Джонатан свифт. Путешествия гулливера пер с англ под ред. А. А. Франковского icon

Джонатан свифт. Путешествия гулливера пер с англ под ред. А. А. Франковского


1 чел. помогло.
Смотрите также:
Перед вами Джонатан Свифт, каким он был в реальности...
Список литературы Свифт, Джонатан Дневник для Стеллы / Джонатан Свифт. Сост. А. Г. Ингер, В. Б...
Наименования по разделам...
Наименования по разделам...
«Книга-почтой», сентябрь 2011...
Дж. Свифт «Путешествия Гулливера»...
Свифт родился в бедной семье 29 ноября 1667 года в Ирландском городе Дублине...
Пособие по практической психиатрии клиники Модсли. Под. Ред. Д. Голдберга. К.: Сфера...
Гилье Н. История философии: Учеб пособие для студ высш учеб заведений / Пер с англ. В. И...
Реферат по истории зарубежной литературы «Оппозиция гуигнгнмы-йэху в романе Свифта «Путешествия...
Р. Б. Мак-Интайр [и др. ]; пер с англ под ред. В. Д. Федорова, В. А. Кубышкина. М. Гэотар-медиа...
Андерсон П. Переходы от античности к феодализму/Пер, с англ. А. Смир­нова под ред. Д. Е. Фурмана...



Загрузка...
страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18
вернуться в начало
скачать
ГЛАВА I


Описание сильной бури. Посылка баркаса за пресной водой. Автор

отправляется на нем для исследования страны. Он оставлен на берегу, его

подбирает один туземец и относит к фермеру. Прием автора на ферме и

различные происшествия, случившиеся там. Описание жителей


Обреченный самой природой и судьбой вести деятельную и беспокойную

жизнь, я через два месяца после возвращения домой, 20 июня 1702 года, снова

оставил отечество и сел в Даунсе на корабль "Адвенчер", отправлявшийся в

Сурат под командой капитана Джона Николеса. Ветер был попутный до мыса

Доброй Надежды, где мы бросили якорь, чтобы запастись свежей водой. Но на

корабле открылась течь; мы выгрузили товары и зазимовали, потому что капитан

заболел перемежающейся лихорадкой, и мы не могли покинуть мыс до конца

марта, когда мы поставили наконец паруса и благополучно прошли

Мадагаскарский пролив. Но когда мы вышли к северу от Мадагаскара и

находились приблизительно на 5ь южной широты, то умеренные северные и

западные ветры, по наблюдениям моряков постоянно дующие в этом поясе с

начала декабря и до начала мая, 19 апреля вдруг сменились гораздо более

сильным ветром, налетевшим прямо с запада и продолжавшимся двадцать дней

подряд. Нас занесло за это время немного восточнее Молуккских островов, на

5ь к северу от экватора, как выходило по вычислениям капитана, сделанным 2

мая, когда ветер прекратился и наступил полный штиль, немало меня

обрадовавший. Но капитан, человек опытный в плавании по этим морям, приказал

всем нам приготовиться к буре, которая действительно и разразилась на

следующий же день, когда поднялся южный ветер, известный под именем муссона.

Видя, что ветер сильно крепчает, мы убавили блинд и приготовились

убрать фок-зейль. Но погода становилась хуже; осмотрев, прочно ли привязаны

пушки, мы убрали бизань. Корабль находился в открытом море, и было решено

лучше идти под ветром, чем убрать все паруса и отдаться на волю волн. Мы

взяли рифы от фок-зейля и поставили его, затем натянули шкот. Румпель лежал

на полном ветре. Корабль бодро держался. Мы закрепили спереди нирал, но

парус разорвался. Тогда мы спустили рею, сняли с нее парус и весь такелаж.

Буря была ужасная, море сильно бушевало. Мы натянули тали у ручки румпеля,

чтобы облегчить рулевого. Мы не думали спускать стеньги, но оставили всю

оснастку, потому что корабль шел под ветром, а известно, что стеньги

помогают управлению кораблем и увеличивают его ход, тем более что перед нами

было открытое море. Когда буря стихла, поставили грот фок-зейль и легли в

дрейф. Затем мы поставили бизань, большой и малый марсели. Мы шли на

северо-восток при юго-западном ветре. Мы укрепили швартовы к штирборту,

ослабили брасы у рей за ветром, сбрасопили под ветер и крепко притянули

булиня, закрепив их. Мы маневрировали бизанью, стараясь сохранить ветер и

поставить столько парусов, сколько могли выдержать корабельные мачты. Во

время этой бури, сопровождавшейся сильным ЗЮЗ ветром, нас отнесло, по моим

вычислениям, по крайней мере, на пятьсот лиг к востоку, так что самые старые

и опытные моряки не могли сказать, в какой части света мы находимся.

Провианта у нас было вдоволь, корабль в хорошем состоянии, экипаж совершенно

здоров, и только ограниченность запасов пресной воды внушала нам сильное

беспокойство. Мы сочли за лучшее держаться прежнего направления, нежели

отклоняться более к северу, так как при этом нас могли унести в

северо-западные области Великой Татарии или к Ледовитому морю[57].

