла меня в верхнюю правую лапу и стала держать так, как кормилица

держит ребенка, которому собирается дать грудь; у нас в Европе я сам

наблюдал, как обезьяны берут таким образом котят. Когда я попытался

сопротивляться, она так сильно сжала меня, что я счел более благоразумным

покориться. По всей вероятности, она приняла меня за детеныша своей породы,

потому что часто нежно гладила меня по лицу свободной лапой. Шум отворяемой

двери прервал эти нежности; обезьяна мгновенно бросилась в окно, через

которое она проникла в комнату, а оттуда на трех лапах, держа меня в

четвертой, полезла по водосточным трубам на крышу соседней постройки. Я

услышал крик Глюмдальклич в ту минуту, когда обезьяна уносила меня. Бедная

девочка едва не помешалась; весь дворец был поднят на ноги, слуги побежали

за лестницами; сотни людей видели со двора, как обезьяна уселась на самом

коньке крыши: одной лапой она держала меня, как ребенка, а другой набивала

мой рот яствами, которые вынимала из защечных мешков, и угощала тумаками,

когда я отказывался от этой пищи. Стоявшая внизу челядь покатывалась со

смеху, глядя на эту картину; и мне кажется, что людей этих нельзя строго

осуждать, так как зрелище бесспорно было очень забавно для всех, кроме меня.

Некоторые стали швырять камнями, надеясь прогнать таким образом обезьяну с

крыши, но дворцовая полиция строго запретила это, так как иначе мне,

вероятно, размозжили бы голову.

Были приставлены лестницы, и по ним поднялось несколько человек; увидя

себя окруженной и сообразив, что на трех лапах ей не удрать, обезьяна

бросила меня на конек крыши и дала тягу. Я остался на высоте трехсот ярдов

от земли, ожидая каждую минуту, что меня сдует ветер или что вследствие

головокружения я сам упаду и кубарем скачусь с конька до края крыши; но тут

один бравый парень, слуга моей нянюшки, взобрался на крышу, положил меня в

карман своих штанов и благополучно спустился вниз.

Я почти задыхался от дряни, которой обезьяна набила мой рот; но моя

милая нянюшка извлекла ее оттуда небольшой иголкой, после чего меня вырвало,

и я почувствовал большое облегчение. Однако я так ослабел и так был помят

объятиями этого мерзкого животного, что пятнадцать дней пролежал в постели.

Король, королева и все придворные каждый день осведомлялись о моем здоровье,

и ее величество несколько раз навещала меня во время болезни. Обезьяну

убили, и был отдан приказ не держать во дворце подобных животных.

Когда, по выздоровлении, я явился к королю благодарить его за оказанные

мне милости, его величество изволил много шутить над моим приключением и

спрашивал, какие мысли мне приходили в голову, когда я был в лапах обезьяны,

как мне понравились ее кушанье и ее способ угощенья; подействовал ли свежий

воздух на мой аппетит. Его величеству угодно было также знать, что я стал бы

делать при подобной оказии у себя на родине. На эти вопросы я отвечал его

величеству, что в Европе нет обезьян, кроме тех, которые как диковинки

привозятся из чужих стран и которые так малы, что я бы справился с целой

дюжиной их, если бы они осмелились на меня напасть. Что же касается

чудовища, с которым мне недавно пришлось иметь дело (обезьяна в самом деле

величиной была со слона), то, не отними у меня страх способности владеть

тесаком (произнося эти слова, я стал в воинственную позу и ухватился за

рукоятку своего тесака), я, может быть, нанес бы этому страшилищу, когда оно

просунуло лапу в мою комнату, такую рану, что оно радо было бы как можно

скорее убраться от меня. Все это я сказал твердым тоном, как человек,

ревниво заботящийся о том, чтобы не возникло никаких сомнений насчет его

храбрости. И все же речь моя вызвала лишь громкий смех придворных, от

которого они не могли удержаться, несмотря на все почтение к его величеству.