Шестнадцатого июня 1705 года стоявший на стеньге юнга увидел землю.

Семнадцатого мы подошли к большому острову или континенту (мы не знали), на

южной стороне которого выдавалась в море коса и виднелась бухта, но слишком

мелкая, чтобы в нее мог войти корабль более ста тонн водоизмещением. Мы

бросили якорь на расстоянии лиги от этой бухты, капитан послал баркас с

десятком хорошо вооруженных людей, снабдив их сосудами для воды, если она

будет ими найдена. Я попросил у капитана позволения присоединиться к ним,

чтобы осмотреть страну и сделать открытия, какие будут в моих силах. Прибыв

к берегу, мы не нашли ни реки, ни источника и никаких признаков населения.

Поэтому матросы разбрелись по побережью в поисках пресной воды, а я

отправился один в противоположную сторону, но на расстоянии мили кругом

тянулись все те же бесплодные и скалистые места. Почувствовав усталость и не

находя ничего любопытного, я стал медленно возвращаться к бухте; море широко

открывалось передо мною, и я увидел, что наши матросы уже сели в баркас и

гребут что есть мочи по направлению к кораблю. Я уже собирался окликнуть их,

хотя это было и бесполезно, как вдруг заметил, что их энергично преследует в

море человек исполинского роста; вода едва доходила ему до колен, и он делал

огромные шаги, но так как наши успели отъехать не меньше чем на поллиги от

него и море кругом было покрыто острыми скалами, то чудовище не могло

догнать лодку. Все это мне рассказали потом, потому что в ту минуту я не

имел мужества наблюдать исход погони, но со всех ног пустился бежать по той

самой дороге, по которой теперь возвращался. Запыхавшись, я взобрался на

крутой холм, откуда мог обозреть окрестности. Земля кругом была хорошо

возделана, но меня поразила высота травы на лугах, достигавшая двадцати

футов.

Я вышел на большую дорогу - так, по крайней мере, мне казалось, хотя

для туземцев это была только тропинка, пересекавшая ячменное поле. В течение

некоторого времени я почти ничего не мог видеть по сторонам, потому что

приближалось время жатвы и ячмень был высотой футов сорок. Только через час

я достиг конца этого поля, обнесенного изгородью не менее чем в сто двадцать

футов вышины, а деревья были так велики, что я совсем не мог определить их

высоту. Чтобы попасть с этого поля на соседнее, нужно было подняться на

четыре ступени да еще перешагнуть сверху через огромный камень. Мне не по

силам было взобраться на эту лестницу, потому что каждая ступень имела шесть

футов вышины, а верхний камень - больше двадцати. Поэтому я старался найти

какую-нибудь щель в изгороди, как вдруг увидел, что с соседнего поля к

лестнице подходит исполин, такой же огромный, как и тот, который гнался за

нашим баркасом. Ростом он был с колокольню, а каждый его шаг, насколько я

мог прикинуть, равнялся десяти ярдам. Объятый ужасом и изумлением, я

поспешно убежал и спрятался в ячмене, откуда увидел, как, взобравшись на

ступеньки, великан оглянулся на соседнее поле направо и стал звать кого-то

голосом, звучавшим во много раз громче, чем наш голос в рупор; он

раздавался с такой высоты, что сначала я принял его за раскаты грома. На зов

к нему тотчас подошли семь таких же чудовищ с серпами в руках, величиной с

шесть наших кос. Эти люди были одеты беднее первого и являлись, по-видимому,

его слугами или работниками, потому что после нескольких его слов

отправились жать на то поле, где я спрятался. Я старался держаться от них

подальше, но мог двигаться лишь с большим трудом, так как в некоторых местах

расстояние между стеблями было не больше фута и я едва мог протиснуться

между ними. Тем не менее я кое-как добрался до части поля, где ячмень был

повален дождем и ветром. Здесь я не в силах был сделать ни шагу дальше:

стебли так переплелись, что не было никакой возможности пробраться между

ними, а ости поваленных колосьев были так крепки и остры, что прокалывали

мне платье и вонзались в тело. Между тем я слышал, что жнецы находятся от

меня не дальше ста ярдов. Разбитый усталостью и совершенно подавленный горем

и отчаянием, я лег в борозду и от всего сердца желал смерти. Я оплакивал

овдовевшую жену и сирот-детей. Я горько сетовал на свои безрассудство и

упрямство, толкнувшие меня на второе путешествие вопреки советам родных и

друзей. В этом расстроенном состоянии я невольно вспомнил Лилипутию, жители

которой смотрели на меня как на величайшее чудо в свете, где я был способен

тащить одной рукой весь императорский флот и совершить много других

подвигов, которые будут увековечены в летописях этой империи и покажутся

невероятными потомству, хотя они и засвидетельствованы миллионами

очевидцев. Я представил себе унижение, ожидающее меня у этого народа, где я

буду казаться таким же ничтожным существом, каким казался бы среди нас любой

лилипут. Но, без сомнения, это было еще не самое худшее из несчастий,

ожидавших меня; ведь если человеческая дикость и жестокость, как

свидетельствует наблюдение, возрастают пропорционально росту, то чего мне

было ожидать теперь, кроме печальной участи быть съеденным первым же

огромным варваром, которому случится поймать меня. Несомненно, философы

правы, утверждая, что понятия великого и малого суть понятия

относительные. Быть может, судьбе угодно будет устроить так, что и лилипуты

встретят людей, столь же малых сравнительно с ними, как они были малы по

сравнению со мной. И кто знает, быть может, в какой-нибудь отдаленной части

света существует порода смертных, превосходящих своим ростом даже этих

гигантов?

Таким размышлениям предавался я, несмотря на овладевшие мной страх и

смятение, как вдруг один из жнецов подошел на десять ярдов к борозде, в

которой я лежал; испугавшись, что при следующем его шаге я буду растоптан

или разрезан пополам серпом, я в ужасе закричал благим матом. Великан

остановился, внимательно всмотрелся под ноги и наконец заметил меня,

лежащего на земле. С минуту он наблюдал меня с тем опасливым видом, какой

бывает у нас, когда мы хотим ухватить какого-нибудь зверька так, чтобы он не

оцарапал или не укусил нас; я сам хватал иногда таким образом хорьков в

Англии. Наконец он отважился взять меня сзади за талию большим и

указательным пальцами и поднести к глазам на расстояние трех ярдов, чтобы

получше рассмотреть. Я угадал его намерение, и, к счастью, у меня достало

столько самообладания, что я решил не сопротивляться, когда он держал меня в

воздухе на высоте шестидесяти футов от земли, хотя он страшно сдавил мне

ребра, боясь, чтобы я не выскользнул из его пальцев. Я позволил себе только

поднять глаза к солнцу, умоляюще сложить руки и сказать несколько слов

смиренным и печальным тоном, подобающим положению, в котором я находился.

Ибо я все время был в страхе, что великан швырнет меня о землю, как мы

бросаем противное маленькое животное, собираясь раздавить его. Но,

благодарение моей счастливой звезде, мой голос и жесты, по-видимому,

понравились ему, и он начал рассматривать меня как диковинку, изумляясь моей

членораздельной речи, смысл которой был ему непонятен. Однако я не мог

больше удержаться от стона и слез и, повернув голову, старался

повыразительнее показать ему, что своими пальцами он причиняет мне

нестерпимую боль. По-видимому, он понял мою мимику, так как, подняв полу

камзола, осторожно положил меня туда и бегом пустился со мной к своему

хозяину - тому самому зажиточному фермеру, которого я прежде других увидел

на поле.

Фермер, получив от своего работника (как я заключил из их разговора)

все сведения обо мне, какие тот мог дать ему, взял соломинку, толщиною в

трость, и стал поднимать ею полы моего кафтана: очевидно, он полагал, что

природа одарила меня чем-то вроде оболочки. Затем он дунул на мои волосы,

чтобы лучше рассмотреть лицо. Созвав своих батраков, он спросил их (как я

потом узнал), не случалось ли им находить когда-нибудь на полях других

зверьков, похожих на меня. Затем он осторожно опустил меня на землю и

поставил на четвереньки, но я тотчас поднялся на ноги и стал расхаживать

взад и вперед, желая показать этим людям, что у меня нет ни малейшего

намерения бежать. Они сели в кружок, чтобы лучше наблюдать за моими

движениями. Я снял шляпу и сделал глубокий поклон фермеру. Затем, став на

колени, я поднял к небу глаза и руки и как можно громче произнес несколько

слов; я вынул из кармана кошелек с золотом и с видом полной покорности

вручил его хозяину. Тот принял кошелек в ладонь, поднес его к самым

глазам, чтобы увидеть, что это такое, затем несколько раз потыкал его

кончиком булавки (которую вынул у себя из рукава), но так и не понял его

назначения. Тогда я сделал знак, чтобы он положил руку на землю; затем, взяв

кошелек и открыв его, высыпал к нему на ладонь все золото. Там было шесть

испанских золотых, в четыре пистоли каждый, и двадцать или тридцать монет

помельче. Послюнив кончик мизинца, он поднял им сперва одну большую монету,

потом другую; но видно было, что он остался в полном неведении, что это за

вещицы. Он знаком приказал мне положить монеты обратно в кошелек и спрятать

кошелек в карман, что я в конце концов и сделал после неоднократных

бесплодных предложений принять от меня кошелек в подарок.