Это навело меня на грустные мысли о тщете попыток добиться уважения к себе

со стороны людей, стоящих неизмеримо выше нас. Однако поведение, подобное

моему, я очень часто наблюдал по приезде в Англию, где какой-нибудь

ничтожный и презренный плут, не имея за собой ни благородного происхождения,

ни личных заслуг, ни ума, ни здравого смысла, осмеливается иногда напускать

на себя важный вид и ставить себя на одну ногу с величайшими людьми в

государстве.

Каждый день я давал при дворе повод для веселого смеха; и даже

Глюмдальклич, несмотря на свою нежную привязанность ко мне, не упускала

случая рассказать королеве о моих выходках, когда считала, что они способны

будут позабавить ее величество. Однажды девочке нездоровилось, и она была

взята гувернанткой на загородную прогулку, миль за тридцать от дворца,

подышать чистым воздухом. Карета остановилась у тропинки, пересекавшей поле;

Глюмдальклич поставила мой дорожный ящик на землю, и я отправился

прогуляться. На пути лежала куча коровьего помета, и мне вздумалось испытать

свою ловкость и попробовать перескочить через эту кучу. Я разбежался, но, к

несчастью, сделал слишком короткий прыжок и оказался в самой середине кучи,

по колени в помете. Немало труда стоило мне выбраться оттуда, после чего

один из лакеев тщательно вытер своим носовым платком мое перепачканное

платье, а Глюмдальклич больше не выпускала меня из ящика до возвращения

домой. Королева немедленно была извещена об этом приключении, а лакеи

разнесли его по всему дворцу, так что в течение нескольких дней я был

предметом общих насмешек.


ГЛАВА VI


Различные выдумки автора для развлечения короля и королевы. Он

показывает свои музыкальные способности. Король интересуется общественным

строем Европы, который автор излагает ему. Замечания короля по этому поводу


Обыкновенно раз или два в неделю я присутствовал при утреннем туалете

короля и часто видел, как его бреет цирюльник, что сначала наводило на меня

ужас, так как его бритва была почти в два раза длиннее нашей косы. Следуя

обычаям страны, его величество брился только два раза в неделю. Однажды я

попросил у цирюльника дать мне помылки или мыльную пену и вытащил оттуда

около сорока или пятидесяти самых толстых волос. Затем, раздобыв тоненькую

щепочку, я обстрогал ее в виде спинки гребешка, просверлив в ней на равных

расстояниях, с помощью самой тонкой иголки, какую можно было достать у

Глюмдальклич, ряд отверстий. В отверстия я вставил волоски, обрезав и

оскоблив их на концах моим перочинным ножом так искусно, что получился

довольно сносный гребень. Эта обновка оказалась очень кстати, потому что на

моем гребне зубцы пообломались, а здесь не было такого искусного мастера,

который мог бы сделать мне новый. Это навело меня на мысль устроить одно

развлечение, которому я посвятил много часов моего досуга. Я попросил

камеристку королевы сохранять для меня вычески волос ее величества. Через

некоторое время у меня набралось их довольно много. Тогда, посоветовавшись с

моим приятелем столяром, получившим приказание исполнять все мои маленькие

заказы, я поручил ему сделать под моим наблюдением два стула такой же

величины, как те, что стояли у меня в спальне, и просверлить в них тонким

шилом отверстия вокруг тех частей, которые предназначались для сиденья и

спинки. В эти отверстия я вплел самые крепкие волосы, какие мне удалось

набрать, как это делается в плетеных английских стульях. Окончив работу, я

подарил стулья королеве, которая поставила их в своем будуаре, показывая

всем как редкость; они действительно вызывали удивление всех, кто их

видел. Королева изъявила желание, чтобы я сел на один из этих стульев, но я

наотрез отказался ей повиноваться, заявив, что я лучше соглашусь претерпеть

тысячу смертей, чем помещу низкую часть моего тела на драгоценные волосы,

украшавшие когда-то голову ее величества. Из этих волос я сделал также

небольшой изящный кошелек (я всегда отличался наклонностью мастерить разные

вещицы) длиною около пяти футов, с вензелем ее величества, вытканным

золотыми буквами; с согласия королевы я подарил его Глюмдальклич. Но, говоря

правду, этот кошелек годился скорее на показ, чем для практического

употребления, так как он не мог выдержать тяжести больших монет; поэтому она

клала туда только безделушки, которые так нравятся девочкам.