Мало-помалу фермер убедился, что имеет дело с разумным существом. Он

часто заговаривал со мною, но шум его голоса отдавался у меня в ушах подобно

шуму водяной мельницы, хотя слова произносились им достаточно внятно. Я

отвечал на разных языках как можно громче, и он часто приближал свое ухо на

два ярда ко мне, но все было напрасно, потому что мы совершенно не понимали

друг друга. Наконец фермер приказал слугам вернуться к своей работе, вынул

из кармана носовой платок, сложил его вдвое, покрыл им левую руку, которую

положил на землю ладонью вверх, и сделал мне знак взойти на нее, что было

нетрудно исполнить, так как его рука была толщиною не более фута. Я счел

благоразумным повиноваться и, чтобы не упасть, лег на платок; для большей

безопасности фермер закутал меня в него, как в одеяло, и в таком виде понес

к себе в дом. Придя туда, он кликнул свою жену и показал меня ей; но та

завизжала и попятилась, точь-в-точь как английские дамы при виде жабы или

паука. Однако, видя мое примерное поведение и полное повиновение всем знакам

ее мужа, она скоро привыкла ко мне и стала обходиться со мной очень ласково.

Был полдень, и слуга подал обед, который состоял (в соответствии со

скромной обстановкой земледельца) только из одного большого куска говядины

на блюде около двадцати четырех футов в диаметре. За стол сел фермер, его

жена, трое детей и старуха бабушка. Фермер посадил меня около себя на стол,

возвышавшийся на тридцать футов от пола. Боясь свалиться с такой высоты, я

отодвинулся подальше от края. Фермерша отрезала ломтик говядины, накрошила

хлеба на тарелку и поставила ее передо мною. Сделав ей глубокий поклон, я

вынул свою вилку и нож и начал есть, что доставило им чрезвычайное

удовольствие. Хозяйка велела служанке подать ликерную рюмочку, вместимостью

около двух галлонов, и налила в нее какого-то питья. С большим трудом я взял

рюмку обеими руками и самым почтительным образом выпил за здоровье

хозяйки, громко произнеся тост по-английски; это до такой степени рассмешило

присутствующих, что своим хохотом они едва не оглушили меня. Напиток,

напоминавший слабый сидр, был довольно приятен на вкус. Затем хозяин знаками

пригласил меня подойти к его тарелке. Проходя по столу, я споткнулся о корку

хлеба и шлепнулся носом, но не ушибся; благосклонный читатель легко поймет и

извинит мою неловкость, если примет во внимание, в каком удивлении я

пребывал все это время. Я тотчас же поднялся и, увидя, что мое падение

сильно встревожило этих добрых людей, взял шляпу (которую, как подобает

благовоспитанному человеку, держал под мышкой), помахал ею над головой и

трижды прокричал ура в знак того, что все обошлось благополучно. Но когда я

подходил к моему хозяину (так я буду называть впредь фермера), то сидевший

подле него младший сын, десятилетний шалун, схватил меня за ноги и поднял

так высоко, что у меня захватило дух. К счастью, отец выхватил меня из рук

сына и дал ему такую оплеуху, которая, наверное, сбросила бы с лошадей

целый эскадрон европейской кавалерии; он приказал мальчику выйти из-за

стола. Но, не желая оставлять в ребенке злобное к себе чувство и вспомнив,

как обыкновенно бывают жестоки наши дети к воробьям, кроликам, котятам и

щенкам, я упал на колени и, указывая пальцем на мальчика, всеми силами

старался дать понять моему хозяину, что прошу простить сына. Отец смягчился,

и мальчишка снова занял свое место. Тогда я подошел к нему и поцеловал его

руку, которую хозяин мой взял и нежно погладил ею меня.

Во время обеда к хозяйке вскочила на колени ее любимая кошка. Я услышал

позади себя сильный шум, точно десяток чулочных вязальщиков работали на

станках. Обернувшись, я увидел, что это мурлычет кошка, которую кормила и

ласкала хозяйка; судя по голове и лапе, она была, по-видимому, в три раза

больше нашего быка. Свирепый вид этого животного совсем расстроил меня,

несмотря на то что я находился на другом конце стола, на расстоянии

пятидесяти футов от него, и хозяйка крепко держала кошку, боясь, как бы она

не прыгнула и не схватила меня своими когтями. Однако мои опасения были

напрасны: хозяин поднес меня к кошке на три ярда, и она не обратила на меня

ни малейшего внимания. Мне часто приходилось слышать и во время путешествий

убедиться на опыте, что бежать или выказывать страх перед хищным животным

есть верный способ подвергнуться его преследованию или нападению, и потому в

данном опасном положении я решил не проявлять ни малейшего беспокойства.

Пять или шесть раз я бесстрашно подходил к самой морде кошки на расстояние

полуярда, и она пятилась назад, словно была больше испугана, чем я. Во время

того же обеда, как это обыкновенно бывает в деревенских домах, в комнату

вбежали три или четыре собаки, но они меньше испугали меня. Одна из них была

мастиф, величиною в четыре слона, другая - борзая, выше мастифа, но тоньше

его.

В самом конце обеда вошла кормилица с годовалым ребенком на руках,

который немедленно заметил меня и, согласно ораторскому искусству детей,

поднял такой вопль, что его, наверное, услышали бы с Лондонского моста, если

бы он находился в Челси: он принял меня за игрушку. Хозяйка, руководясь

чувством материнской нежности, взяла меня и поставила перед ребенком, и тот

тотчас же схватил меня за талию и засунул к себе в рот мою голову, где я

завопил таким благим матом, что ребенок в испуге выронил меня и я непременно

сломал бы себе шею, если бы мать не подставила свой передник. Чтобы

успокоить младенца, кормилица стала забавлять его погремушкой, которая имела

вид пустого сосуда, наполненного камнями, и была привязана канатом к поясу

ребенка. Но все было напрасно, так что оставалось последнее средство унять

его - дать ему грудь. Должен признаться, что никогда в жизни не испытывал я

такого отвращения, как при виде этой чудовищной груди, и нет предмета, с

которым бы я мог сравнить ее, чтобы дать любопытному читателю слабое

представление об ее величине, форме и цвете. Она образовывала выпуклость

вышиною в шесть футов, а по окружности была не меньше шестнадцати футов.

Сосок был величиной почти в пол моей головы; его поверхность, как и

поверхность всей груди, до того была испещрена пятнами, прыщами и

веснушками, что нельзя было себе представить более тошнотворное зрелище. Я

наблюдал его совсем вблизи, потому что кормилица, давая грудь, села

поудобнее как раз около меня. Это навело меня на некоторые размышления по

поводу нежности и белизны кожи наших английских дам, которые кажутся нам

такими красивыми только потому, что они одинакового роста с нами и их изъяны

можно видеть не иначе как в лупу, ясно показывающую, как груба, толста и

скверно окрашена самая нежная и белая кожа.

Помню, во время моего пребывания в Лилипутии мне казалось, что нет в

мире людей с таким прекрасным цветом лица, каким природа одарила эти

крошечные создания. Когда я беседовал на эту тему с одним ученым лилипутом,

моим близким другом, то он сказал мне, что мое лицо производит на него более

приятное впечатление издали, когда он смотрит на меня с земли, чем с

близкого расстояния, и откровенно признался мне, что когда я в первый раз

взял его на руки и поднес к лицу, то своим видом оно ужаснуло его. По его

словам, у меня на коже можно заметить большие отверстия, цвет ее

представляет очень неприятное сочетание разных красок, а волосы на бороде

кажутся в десять раз толще щетины кабана; между тем, позволю себе заметить,

я ничуть не безобразнее большинства моих соотечественников и, несмотря на

долгие путешествия, загорел очень мало. С другой стороны, беседуя со мной о

тамошних придворных дамах, ученый этот говорил мне, что у одной лицо покрыто

веснушками, у другой слишком велик рот, у третьей большой нос; а я ничего

этого не замечал. Конечно, эти рассуждения в достаточной мере банальны, но я

не мог удержаться от них, чтобы читатель не подумал, будто великаны, к

которым я попал, действительно очень безобразны. Напротив, я должен отдать

им справедливость и сказать, что это красивая раса; и, в частности, черты

лица моего хозяина, несмотря на то что он простой фермер, казались мне очень

правильными, когда я видел его на высоте шести - десяти футов.

После обеда хозяин ушел к работникам, наказав жене, насколько можно

было судить по его голосу и жестам, обращаться со мной позаботливее. Я очень

устал и хотел спать; заметя это, хозяйка положила меня на свою постель и

укрыла чистым белым носовым платком, который, однако, был больше и толще

паруса военного корабля.

Я проспал около двух часов, и мне снилось, что я дома в кругу семьи.

Это еще усилило мою печаль, когда я проснулся и увидел, что нахожусь один в

обширной комнате, шириною в двести или триста футов, а вышиною более

двухсот, и лежу на кровати в двадцать ярдов ширины. Моя хозяйка отправилась

по делам и заперла меня одного. Кровать возвышалась над полом на восемь

ярдов; между тем некоторые естественные потребности побуждали меня сойти на

землю. Позвать на помощь я не решался, да это было и бесполезно, потому что

мой слабый голос не мог быть услышан на громадном расстоянии, отделявшем мою

комнату от кухни, где находилась семья. Когда я пребывал в этом

затруднительном положении, две крысы взобрались по пологу на постель и стали

бегать, обнюхивая ее, взад и вперед. Одна подбежала к самому моему лицу; я в

ужасе вскочил и вынул для защиты тесак. Эти гнусные животные имели

дерзость атаковать меня с обеих сторон, и одна крыса даже уперлась передними

лапами в мой воротник; к счастью, мне удалось распороть ей брюхо, прежде чем

она успела причинить мне какой-нибудь вред. Она упала к моим ногам, а

другая, видя печальную участь товарки, обратилась в бегство, получив в спину

рану, которою я успел угостить ее, так что и она оставила за собою кровавый

след. После этого подвига я стал прохаживаться взад и вперед по кровати,

чтобы перевести дух и прийти в себя. Крысы эти были величиной с большую

дворнягу, но отличались гораздо большим проворством и лютостью, так что,

если бы, ложась спать, я снял свой тесак, они непременно растерзали бы меня

на куски и сожрали. Я измерил хвост мертвой крысы и нашел, что он равен двум

ярдам без одного дюйма. Однако у меня недостало присутствия духа сбросить

крысу с постели, где кровь все еще шла из нее; заметив в ней некоторые

признаки жизни, я сильным ударом разрубил ей шею и доконал ее.