Король любил музыку[68], и при дворе часто давались концерты, на

которые иногда приносили и меня и помещали в ящике на столе; однако звуки

инструментов были так оглушительны, что я с трудом различал мотив. Я уверен,

что все барабанщики и трубачи королевской армии, заиграв разом под вашим

ухом, не произвели бы такого эффекта. Во время концерта я старался

устраиваться подальше от исполнителей, запирал в ящике окна, двери,

задергивал гардины и портьеры; только при этих условиях я находил их музыку

не лишенной приятности.

В молодости я научился немного играть на шпинете[69]. В комнате

Глюмдальклич стоял такой же инструмент; два раза в неделю к ней приходил

учитель давать уроки. Я называю этот инструмент шпинетом по его некоторому

сходству с последним и, главное, потому, что играют на нем точно так же, как

и на шпинете. Мне пришла в голову мысль развлечь короля и королеву

исполнением английских мелодий на этом инструменте. Но предприятие это

оказалось необыкновенно трудным, так как инструмент имел в длину до

шестидесяти футов и каждая его клавиша была шириной в фут, так что, растянув

обе руки, я не мог захватить больше пяти клавиш, причем для нажатия клавиши

требовался основательный удар кулаком по ней, что стоило бы мне большого

труда и дало бы ничтожные результаты. Придуманный мной выход был таков: я

приготовил две круглые палки величиной в обыкновенную дубинку, один конец у

них был толще другого; я обтянул толстые концы мышиной кожей, чтобы при

ударах по клавишам не испортить их и не осложнять игру посторонними звуками.

Перед шпинетом была поставлена скамья на четыре фута ниже клавиатуры, куда

подняли меня. Я бегал по это скамье взад и вперед со всей доступной для меня

быстротой, ударяя палками по нужным клавишам, и таким образом ухитрился

сыграть жигу, к величайшему удовольствию их величеств. Но это было самое

изнурительное физическое упражнение, какое мне случалось когда-либо

проделывать; и все же я ударял не более чем по шестнадцати клавишам и не

мог, следовательно, играть на басах и на дискантах одновременно, как делают

другие артисты, что, разумеется, сильно вредило моему исполнению.

Король, который, как я уже заметил, был монарх весьма тонкого ума,

часто приказывал приносить меня в ящике к нему в кабинет и ставить на

письменный стол. Затем он предлагал мне взять из ящика стул и сажал меня на

расстоянии трех ярдов от себя на бюро, почти на уровне своего лица. В таком

положении мне часто случалось беседовать с ним. Однажды я осмелился заметить

его величеству, что презрение, выражаемое им к Европе и всему остальному

миру, не согласуется с высокими качествами его благородного ума; что

умственные способности не возрастают пропорционально размерам тела, а,

напротив, в нашей стране наблюдается, что самые высокие люди обыкновенно в

наименьшей степени наделены ими; что среди животных пчелы и муравьи

пользуются славой более изобретательных, искусных и смышленых, чем многие

крупные породы, и что каким бы ничтожным я ни казался в глазах короля, все

же я надеюсь, что рано или поздно мне представится случай оказать его

величеству какую-нибудь важную услугу. Король слушал меня внимательно и

после этих бесед стал гораздо лучшего мнения обо мне, чем прежде. Он просил

меня сообщить ему возможно более точные сведения об английском

правительстве, ибо, как бы ни были государи привязаны к обычаям своей страны

(такое заключение о других монархах он сделал на основании прежних бесед со

мной), он был бы рад услышать что-нибудь, что заслуживало бы подражания.