Вскоре после этого в комнату вошла хозяйка. Увидя, что я весь

окровавлен, она поспешно бросилась ко мне и взяла меня на руки. Я указал на

убитую крысу, улыбкой и другими знаками давая ей понять, что сам я не ранен,

чему она сильно обрадовалась. Позвав служанку, она велела ей взять крысу

щипцами и выбросить за окно, а сама поставила меня на стол; тогда я показал

ей окровавленный тесак, вытер его полой кафтана и вложил в ножны. Но я

чувствовал настоятельную потребность сделать то, чего никто не мог сделать

вместо меня, и поэтому всячески старался дать понять хозяйке, что хочу

спуститься на пол. Когда это желание было исполнено, стыд помешал мне

изъясниться более наглядно, и я ограничился тем, что указывая пальцем на

дверь, поклонился несколько раз. С большим трудом добрая женщина поняла

наконец, в чем дело; взяв меня в руку, она отнесла в сад и там поставила на

землю. Отойдя ярдов на двести, я сделал знак, чтобы она не смотрела на меня,

спрятался между двумя листками щавеля и совершил свои нужды.

Надеюсь, благосклонный читатель извинит меня за то, что я останавливаю

его внимание на такого рода подробностях; однако, сколь ни незначительными

могут показаться они умам пошлым и низменным, они, несомненно, помогут

философу обогатиться новыми мыслями и применить их на благо общественное и

личное, попечение о коем являлось моей единственной целью при опубликовании

описания как настоящего, так и других моих путешествий; больше всего

заботился я в них о правде, ни сколько не стараясь блеснуть ни

образованностью, ни слогом. Все, что случилось со мной во время этого

путешествия, произвело такое глубокое впечатление на мой ум и так отчетливо

удержалось в моей памяти, что, поверяя эти события бумаге, я не мог опустить

ни одного существенного обстоятельства. Тем не менее, после внимательного

просмотра своей рукописи, я вычеркнул много мелочей, содержавшихся в

первоначальной редакции, из боязни показаться скучным и мелочным, в чем так

часто, может быть не без основания, обвиняют путешественников.


ГЛАВА II


Портрет дочери фермера. Автора отвозят в соседний город, а потом в

столицу. Подробности его путешествия


Моя хозяйка имела девятилетнюю дочь, очень развитую для своего

возраста, искусно владевшую иголкой и отлично одевавшую свою куклу. Вместе с

матерью она смастерила мне на ночь постель в колыбельке куклы; колыбелька

эта была положена в небольшой ящик из комода, а ящик поставлен на

подвешенную к потолку полку, чтобы уберечь меня от крыс. Такова была моя

постель все время, пока я жил с этими людьми, но она становилась более

удобной по мере того, как я, начав усваивать их язык, мог объяснять, что мне

нужно. Девочка была настолько сметлива, что, увидя раз или два, как я

раздеваюсь, могла и сама одевать и раздевать меня, но я никогда не

злоупотреблял ее услугами и предпочитал, чтобы она позволяла мне делать то и

другое самому. Она сшила мне семь рубашек и другое белье из самого тонкого

полотна, какое только можно было достать, но, говоря без преувеличения, это

полотно было гораздо толще нашей дерюги; она постоянно собственноручно

стирала его для меня. Она была также моей учительницей и обучила меня своему

языку: когда я пальцем указывал на какой-нибудь предмет, она называла его,

так что через несколько дней я мог попросить все, что мне было нужно. Она

отличалась прекрасным характером и была для своих лет небольшого роста -

всего около сорока футов. Она дала мне имя Грильдриг, которое утвердилось за

мной сперва в семье, а потом и во всем королевстве. Это слово означает то

же, что латинское "homunculus", итальянское "homynceletino" и английское

"mannikin". Я был обязан главным образом ей сохранением своей жизни в этой

стране. Мы никогда не разлучались во все время моего пребывания там. Я

называл ее моей Глюмдальклич, то есть нянюшкой, и заслужил бы упрек в

глубокой неблагодарности, если бы не упомянул здесь о заботах и теплой ко

мне привязанности Глюмдальклич; мне от души хотелось бы отплатить ей по

заслугам, вместо того чтобы стать невольным, но пагубным орудием постигшей

ее немилости, как я имею большие основания опасаться.

Вскоре после моего прибытия между соседями хозяина начали

распространяться слухи, что он нашел в поле странного зверька, величиной

почти со сплекнока, но по виду своему совершенно похожего на человека;

говорили, что этот зверек подражает всем действиям человека, что он как

будто даже говорит на каком-то собственном наречии и уже выучился

произносить несколько слов на их языке; что он ходит, держась прямо на двух

ногах, что он ручной, покорный, идет на зов и делает все, что ему

приказывают; что строение его очень нежное, а лицо белее, чем у дворянской

трехлетней девочки. Другой фермер, близкий сосед и большой приятель моего

хозяина, пришел к нему разведать, насколько справедливы все эти слухи. Меня

немедленно вынесли и поставили на стол, где я по команде расхаживал, вынимал

из ножен мой тесак и вкладывал его обратно, делал реверанс гостю моего

хозяина, спрашивал на его языке, как он поживает, говорил, что рад его

видеть, - словом, в точности исполнял все, чему научила меня моя нянюшка.

Чтобы лучше рассмотреть меня, фермер этот, человек старый и слабый глазами,

надел очки; взглянув на него, я не мог удержаться от смеха, ибо глаза его

казались похожими на полную луну, когда она светит в комнату в два окошка.

Домашние, поняв причину моей веселости, стали тоже смеяться, и старикан

оказался настолько глуп, что рассердился и счел себя обиженным. Он был

известен как большой скряга, и на мое несчастье эта репутация оказалась

вполне заслуженной, потому что он тут же дал моему хозяину проклятый совет

показывать меня как диковину на ярмарке в ближайшем городе, до которого было

от нашего дома полчаса езды, то есть около двадцати двух миль. Я догадался,

что затевается какое-то дурное дело, когда старик начал долго

перешептываться с хозяином, указывая по временам на меня; от страха мне

показалось даже, что я уловил и понял несколько слов. На другой день утром

моя нянюшка Глюмдальклич рассказала мне, в чем дело, искусно выведав все у

матери. Прижав меня к груди, бедная девочка заплакала от стыда и горя. Она

боялась, как бы мне не вышло какого-нибудь худа от этих грубых, неотесанных

людей, которые, беря меня на руки, могли задушить меня или причинить мне

увечье. С другой стороны, зная мою природную скромность и чувствительность в

делах чести, она предвидела, в каком я буду негодовании, если меня станут

показывать за деньги на потеху толпы. Она сказала, что ее папа и мама

обещали подарить ей Грильдрига, но она видит теперь, что они хотят поступить

с ней так же, как в прошлом году, когда подарили ягненка: как только он

откормился, его продали мяснику. Признаюсь откровенно, я был меньше огорчен

этими известиями, чем моя нянюшка. Я твердо надеялся - и эта надежда никогда

меня не покидала, - что в один прекрасный день я верну себе свободу; что же

касается позора быть выставленным напоказ как чудище, то я чувствовал себя

совершенно чужим в этой стране и полагал, что в моем несчастье никто не

вправе будет упрекнуть меня, если мне случится возвратиться в Англию, так

как даже сам король Великобритании, оказавшись на моем месте, принужден был

бы подвергнуться такому же унижению.

Послушавшись совета своего друга, мой хозяин в ближайший базарный день

повез меня в ящике в соседний город, взяв с собой и маленькую дочь, мою

нянюшку, которую он посадил на седло позади себя. Ящик был закрыт со всех

сторон; в нем была только небольшая дверца, чтобы я мог входить и выходить,

и несколько отверстий для доступа воздуха. Девочка была настолько заботлива,

что положила в ящик стеганое одеяло с кроватки своей куклы, на которое я мог

лечь. Все же эта поездка страшно растрясла и утомила меня, несмотря на то

что она продолжалась всего полчаса. Лошадь каждым своим шагом покрывала

около сорока футов и бежала такой крупной рысью, что ее движения напоминали

мне движения корабля во время бури, который то поднимается волной в гору, то

низвергается в бездну, с той только разницей, что они совершались с большей

скоростью. Сделанный нами путь приблизительно равнялся пути между Лондоном и

Сент-Олбансом[58]. Хозяин сошел с коня у гостиницы, где обычно

останавливался. Посовещавшись с содержателем гостиницы и сделав некоторые

приготовления, он нанял грультруда, то есть глашатая, чтобы объявить по

городу о необыкновенном существе, которое будут показывать в гостинице под

вывескою "Зеленого Орла"; существо это не больше сплекнока (местного очень

изящного зверька шести футов длины), всей своей внешностью похоже на

человека, умеет произносить несколько слов и проделывает разные забавные

штуки.

Меня поставили на стол в самой большой комнате гостиницы, величиной,

вероятно, в триста квадратных футов. Моя нянюшка стояла на табурете возле

самого стола, чтобы охранять меня и указывать, что я должен делать. Во

избежание толкотни хозяин впускал в комнату не более тридцати человек сразу.