Сам вообрази, любезный читатель, как страстно желал я обладать тогда

красноречием Демосфена или Цицерона, которое дало бы мне возможность

прославить дорогое мне отечество в стиле, равняющемся его достоинствам и его

величию.

Я начал свою речь с сообщения его величеству, что наше государство

состоит из двух островов, образующих три могущественных королевства под

властью одного монарха; к ним нужно еще прибавить наши колонии в Америке. Я

долго распространялся о плодородии нашей почвы и умеренности нашего климата.

Потом я подробно рассказал об устройстве нашего парламента, в состав

которого входит славный корпус, называемый палатой пэров, лиц самого

знатного происхождения, владеющих древнейшими и обширнейшими вотчинами. Я

описал ту необыкновенную заботливость, с какой всегда относились к их

воспитанию в искусствах и военном деле, чтобы подготовить их к положению

прирожденных советников короля и королевства, способных принимать участие в

законодательстве; быть членами верховного суда, решения которого не подлежат

обжалованию; благодаря своей храбрости, отменному поведению и преданности

всегда готовых первыми выступить на защиту своего монарха и отечества[70]. Я

сказал, что эти люди являются украшением и оплотом королевства, достойными

наследниками своих знаменитых предков, почести которых были наградой за их

доблесть, неизменно наследуемую потомками до настоящего времени; что в

состав этого высокого собрания входит некоторое количество духовных особ,

носящих сан епископов, особливой обязанностью которых являются забота о

религии и наблюдение за теми, кто научает ее истинам народ; что эти духовные

особы отыскиваются и избираются королем и его мудрейшими советниками из

среды духовенства всей нации как наиболее отличившиеся святостью своей жизни

и глубиною своей учености; что они действительно являются духовными отцами

духовенства и своего народа.

Другую часть парламента, - продолжал я, - образует собрание, называемое

палатой общин, членами которой бывают перворазрядные джентльмены, свободно

избираемые из числа этого сословия самим народом, за их великие способности

и любовь к своей стране, представлять мудрость всей нации. Таким образом,

обе эти палаты являются самым величественным собранием в Европе, коему

вместе с королем поручено все законодательство.

Затем я перешел к описанию судебных палат, руководимых судьями, этими

почтенными мудрецами и толкователями законов, для разрешения тяжеб,

наказания порока и ограждения невинности. Я упомянул о бережливом управлении

нашими финансами и о храбрых подвигах нашей армии как на суше, так и на

море. Я назвал число нашего населения, подсчитав, сколько миллионов может

быть у нас в каждой религиозной секте и в каждой политической партии. Я не

умолчал также об играх и увеселениях англичан и вообще ни о какой

подробности, если она могла, по моему мнению, служить к возвеличению моего

отечества. И я закончил все кратким историческим обзором событий в Англии за

последнее столетие.

Этот разговор продолжался в течение пяти аудиенций, из которых каждая

заняла несколько часов. Король слушал меня очень внимательно, часто

записывая то, что я говорил, и те вопросы, которые он собирался задать мне.

Когда я окончил свое длинное повествование, его величество в шестой

аудиенции, справясь со своими заметками, высказал целый ряд сомнений,

недоумений и возражений по поводу каждого из моих утверждений. Он спросил,

какие методы применяются для телесного и духовного развития знатного

юношества и в какого рода занятиях проводит оно обыкновенно первую и

наиболее переимчивую часть своей жизни? Какой порядок пополнения этого

собрания в случае угасания какого-нибудь знатного рода? Какие качества

требуются от тех, кто впервые возводится в звание лорда: не случается ли

иногда, что эти назначения бывают обусловлены прихотью монарха, деньгами,

предложенными придворной даме или первому министру, или желанием усилить

партию, противную общественным интересам? Насколько основательно эти лорды

знают законы своей страны и позволяет ли им это знание решать в качестве

высшей инстанции дела своих сограждан? Действительно ли эти лорды всегда так

чужды корыстолюбия, партийности и других недостатков, что на них не может

подействовать подкуп, лесть и тому подобное? Действительно ли духовные

лорды, о которых я говорил, возводятся в этот сан только благодаря их

глубокому знанию религиозных доктрин и благодаря их святой жизни? Неужели

никогда не угождали они мирским интересам, будучи простыми священниками, и

нет среди них растленных капелланов какого-нибудь вельможи, мнениям

которого они продолжают раболепно следовать и после того, как получили

доступ в это собрание?

Затем король пожелал узнать, какая система практикуется при выборах тех

депутатов, которых я назвал членами палаты общин: разве не случается, что

чужой человек, с туго набитым кошельком, оказывает давление на избирателей,

склоняя их голосовать за него вместо их помещика или наиболее достойного

дворянина в околотке? Почему эти люди так страстно стремятся попасть в

упомянутое собрание, если пребывание в нем, по моим словам, сопряжено с

большим беспокойством и издержками, приводящими часто к разорению семьи, и

не оплачивается ни жалованьем, ни пенсией? Такая жертва требует от человека

столько добродетели и гражданственности, что его величество выразил

сомнение, всегда ли она является искренней. И он желал узнать, нет ли у этих

ревнителей каких-нибудь видов вознаградить себя за понесенные ими тягости и

беспокойства путем принесения в жертву общественного блага намерениям

слабого и порочного монарха вкупе с его развращенными министра ми. Он задал

мне еще множество вопросов и выпытывал все подробности, касающиеся этой

темы, высказав целый ряд критических замечаний и возражений, повторять

которые я считаю неудобным и неблагоразумным. По поводу моего описания наших

судебных палат его величеству было угодно получить разъяснения относительно

нескольких пунктов. И я мог наилучшим образом удовлетворить его желание, так

как когда-то был почти разорен продолжительным процессом в верховном суде,

несмотря на то, что процесс был мной выигран с присуждением мне судебных

издержек[71]. Король спросил, сколько нужно времени для определения, кто

прав и кто виноват, и каких это требует расходов? Могут ли адвокаты и

стряпчие выступать в судах ходатаями по делам заведомо несправедливым, в

явное нарушение чужого права? Оказывает ли какое-нибудь давление на чашу

весов правосудия принадлежность к религиозным сектам и политическим партиям?

Получили ли упомянутые мной адвокаты широкое юридическое образование, или же

они знакомы только с местными, провинциальными и национальными обычаями?

Принимают ли какое-нибудь участие эти адвокаты, а равно и судьи, в

составлении тех законов, толкование и комментирование которых предоставлено

их усмотрению? Не случалось ли когда-нибудь, чтобы одни и те же лица

защищали такое дело, против которого в другое время они возражали, ссылаясь

на прецеденты для доказательства противоположных мнений? Богатую или бедную

корпорацию составляют эти люди? Получают ли они за свои советы и ведение

тяжбы денежное вознаграждение? В частности, допускаются ли они в качестве

членов в нижнюю палату?

Затем король обратился к нашим финансам. Ему казалось, что мне изменила

память, когда я называл цифры доходов и расходов, так как я определил первые

в пять или шесть миллионов в год, между тем как расходы, по моим словам,

превышают иногда означенную цифру больше чем вдвое. Заметки, сделанные

королем по этому поводу, были особенно тщательны, потому что, по его словам,

он надеялся извлечь для себя пользу из знакомства с ведением наших финансов

и не мог ошибиться в своих выкладках. Но раз мои цифры были правильны, то

король недоумевал, каким образом государство может расточать свое состояние,

как частный человек[72]. Он спрашивал, кто наши кредиторы и где мы находим

деньги для платежа долгов. Он был поражен, слушая мои рассказы о столь

обременительных и затяжных войнах, и вывел заключение, что мы - или народ

сварливый, или же окружены дурными соседями и что наши генералы, наверное,

богаче королей[73]. Он спрашивал, что за дела могут быть у нас за пределами

наших островов, кроме торговли, дипломатических сношений и защиты берегов с

помощью нашего флота. Особенно поразило короля то обстоятельство, что нам,

свободному народу, необходима наемная регулярная армия в мирное время[74].