По команде девочки я ходил взад и вперед по столу; она задавала мне вопросы,

которые были мне понятны, и я громко отвечал на них. Несколько раз я

обращался к присутствующим, то свидетельствуя им свое почтение, то выражая

желание снова их видеть у себя, то произнося еще и другие фразы, которые я

выучил. Я брал наперсток, наполненный вином, который Глюмдальклич дала мне

вместо рюмки, и выпивал за здоровье публики. Я вынимал тесак и размахивал

им, как показывают учителя фехтования в Англии. Моя нянюшка дала мне

соломинку, и я проделывал ею упражнения, как пикой, искусству владеть

которой меня обучали в юности. В этот день было двенадцать перемен зрителей,

и каждый раз мне приходилось сызнова повторять те же штуки, так что они

страшно надоели мне и утомили до полусмерти. Видевшие представление

передавали обо мне такие чудеса, что народ буквально ломился в гостиницу.

Оберегая свои интересы, мой хозяин не позволял никому, кроме дочери,

прикасаться ко мне, и для предупреждения опасности скамьи были отставлены

далеко от стола. Несмотря на это, какой-то школьник запустил мне в голову

орех с такой силой, что, не промахнись он, орех этот, наверное, раскроил бы

мне череп, так как величиной он был с нашу тыкву. К моему удовлетворению,

озорника поколотили и выгнали вон из залы.

Мой хозяин объявил по городу, что снова будет показывать меня в

ближайший базарный день. Тем временем он изготовил для меня более удобную

повозку, в которой я очень нуждался, так как первое путешествие и

непрерывное восьмичасовое представление до того изнурили меня, что я насилу

стоял на ногах и едва мог выговорить слово. Мне понадобилось целых три дня,

чтобы прийти в себя и восстановить свои силы, тем более что и дома я не знал

покоя, так как все соседние дворяне, на сто миль в окружности, наслышавшись

обо мне, приезжали к хозяину посмотреть на диковину. Каждый день у меня

бывало не менее тридцати человек с женами и детьми (так как страна эта густо

населена); и мой хозяин, показывая меня дома, всегда требовал плату за

полную залу, хотя бы в ней находилось только одно семейство. Таким образом,

в течение некоторого времени я почти не имел отдыха (кроме среды - их

воскресенья), несмотря на то, что меня не возили в город.

Видя, что я могу принести ему большие барыши, хозяин решил объехать со

мною все крупные города королевства. Собрав все необходимое для долгого

путешествия и сделав распоряжения по хозяйству, он простился с женой, и 17

августа 1705 года, то есть через два месяца после моего прибытия, мы

отправились в столицу, расположенную почти в центре этого государства, на

расстоянии трех тысяч миль от нашего дома. Хозяин поместил позади себя свою

дочь Глюмдальклич. Она держала меня на коленях в ящике, привязанном к ее

талии. Девочка обила стенки ящика самой мягкой материей, какую только можно

было найти, а пол устлала войлоком, поставила мне кроватку куклы, снабдила

меня бельем и всем необходимым и вообще постаралась устроить меня как можно

удобнее. Нас сопровождал один работник, ехавший за нами с багажом.

Мой хозяин собирался показывать меня во всех городах, лежавших на нашем

пути; кроме того, он удалялся иногда на пятьдесят и даже на сто миль в

сторону от дороги, в какую-нибудь деревню или к какому-нибудь знатному лицу,

если рассчитывал заработать деньги. Мы делали в день не больше ста сорока

или ста шестидесяти миль, потому что Глюмдальклич, заботясь обо мне,

жаловалась, что она устает от верховой езды. По моему желанию, она часто

вынимала меня из ящика, чтобы дать подышать свежим воздухом и показать

окрестности, но всегда крепко держала меня за помочи. Мы переправились через

пять или шесть рек, в несколько раз шире и глубже Нила и Ганга, и едва ли

нам встретился хоть один такой маленький ручеек, как Темза у Лондонского

моста. Мы были в пути десять недель, и в течение этого времени меня

показывали в восемнадцати больших городах, не считая множества деревень и

частных домов.

Двадцать пятого октября мы прибыли в столицу, называемую на тамошнем

языке Лорбрульгруд, или "Гордость Вселенной". Мой хозяин остановился на

главной улице, недалеко от королевского дворца, и выпустил афиши с точным

описанием моей особы и моих дарований. Он нанял большую залу, шириною в

триста или четыреста футов, и поставил в ней стол футов шестидесяти в

диаметре, на котором я должен был проделывать свои упражнения; стол этот

обнесен был решеткой вышиной в три фута и на таком же расстоянии от краев,

чтобы предохранить меня от падений. К общему удовлетворению и восхищению,

меня показывали по десяти раз в день. В это время я уже довольно сносно

говорил на местном языке и превосходно понимал все задаваемые мне вопросы.

Мало того, я выучил азбуку и мог читать нетрудные фразы, чем я обязан моей

Глюмдальклич, которая занималась со мной дома, а также в часы досуга во

время путешествия. При ней была в кармане книжечка немного побольше атласа

Сансона[59], заключавшая в себе краткий катехизис для девочек. По этой книге

она выучила меня азбуке и чтению.






оставить комментарий
страница5/18
Дата16.11.2011
Размер4,99 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18
отлично
  1
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

наверх