Ведь если у нас существует самоуправление, осуществляемое выбранными нами

депутатами, то - недоумевал король - кого же нам бояться и с кем воевать? И

он спросил меня: разве не лучше может быть защищен дом каждого из граждан

его хозяином с детьми и домочадцами, чем полдюжиной случайно завербованных

на улице за небольшое жалованье мошенников, которые могут получить в сто раз

больше, перерезав горло охраняемым лицам?

Король много смеялся над моей странной арифметикой (как угодно было ему

выразиться), по которой я определил численность нашего народонаселения,

сложив количество последователей существующих у нас религиозных сект и

политических партий. Он не понимал, почему того, кто исповедует мнения,

пагубные для общества, принуждают изменить их, но не принуждают держать их

при себе. И если требование перемены убеждений является правительственной

тиранией, то дозволение открыто исповедовать мнения пагубные служит

выражением слабости; в самом деле, можно не запрещать человеку держать яд в

своем доме, но нельзя позволять ему продавать этот яд как лекарство.

Король обратил внимание, что в числе развлечений, которым предается

наша знать и наше дворянство, я назвал азартные игры. Ему хотелось знать, в

каком возрасте начинают играть и до каких лет практикуется это занятие;

сколько времени отнимает оно; не приводит ли иногда увлечение им к потере

состояния; не случается ли, кроме того, что порочные и низкие люди, изучив

все тонкости этого искусства, игрой наживают большие богатства и держат

подчас в зависимости от себя людей весьма знатных и что в то же время

последние, находясь постоянно в презренной компании, отвлекаются от

совершенствования своего разума и бывают вынуждены благодаря своим

проигрышам изучать все искусство ловкого мошенничества и применять его на

практике.

Мой краткий исторический очерк нашей страны за последнее столетие

поверг короля в крайнее изумление. Он объявил, что, по его мнению, эта

история есть не что иное, как куча заговоров, смут, убийств, избиений,

революций и высылок, являющихся худшим результатом жадности, партийности,

лицемерия, вероломства, жестокости, бешенства, безумия, ненависти, зависти,

сластолюбия, злобы и честолюбия.

В следующей аудиенции его величество взял на себя труд вкратце

резюмировать все, о чем я говорил; он сравнивал свои вопросы с моими

ответами; потом, взяв меня в руки и тихо лаская, обратился ко мне со

следующими словами, которых я никогда не забуду, как не забуду и тона, каким

они были сказаны: "Мой маленький друг Грильдриг, вы произнесли

удивительнейший панегирик вашему отечеству; вы ясно доказали, что

невежество, леность и порок являются подчас единственными качествами,

присущими законодателю; что законы лучше всего объясняются, истолковываются

и применяются на практике теми, кто более всего заинтересован и способен

извращать, запутывать и обходить их. В ваших учреждениях я усматриваю черты,

которые в своей основе, может быть, и терпимы, но они наполовину истреблены,

а в остальной своей части совершенно замараны и осквернены. Из сказанного

вами не видно, чтобы для занятия у вас высокого положения требовалось

обладание какими-нибудь достоинствами; еще менее видно, чтобы люди

жаловались высокими званиями на основании их добродетелей, чтобы духовенство

получало повышение за свое благочестие или ученость, военные - за свою

храбрость и благородное поведение, судьи - за свою неподкупность, сенаторы -

за любовь к отечеству и государственные советники - за свою мудрость. Что

касается вас самого (продолжал король), проведшего большую часть жизни в

путешествиях, то я расположен думать, что до сих пор вам удалось избегнуть

многих пороков вашей страны. Но факты, отмеченные мной в вашем рассказе, а

также ответы, которые мне с таким трудом удалось выжать и вытянуть из вас,

не могут не привести меня к заключению, что большинство ваших

соотечественников есть порода маленьких отвратительных гадов, самых

зловредных из всех, какие когда-либо ползали по земной поверхности."






оставить комментарий
страница7/18
Дата16.11.2011
Размер4,99 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   18
отлично
  1
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

наверх